Слепок танца

             Тэхён не знал, когда именно чувство благодарности за то, что сосед оказался рядом, превратилось в нечто большее. Может, когда тот впервые рассмеялся над его шуткой так, что зажмурился, и морщинки собрались у уголков глаз. Может, когда впервые проснулся от того, что Чонгук, думая, что он спит, поправил на нём одеяло. Может, когда впервые увидел его танцующим не на сцене, а в пустом зале, в одиночестве, когда движения были не для зрителей, а только для него самого.             Он не знал, и теперь, наверное, уже никогда не узнает. Потому что теперь у Чонгука была Сора. Та, о которой он говорил с этим особым огоньком в глазах. Та, которая, по его словам, понимала его, и с которой было легко. Та, ради которой он был готов на серьёзные отношения, надолго.             Ким остановился посреди аллеи, подставив лицо дождю. Он вспомнил ту ночь на кухне и подумал: если бы он знал тогда, кем станет для него этот парень с подгоревшей яичницей, может, он сделал бы что-то иначе. Может, не позволил бы себе так сблизиться. Может, вовремя поставил бы стену обратно, пока не стало слишком поздно.             Но он не знал и теперь было слишком поздно. Только не так, как он боялся когда-то. Не потому, что Чонгук увидел что-то, что заставило его отвернуться, а потому, что он так и не нашёл в себе сил сказать то, что чувствует. И теперь тот смотрел на другую с тем же светом.             Несколько месяцев назад             В самом конце третьего курса прямо перед каникулами случилось то, чего Тэхён так ждал два года назад, но теперь уже не хотел совсем. Комендантша общежития вызвала его к себе. Это был обычный вызов — ничего страшного, но он помнит, как шёл по коридору, перебирая в голове возможные причины: может, жалоба от соседей снизу, может, проверка пожарной безопасности, может, проблемы с оплатой.             Он зашёл в её кабинет и сел на стул, который скрипнул под его весом.             — Ким Тэхён, — комендантша, женщина с усталым лицом и острым взглядом, отложила какие-то бумаги и посмотрела на него поверх очков. — У меня для вас хорошая новость. Освободилась комната на первом этаже, одноместная. Ваш сосед может переселиться туда хоть завтра, — продолжала комендантша, поправляя очки. — Я помню, вы говорили, что вам нужно пространство для работы, так что можете считать, что вопрос решён.             Она смотрела на него с лёгкой улыбкой, ожидая, видимо, благодарности, облегчения, радости. В конце концов, два года назад он чуть ли не кричал, требуя одиночества, и ненавидел этого парня, который ворвался в его пространство и сдвинул его жизнь в сторону. Тэхён же сидел и чувствовал, как внутри него всё останавливается, мысли метались, не находя опоры.             Чонгук переселится, комната станет только его, он сможет работать ночью, не боясь разбудить, раскладывать работы где захочет. Наконец-то свобода, тишина, одиночество... Можно…             Он представил пустую кровать по ту сторону комнаты. Аккуратно заправленное одеяло, которое никто не сбивает по ночам. Тишину, которую он когда-то считал единственно возможной для жизни.             Можно остаться одному.             По-настоящему одному.             Без Чонгука.             И ему стало тяжело дышать.             — Нет, — сказал он, и голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Спасибо, но уже не нужно.             Комендантша удивлённо подняла брови.             — Но вы же сами говорили...             — Мы уладили этот вопрос, — перебил молодой человек, и сам удивился тому, как легко это слово слетело с языка. — Всё в порядке.        Тэхён вышел из кабинета, ощущая на себе недоумевающий взгляд женщины, чувствуя, как колотится сердце и прижался спиной к холодной стене коридора, не понимая, что только что сделал. Он отказывался от того, о чём только и мечтал два года назад. От пространства, тишины, одиночества, которое было его защитой, его крепостью, его единственным способом быть собой. И ради чего? Ради того, чтобы продолжать жить в одной комнате с человеком, к которому он испытывает чувства, названия которым пока не находил.             Ким не хотел разбираться в этих чувствах. Не хотел раскладывать их по полочкам, давать им определения, потому что боялся — стоит только назвать вещь своим именем, она станет реальной, осязаемой, и тогда с ней придётся что-то делать. Молодой человек не хотел признаваться себе в том, что происходит. Он гнал эти мысли, заталкивал их в самый дальний угол сознания, заваливал работой, учёбой, заботами, но они возвращались. Особенно по ночам, когда комната наполнялась дыханием соседа, и это дыхание становилось единственным звуком, под который получалось заснуть.             И когда он представил, что завтра утром проснётся, а на соседней кровати будет пусто, что ему некому будет поставить вторую кружку чая, что в комнате больше никогда не будет запаха его шампуня и звука чужого дыхания в темноте... он понял, что эта крепость не защищала его, она была тюрьмой. И он не хотел в неё возвращаться.             Ким шёл обратно в комнату, и каждый шаг давался ему тяжелее предыдущего, потому что он только что сделал выбор, который не мог объяснить даже самому себе. Он знал только одно: им было хорошо вместе. Хорошо — это слово, которое можно позволить себе без страха. Им было хорошо молчать на кухне, хорошо спорить обо всём на свете, об искусстве, музыке, жизни, хорошо ходить на выставки и концерты, на вечеринки и просто гулять в парке, хорошо возвращаться в комнату и знать, что там кто-то есть. Так хорошо, что он не хотел терять это, не хотел терять… Чонгука. Даже если он поступал эгоистично, если всего лишь продлевал свои иллюзии, цепляется за то, что всё равно однажды закончится. Что рано или поздно придётся посмотреть правде в глаза.             Но не сегодня, не сейчас. Пусть хотя бы не надолго всё остаётся как есть.             Потому что, открывая дверь комнаты и видя Чонгука, который сидел на своей кровати, сосредоточенно зашнуровывая кроссовки перед тренировкой, Тэхён понял ещё кое-что. Что-то, что он пытался не замечать всю весну, все эти месяцы, проведённые рядом. Это нельзя было назвать симпатией — слишком глубоко, слишком много всего намешано. Это ещё не дотягивало до чего-то большего — во всяком случае, он убеждал себя, что не дотягивает. Но это уже и не было просто дружбой, было чем-то другим. Чем-то, что не влезало в рамки «сосед», «друг», «брат». Чем-то, что пугало его своей глубиной, своей невозможностью, своей ненужностью. Друзья не чувствуют такого укола в груди, когда встречаются взглядами в толпе.             Потому что Чонгук был его лучшим другом. И Ким знал, что переступать эту черту нельзя. Что если он скажет — всё разрушится. Что он скорее будет молчать, будет смотреть, как тот улыбается другим, делать вид, что это всё, что ему нужно, чем рискнёт тем, что у них есть.                          Он не знал тогда, что эта тишина будет стоить ему дороже, чем любые слова. Что наступит день, когда сосед посмотрит на кого-то тем же светом, которым когда-то осветил его тёмную комнату, и ему нечем будет дышать. Что он будет стоять под холодным дождём, прислонившись к стене, и думать о том, что мог бы сказать всё иначе, раньше, по-другому.             Но он не сказал, и теперь, глядя на мокрый асфальт, по которому текли грязные ручьи, Тэхён думал о том, что его иллюзии, которые так бережно продлевал, оказались хрупкими, как пересохшая глина. Достаточно было одного слова Чонгука — «Сора» — чтобы они рассыпались в прах, оставив после себя только пустоту и этот холод, который, казалось, проник в самую глубину, туда, где раньше было тепло.             Холод пронизывал всё сильнее.             Тэхён обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но она была не только от дождя. Он понял это, когда заметил, что пальцы дрожат даже, когда он сжимает их в кулаки, а мышцы предплечий сводит так, будто он пытается удержать что-то тяжёлое, что вот-вот выскользнет. Дрожь шла изнутри, откуда-то из-под рёбер, и холодный ветер только усиливал её, но не был причиной.             Молодой человек подошёл к небольшому скверику, который они с Чоном иногда пересекали по пути к метро, когда решали ехать в центр на выходные. Сейчас деревья стояли голые, мокрые ветви тянулись к небу, как пальцы утопающего. Тэхён сел на сырую скамейку, не замечая влаги на ней. Вода мгновенно пропитала ткань джинсов, прилипла к бёдрам, но он даже не поёжился. Какая разница? Он уже промок до нитки, и тело давно перестало сигнализировать о дискомфорте, словно сдалось, признав, что этот холод — теперь его новая норма.             Воспоминания нахлынули новой волной, смывая остатки сопротивления.             Несколько месяцев назад             Каникулы перед последним курсом стали испытанием, которого никто из них не ждал. Они разъехались по домам. Тэхён уехал к матери в свой маленький провинциальный городок, где даже воздух пах иначе — не так, как в общежитии, не так, как рядом с Чонгуком. Ким тогда думал, что несколько недель — это ничтожно мало, чтобы успеть соскучиться по человеку, с которым видишься каждый день. Но как же он ошибался.             Первые дни он наслаждался тишиной, маминой заботой, возможностью высыпаться. Но уже к концу первой недели поймал себя на том, что постоянно тянется к телефону. Они переписывались. Сначала редко, по делу: «как доехал», «как там мама», «чем занимаешься». Потом чаще, Чонгук присылал смешные картинки, рассказывал, как скучает по танцевальному залу, жаловался на младших племянников, которые достают его в родительском доме. Тэхён отвечал коротко, но ждал этих сообщений так, как не ждал ничего раньше.             А через неделю в одно утро проснувшись, повернулся на бок, чтобы посмотреть на соседнюю кровать, которой… не было в его комнате. И внутри что-то сжалось. Он лежал в своей кровати, которая казалась теперь слишком маленькой, и понимал: он скучает, тоска заполняла его изнутри. Не просто «хорошо бы увидеться», а сильно, до ломоты в костях. Он скучал по голосу, который по утрам бормотал что-то невнятное, пытаясь проснуться. По звуку шагов босиком по линолеуму. По запаху кофе, который Чонгук всё же научился варить — всё ещё плохо, но старательно. По тому, как тот разбрасывал вещи по комнате, когда спешит, и Ким делал вид, что его это бесит, хотя на самом деле ему нравилось собирать их и кидать в стирку, чувствуя, что о ком-то нужно заботиться. Перевернувшись на другой бок, уставился в стену. «Что со мной происходит?»             Он скучал так, как не скучал ни по кому и никогда. Это пугало его, он пытался убедить себя, что это просто привычка. Что два года жизни в одной комнате сделали своё дело, и любое нарушение ритуала вызывает дискомфорт. Что это пройдёт, как только они увидятся.             В родительском доме Чонгука происходило то же самое. Он сидел за столом, слушал бесконечные разговоры родственников, улыбался, кивал, отвечал на вопросы, и ясно понимал, что мыслями он не здесь. Он в их маленькой комнате в общежитии, заставленной скульптурами, пропахшей глиной и сыростью, смотрит, как Тэхён работает, как его длинные пальцы касаются глины, как рождается форма.             Чон рассказывал семье о Тэхёне, о том, какой он талантливый, какие удивительные скульптуры создаёт, как интересно с ним говорить об искусстве, о жизни, да обо всём. Мать слушала с лёгкой улыбкой, но в глазах её была настороженность.             — Вы так подружились, — сказала она как-то. — Прямо как братья.             «Как братья», парень кивнул, ощущая внутри протест этому слову, оно не подходило, совсем не то. Он не знал, какое слово правильное, но точно не «братья».             Тэхён ждал окончания каникул, отсчитывая дни. И когда сосед написал в их чат: «Я завтра возвращаюсь в общагу, буду около шести», — он почувствовал, как что-то внутри него расслабляется, как судорога, которая, наконец, отпускает. Ким решил вернуться в тот же день, сказав матери, что нужно готовиться к защите диплома, хотя до защиты было ещё далеко. Собрал вещи за пятнадцать минут и почти выбежал из дома, чувствуя на себе её удивлённый взгляд.             Автобус тащился медленно, останавливаясь на каждой остановке. Тэхён сидел у окна, сжимая в кармане телефон, на который так и не пришло сообщение о том, что Чонгук уже доехал. Он смотрел на мелькающие за окном серые дома, мокрые поля, встречные машины, и в голове была одна мысль: «Он уже там, он ждёт, он будет там, когда я приеду».             Молодой человек почти бегом поднялся по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Три пролёта, два поворота, длинный коридор с тусклым светом и знакомым запахом дешёвого стирального порошка. Сердце колотилось, пытаясь пробить грудную клетку, дыхание сбилось, но он не мог остановиться. Ноги сами несли его вперёд, быстрее, быстрее, ещё быстрее. Он ворвался в комнату, толкнув дверь так, что она ударилась о стену.             Чонгук сидел за столом. Он обернулся на звук, и Тэхён увидел его лицо: сначала удивлённое, потом растерянное, а потом... в его глазах появилось что-то такое, что он не мог описать словами. Будто зажглась лампочка, словно человек, который всё это время был в чёрно-белом мире, вдруг увидел цвет. В его глазах было столько радости, что это почти было похоже на счастье. Настоящее счастье, которое не спрятать, не скрыть, не замаскировать под вежливую улыбку.             — Тэхён! — Чон вскочил, опрокинув стул, и в два шага оказался рядом.             Ким не помнил, кто сделал первый шаг. Может, они бросились навстречу одновременно, потому что в следующую секунду он уже чувствовал руки соседа на своей спине, слышал его дыхание где-то у виска, чувствовал тепло его тела сквозь лёгкую куртку. Они прижимались друг к другу так крепко, что между ними не оставалось воздуха. Руки Чонгука сжимали его плечи, потом скользнули ниже, обхватили талию, притянули ещё ближе. Тэхён уткнулся носом в изгиб чужой шеи и вдохнул — тот самый запах, знакомый, близкий, от которого у него перехватывало дыхание.             — Ты вернулся, — сказал Чонгук, и голос у него был глухой, придавленный, как будто слова застревали в горле. — Я думал, ты только послезавтра.             — Я раньше, — ответил он, и его собственный голос прозвучал немного хрипло от волнения. — Я... захотел приехать пораньше.             Они стояли так, минуты. Тэхён не считал, чувствуя, как пальцы соседа медленно гладят его по спине, успокаивающе, как гладят испуганного ребёнка. И в этом движении было что-то такое, что заставляло сердце биться ещё быстрее, хотя, казалось, быстрее уже некуда.             Каждый хотел сказать многое. Как скучал, ждал, и думал об этом моменте, возвращаясь. Как считал дни до этой встречи. Как несколько раз открывал чат, чтобы написать, но не знал, с чего начать. Как чувствовал эту пустоту внутри, которую не могли заполнить ни родные, ни друзья, ни музыка, ни развлечения. Но ни один не решился произнести ни слова, потому что любые слова были бы лишними. Ни один не решился проявить чувств больше, чем позволяла их «дружба». Они стояли так посреди комнаты, обнявшись, и никто не хотел отпускать первым.             Чонгук отстранился, заглядывая в чужие глаза и улыбнулся той улыбкой, от которой у Кима всегда теплело в груди. Парень сказал что-то о том, что надо заказать еды, отметить возвращение, и предложил взять их любимую тушёную курочку , которая так нравилась им своим вкусом, большими порциями и невысокой ценой, из той кафешки рядом с общагой. Его голос звучал обычно, чуть звонко, с той интонацией, которая всегда была у него, когда он делился чем-то хорошим. Тэхён кивнул, улыбнулся в ответ, наблюдая, как сосед делает заказ в приложении, всё как обычно.             Но в тот момент, когда руки Чонгука крепко сжимали его и гладили по спине, молодой человек уже понял, что всё изменилось окончательно. И нашёл название всему, что чувствовал.             Он  влюблён.             Не просто нравится, не просто тянет, не просто «хорошо вместе». Влюблён. Так, как не был ни в кого раньше, как боялся когда-либо вообще чувствовать.             Не в того Чонгука, который был его вредным соседом, его непоседливым другом, который стал частью его жизни. А в Чонгука, который смеётся, запрокидывая голову, так, что видно родинку под губой. В Чонгука, который говорит во сне что-то неразборчивое, и Тэхён не может заснуть, потому что вслушивается в эти звуки, пытаясь угадать, что ему снится. В Чонгука, который смотрит на него в толпе и улыбается, и Тэхён чувствует это как удар всегда, каждый раз, как в первый. Для молодого человека этот момент стал началом чего-то нового и мучительного, потому что теперь он знал. И знание это было сладким и горьким одновременно.             Он лёг в ту ночь на свою кровать, повернулся на бок, чтобы видеть силуэт соседа в темноте, и понял, что всё изменилось, и назад дороги нет. Ким много думал после, когда оставался один. В те редкие часы, когда Чонгук уходил на тренировки, репетиции или встречался с друзьями, и комната снова становилась только его, но уже не той безопасной тишиной, которую он когда-то ценил. Теперь тишина была наполнена тяжёлыми мыслями, которые не отпускали. Он раскладывал свои мысли и чувства по полочкам, анализировал, пытался найти хоть малейший просвет, хоть какую-то надежду, и находил только стены. Причин было много, и все — непреодолимые.             Он абсолютно понимал всю бесперспективность своих чувств.             Они были абсурдны, смешны, похожи на желание слепить из воды скульптуру — бессмысленное, обречённое на провал с самого начала. Но чувства, которые со временем росли и крепли, не слушались голоса разума. Они жили своей жизнью, питаясь каждым взглядом, каждым случайным прикосновением, каждой улыбкой, которая была адресована ему, и он не мог это остановить.             Чонгук не знал. И, как решил Тэхён, никогда не узнает, что он — гей. Ким носил это в себе с пятнадцати лет, когда впервые понял, что смотрит на парней не так, как смотрят друзья. Научился скрывать, прятать, отводить взгляд, создавать видимость, что его не касается то, о чём говорят в раздевалке, что он просто не интересуется никем, ни девушками, ни парнями. Это было легко, ведь люди видят то, что хотят видеть.             Он не мог представить разговор с Чонгуком, не мог подобрать слов, не мог вообразить реакцию. А вдруг тот посмотрит на него так, как смотрели те школьники на несчастного парня? Вдруг в его глазах появится тот же холод, с каким отец Чонгука выбросил фотографии и вещи старшего брата? Вдруг он просто встанет и уйдёт из комнаты, из жизни, навсегда? Эта мысль была невыносима. Лучше молчать, прятать, задыхаться от невысказанного, чем потерять то, что есть.             Чонгук сам — не то, что не гей, а абсолютно точно гетеросексуален. Это Ким знал не из догадок, не из намёков — из фактов. Парень не раз делился с ним рассказами о своих романах, отношениях с девушками. Это были и короткие истории о девушках, с которыми он встречался на первом курсе, до того как переехал в общежитие, потом о свиданиях и ночных встречах. Были и те, о которых он рассказывал с лёгкой грустью, когда что-то не складывалось. Чонгук делился с другом не слишком откровенно, но достаточно, чтобы стало понятно: он любит девушек.             Однажды, где-то в конце второго курса Чон спросил о личном. Это случилось вечером, они сидели на кухне, доедая ужин, и разговор как-то сам собой свернул на отношения. Парень тогда расстался с очередной девушкой — кажется, её звали Миён, Тэхён уже не помнил точно, — и был в том состоянии, когда хочется говорить о важном, но не о себе.             — А ты? — спросил Чонгук, крутя в руках кружку. — Почему ты всё время один? Я ни разу не видел, чтобы ты с кем-то встречался. Даже не слышал, чтобы ты о ком-то говорил. Не хочешь отношений? Ну или хотя бы просто... знакомиться с кем-нибудь? Скрываешь от меня что ли?             Тэхён тогда почувствовал, как внутри всё сжимается в тугой ком. Он поставил кружку на стол, чтобы не выдать дрожь в пальцах.             — Учёба, — сказал он, и голос прозвучал ровно, спокойно, как он и хотел. — Творчество. Ты же знаешь, сколько времени уходит на учёбу? Не до отношений, да мне и так хорошо.             Чон посмотрел на него с сомнением, но не стал настаивать. А Тэхён видел в его глазах лёгкое недоумение, Чонгуку, с его открытостью и лёгкостью в общении, было трудно понять, как можно не хотеть ни с кем сближаться.             — Ну, дело твоё, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Просто... ты такой классный. У тебя есть всё: талант, внешность, характер, мне кажется, любая бы была не против… ну ты меня понял. Странно, что ты никого не ищешь.             «Я ищу», — хотел сказать Тэхён. — «Я ищу тебя глазами каждое утро, когда просыпаюсь. Я нахожу тебя каждый раз, когда вхожу в комнату. Я смотрю на тебя и понимаю, что никогда не найду того, кто мне нужен, потому что ты — единственный, кого я хочу найти».             Вместо этого он улыбнулся и пожал плечами.             — Всё успеется. Сначала диплом, потом всё остальное.             Парень кивнул, принимая ответ, и Ким выдохнул.             Он и подумать не мог о признании в своих чувствах соседу. Это было невозможно по многим причинам. Во-первых, Чонгук не знал, что Тэхён — гей, и узнавать это вот так, в контексте признания в любви, было бы слишком жестоко по отношению к нему. Во-вторых, даже если бы парень принял эту часть его, он бы не ответил взаимностью. Ким знал это так же точно, как знал, что завтра солнце встанет на востоке. Это было не предположением — это было знанием, выстроенным на месяцах наблюдений, на каждой случайной фразе, на каждом взгляде, брошенном на проходящую мимо девушку.             Но главная причина была проста – Тэхён боялся отказа, непонимания, даже брезгливости. Всё это можно было пережить, наверное, если бы оно оставалось только между ними. Он боялся разрушить то, что у них было. Боялся, что после его слов Чонгук будет смотреть на него иначе, пусть и не с ненавистью, а с жалостью или неловкостью. С постоянной мыслью: «а сейчас что он думает? А почему он на меня так смотрит? А он воспринимает это как-то иначе?» И эти мысли будут стоять между ними, как стена, которую не сломать.             Молодой человек знал это, потому что знал своего соседа, что тот не сможет делать вид, что ничего не случилось, и попытка сохранить дружбу будет ещё мучительнее, чем её потеря. Он не хотел этого, видеть, как Чонгук отстраняется, как перестаёт прикасаться к нему случайно, как перестаёт смеяться, лёжа на своей кровати и листая ленту в телефоне. Как перестаёт быть собой: расслабленным, открытым, настоящим.             Ким решил, что будет молчать всегда, любить издалека, ничего не прося и ни на что не надеясь. Что будет смотреть, как сосед однажды встретит девушку, с которой захочет быть постоянно. Как возможно, познакомит их, ведь рано или поздно это случится. Как Тэхёну придётся улыбаться и делать вид, что он счастлив за друга. Он молчал, выстраивая в голове системы защиты, учась контролировать взгляды, учась превращать желание прикоснуться в обычное дружеское похлопывание по плечу. Он быстро стал профессионалом в этом — в умении быть рядом и не показывать, как это разрывает его изнутри.             К тому же, Тэхён знал историю брата Чонгука.                          Это случилось однажды вечером, когда они прилично выпили пива. Не до состояния, когда теряешь контроль, но достаточно, чтобы языки развязались, а фильтры ослабли. Они сидели на полу в комнате, прислонившись спинами к кроватям, перед ними стояли пустые банки, и разговор шёл о семьях, о детстве, о том, как они росли. Чонгук тогда говорил о своём старшем брате. Тэхён знал, что у него есть и ещё один брат, но парень редко о нём упоминал, и в этом молчании всегда чувствовалась какая-то невысказанная тяжесть. В тот вечер она вышла наружу.             — Мой брат, — сказал Чонгук, глядя в потолок, и голос у него был странный, уставший, как у человека, который несёт что-то тяжёлое слишком долго и наконец решил поставить это на землю. — Он уехал из дома, когда мне было одиннадцать...             Он замолчал, покрутил в руках пустую банку, поставил её на пол.             — Он сказал родителям, что он… гей. И что у него есть парень, и они хотят жить вместе. И отец... я не помню точно, но сестра мне рассказывала, он выгнал его, сказал, что у него нет сына-извращенца. Мать плакала, но не заступилась. А я... — Чонгук провёл рукой по лицу, и в этом жесте было что-то болезненное, что-то от человека, который до сих пор не может простить себя. — Я был ребёнком, вообще мало что понимал, я даже не попрощался с ним тогда, он ушёл, из дома… из жизни, будто его и не было... Родители запретили о нём говорить, вспоминать, выкинули все его вещи… как будто стёрли.             Тэхён сидел, не двигаясь и не перебивая, понимая как не просто рассказать о таком. Он смотрел на профиль соседа, освещённый тусклым светом настольной лампы, и видел, как напряжены его челюсти, как сведены брови.             — А потом? — спросил он, и голос прозвучал тише, чем он хотел.             — Потом я вырос, — Чон усмехнулся, но усмешка вышла кривой, невесёлой. — Начал думать своей головой… Ну и понял, что отец был неправ. Да, в общем то, мы все были неправы. Я нашёл его, в прошлом году, через соцсети. Он живёт в Пусане с тем самым мужчиной, они все эти годы вместе и они... счастливы, мне показалось, по-настоящему. Я приезжал к ним прошлым летом. И видел, как он на него смотрит, как они разговаривают, как смеются...             Чонгук замолчал. Ким смотрел на его руки, сжатые в кулаки, лежащие на коленях, в которых угадывались горечь и обида на несправедливость.             — Я не хочу быть таким, как отец, — сказал парень, и в его голосе послышалась решимость и боль. — Не хочу ненавидеть людей за то, кого они любят. Я видел, что это делает с семьёй...  Но я всё равно не могу это принять, — сказал он, и голос дрогнул. — Не то чтобы я против геев, я не против. Я просто... когда думаю о брате, мне горько за него, понимаешь? Он ушёл, потому что выбрал кого-то, а мы для него перестали быть семьёй. Я знаю, что это не так… мы сами его выгнали, но внутри... — он постучал себя кулаком в грудь, — ведь такие отношения… они неправильные, так ведь… и они разрушают семьи.. жизни ломают… согласен?             Молодой человек сидел, слушал и чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он знал эту горечь, чувство потери, которое не проходит, даже когда умом понимаешь, что виноват не тот, кого потерял. Знал эту обречённость в голосе человека, который хочет быть лучше, но не может перешагнуть через то, что заложено в него с детства. Чон не был настроен к геям враждебно. Он не кричал о том, что это грех или болезнь, не презирал, не осуждал. Но горечь от потери брата жила в его душе. Ощущение неправильности таких отношений было не его моральной позицией, а незаживающей раной, которая болела каждый раз, когда он думал о том, что его семья распалась из-за того, что кто-то полюбил не того, кого надо.             И Тэхён понял в тот момент, что его тайна — это не просто его личное дело. Это бомба замедленного действия, которая, если взорвётся — ранит не только его, она ранит Чонгука. Заставит его снова пережить ту боль, ту потерю, то чувство расколотой семьи, выбирать между тем, что он говорит рационально, и тем, что он чувствует глубоко внутри. Ким не мог этого сделать — стать для Чонгука напоминанием о той трещине, которая прошла через его семью и так и не заросла до конца. Поэтому он молчал, и собирался молчать дальше.