Смена ролей

Темнота рассеялась не сразу. Сукуна открыл глаза и обнаружил, что стоит на коленях на каменной дорожке. Вокруг него был сад — японский сад, каких он никогда не видел вживую, но узнал из картинок в старых книгах. Или из снов. Или из памяти, которая не была его. Сад был мёртв. Дерево в центре, когда-то, наверное, величественное, стояло с чёрными голыми ветками, тянущимися к серому небу. Каменные фонари покосились, дорожка разбита, трава выжжена. В воздухе висела тишина, плотная, почти осязаемая. И в этой тишине Сукуна услышал дыхание. Не своё — чужое. — Ты кто? — голос сорвался на рык раньше, чем он успел его сдержать. Он вскочил на ноги, сканируя пространство. Его тело гудело от чужой силы, которая вливалась в него, непослушная, чужая. — Где моя сила?! — крикнул он в пустоту. И пустота ответила. — Ты совершил ошибку. Голос был спокойным, низким, безэмоциональным. Он доносился откуда-то слева, из-за ствола мёртвого дерева. Сукуна развернулся, готовый к бою, и замер. На камне, вросшем в землю у корней дерева, сидел мужчина. Он выглядел молодым — лет на тридцать пять, не больше. Но в глазах, которые смотрели на Сукуну с выражением тяжёлой усталости, было что-то древнее. Что-то, что видело слишком много. Мужчина был одет просто: тёмная куртка на молнии, капюшон, потёртые джинсы. Его розоватые волосы были коротко стрижены, а лицо — с мягкими чертами и несколькими боевыми шрамами — казалось бы открытым, даже добрым, если бы не взгляд. Этот взгляд не был враждебным. Он был… предостерегающим. — Кто ты? — повторил Сукуна, сжимая кулаки. Мужчина медленно поднялся. Он был выше Сукуны и шире в плечах, но двигался с расслабленной грацией, которая говорила о полном контроле над телом. Сделал шаг вперёд. — Меня зовут Итадори Юдзи, — сказал он. — Ты съел мой палец. Это было глупо. Сукуна замер. — Твой палец? — Я разделил свою душу на десять частей, — спокойно пояснил Итадори. — Чтобы никто не смог воспользоваться моей силой. А ты пришёл и всё испортил. В его голосе не было злости. Только усталость. И что-то ещё — разочарование? Досада? Сукуна не мог понять. — Твоя сила… — медленно проговорил он, переваривая услышанное. — Значит, ты маг? — Был, — коротко ответил Итадори. — Давно. — И что теперь? — Сукуна сделал шаг вперёд, чувствуя, как внутри бурлит чужая энергия. — Ты будешь учить меня? Поможешь овладеть ею? Итадори посмотрел на него. Долгим, тяжёлым взглядом. — Нет, — сказал он. — Я здесь, чтобы этого не случилось. Сукуна опешил. — Что? — Эта сила не даёт свободы, — Итадори говорил ровно, без назидания, просто констатируя факт. — Она разрушает всё, к чему прикасается. Я знаю, потому что видел это своими глазами. Я потерял друзей. Учителя. Себя. Всё из-за проклятой энергии. — Это не мои проблемы, — процедил Сукуна. — Твои, — Итадори сделал ещё шаг. Теперь они стояли лицом к лицу. — Потому что теперь эта энергия в тебе. И я не позволю ей вырасти. Сукуна усмехнулся. Внутри вскипела злость — знакомая, родная. Он привык, что его сдерживают, запрещают, указывают. Но этот человек, который явился из ниоткуда и говорил о каких-то своих потерях, не имел права. — Ты не позволишь? — переспросил он, вкладывая в голос всё презрение, на которое был способен. — Кто ты такой, чтобы мне указывать? Он замахнулся, вкладывая в удар всю свою злость. Но Итадори даже не шелохнулся. Кулак прошёл сквозь него, как сквозь дым. Сукуна по инерции проскочил вперёд и едва не упал, когда Итадори легко, почти лениво, взял его за запястье и развернул к себе. Хватка была не больной, но нерасторжимой. — Здесь ты меня не достанешь, — сказал Итадори. — Мы оба сейчас — души. Или воспоминания. Или что-то среднее. А я прожил шестьдесят восемь лет и разделил себя на части. Я сильнее. Он отпустил руку. Сукуна отступил, тяжело дыша. — Зачем ты здесь? — выдавил он. — Чего ты хочешь? — Хочу, чтобы ты забыл о том, что нашёл, — ответил Итадори. — Живи своей жизнью. Не ищи другие пальцы. Не используй проклятую энергию. Стань обычным человеком. — А если я не захочу? Итадори посмотрел на него. В его глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, понимание. — Тогда я сделаю всё, чтобы ты не повторил его путь, — сказал он тихо. — Путь того, кем ты был когда-то. Сукуна замер. — Кем я был? Итадори молчал долго. Так долго, что Сукуна уже решил, что ответа не будет. — Когда-то, — наконец сказал Итадори, и в его голосе появилась странная хрипота, — ты был Королём проклятий. Самым сильным и самым жестоким существом в истории. Ты убил тысячи. Ты убил моего учителя. Ты пытался убить моих друзей. Я был твоим сосудом, а потом я тебя убил. Сукуна смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. — Ты врёшь, — выдохнул он наконец. — Я бы помнил. — Ты ничего не помнишь, — Итадори сел обратно на камень, словно разговор уже утомил его. — И это к лучшему. Тот, кем ты был, не заслуживает второго шанса. Поэтому я здесь. Чтобы этот второй шанс не превратился в ту же ошибку. Сукуна сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Ты не имеешь права решать за меня, — сказал он, и голос его дрожал от ярости. — Ты не знаешь меня. Ты знал кого-то другого. А я — это я. Итадори поднял на него глаза. В них была усталость, но не было жестокости. — Знаю, — тихо сказал он. — Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Злость. Пустоту. Желание быть сильнее, чем ты есть. Я был таким же в твоём возрасте. И это привело меня к тому, что я съел палец Короля проклятий и потерял всё. Он помолчал. — Я не враг тебе, Сукуна. Но и учителем не буду. Я здесь, чтобы сдерживать. Чтобы ты не переступил черту. И если ты переступишь — я остановлю тебя. Сукуна хотел ответить, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души, там, где жили его странные сны и непонятное чувство, что он не отсюда, что-то отозвалось. Где-то в самой глубине он знал — этот человек не врёт. — Как мне отсюда выбраться? — спросил он, отводя взгляд. — Просто проснись, — сказал Итадори. — И запомни: не ищи другие пальцы. Не используй силу. Живи своей жизнью. Сукуна закрыл глаза. Когда он открыл их снова, он лежал на полу заброшенного храма, лицом вверх, а сквозь дыру в крыше на него смотрело серое вечернее небо. Тело слушалось. Сила внутри пульсировала, непривычная, чужая. А в голове, на самой границе сознания, чувствовалось чужое присутствие — настороженное, тяжёлое, как камень на груди. Сукуна медленно сел. Потом встал и вышел из храма. Внизу, в долине, уже зажигались огни города. Голограммы рекламы плыли над крышами, равнодушные, красивые, пустые. — Я не боюсь тебя, — сказал он вслух, обращаясь к тому, кто теперь жил в его голове. — И я не буду жить, как ты скажешь. Ответа не было. Но он знал, что его услышали.