6.
31 марта 2026 г., 15:34
Тэхён сидел на скамейке долго, пока его не начало сильно трясти. Вокруг была темнота, размытая жёлтыми пятнами фонарей, и дождь, который, казалось, шёл уже целую вечность. Голова была тяжёлой, мысли путались, налипали друг на друга, как мокрая листва на подошвы. Он попытался встать, но ноги не слушались — они стали чужими, ватными, не способными держать вес собственного тела.
Дождь шёл всё сильнее. Тэхён не чувствовал лица, вода стекала по щекам, по шее, затекала за воротник, но он уже не понимал, где кончается дождь и начинается что-то другое. Он был мокрым насквозь — куртка промокла до такой степени, что ткань стала тяжёлой, липла к телу, не спасая от холода. Но он не хотел возвращаться сейчас.
Молодой человек сидел, глядя на расплывающиеся лужи, в которых отражался свет фонарей, и перед его глазами вновь и вновь проносились отрывки их жизни. Чонгук, который впервые улыбнулся ему на кухне, не скрывая уязвимости. Чонгук, который читал вслух глупые новости, когда он не мог открыть глаза. Чонгук, который обнял его так крепко, что слова застряли в горле, и в этом объятии было всё, чего так хотелось, но чего никогда не сможет получить.
Он боялся себя, своих чувств, которые стали слишком большими, слишком громкими, чтобы их можно было дальше игнорировать. Боялся того, что однажды, в какой-то момент слабости, когда сосед будет смотреть на него своими доверчивыми глазами и улыбаться, он не сможет сдержаться и скажет — разрушив всё.
Тэхён сидел, сжавшись в комок, и думал о том, что самое страшное в его положении — не то, что он один. Не то, что он никогда не сможет быть с тем, кого любит. Самое страшное — это тишина, в которой он живёт. Эта постоянная, изматывающая необходимость молчать, когда хочется кричать; скрывать, когда хочется показать; отворачиваться, когда хочется смотреть вечно. И он не знал, сколько ещё сможет так.
Тэхён жил в этой тишине с тех пор, как впервые понял, кто он есть. Это случилось в пятнадцать лет, в школьном спортзале, когда одноклассник, задира и красавчик, снял футболку после баскетбола. Подросток тогда смотрел на него и вдруг почувствовал, как кровь приливает к лицу, а взгляд приклеивается к чужому телу, не в силах оторваться. В груди разлилось что-то пугающее, потому что он знал, что так смотрят на тех, кто нравится. Только нравиться ему должен был не парень, с которым они вместе гоняли мяч на физре. Он испугался тогда так, что несколько дней ходил сам не свой, перепроверял себя, искал в интернете ответы, натыкался на форумы, где обсуждали «это», и каждый раз закрывал браузер, чувствуя, как горят щёки, а в груди появляется тяжесть, которую невозможно выдохнуть.
В шестнадцать он решил, что это можно исправить, если попробовать как все. В их маленьком провинциальном городке, где все знают всех, об отношениях парня с парнем не могло быть и речи, немыслимо. В классе была девочка тихая, с красивыми глазами, которая смотрела на него на всех переменах с таким обожанием, что Тэхёну становилось неловко. Она первой подошла к нему после того, как он вылепил из пластилина портрет учительницы, и сказала, что у него золотые руки. Подросток тогда подумал: может, если попробовать быть с ней, всё встанет на свои места. Может, это просто ошибка, которая сама собой исправится, если делать всё правильно.
Они встречались недолго, месяца три. Он водил её в кино, держал за руку на переменах, один раз даже поцеловал под фонарём, когда провожал домой, и почувствовал… ничего. Губы были мягкими, да пожалуй, даже приятными, но внутри ничего не откликалось. Не было ни бабочек в животе, ни учащённого пульса, ни того горячего волнения, которое он чувствовал, когда случайно встречался взглядом с одноклассником в коридоре. Она была хорошей, терпеливой, не давила, не спрашивала, просто ждала, но он не мог дать ей того, чего она хотела. Они расстались спокойно, без скандала, и остались друзьями.
На первом курсе, когда он, наконец, перестал убегать от себя и переехал в большой город, случились его первые отношения с парнем. Старше на три года, с факультета дизайна. Они познакомились в университетском кафе, разговорились о выставке, и он пригласил Тэхёна сходить вместе. Ким тогда чувствовал себя так, будто делает что-то запрещённое и одновременно правильное, будто наконец-то разрешил себе дышать полной грудью после долгих лет, проведённых под водой. С тем первым парнем они впервые оказались в постели через месяц после знакомства. Тэхён тогда ещё почти ничего не знал, многого боялся, но в самой близости, в том, как распределялись роли, кто ведёт, всё сложилось само собой, без попыток подстроиться. Он просто в какой-то момент понял, что двигаться в одном направлении, чувствовать под руками чужое тело, задавать ритм для него естественнее, чем быть ведомым. Это было открытием, которое он сделал о себе, и всё встало на свои места. Они экспериментировали, пробовали разное, но чем дальше, тем яснее Тэхён видел, как ему комфортно, и к концу их недолгого романа он уже знал это о себе твёрдо, и впоследствии, с другими партнёрами, никогда не изменял своим предпочтениям. Это было единственное, в чём он позволял себе не сомневаться.
Но отношения продлились недолго. Парень хотел большего — больше времени, больше внимания, больше погружённости друг в друга. Он хотел, чтобы Тэхён оставался на ночь, чтобы они завтракали вместе, чтобы он пропускал занятия, когда партнёру хотелось побыть вдвоём. А Ким не мог, ему нужно было одиночество, чтобы работать, чтобы глина слушалась, чтобы мысли не расползались. Он не был влюблён, по крайней мере, не настолько, чтобы жертвовать своим уединением, которое выстраивал годами, как стену вокруг себя. Они расстались быстро и без сожалений.
После этого было ещё несколько попыток, парни, с которыми он знакомился на встречах студентов-художников, в барах, через общих знакомых. Но всё заканчивалось одинаково: ему было тесно, не хватало воздуха, он чувствовал, что не может дать того, что от него ждут. А врать и притворяться, что он хочет большего, когда на самом деле ему хватало нескольких часов, чтобы сбросить напряжение и вернуться к работе, он уже устал. Со временем молодой человек перестал искать отношений. Убедил себя, что сейчас не время, что нужно сосредоточиться на учёбе, на скульптуре, на дипломе, что всему своё место и своё время. И это было удобно: спрятаться за работой, за маской человека, которому просто некогда, который слишком погружён в своё искусство, чтобы отвлекаться на романы. Однокурсники привыкли, перестали спрашивать, принимали его странность как данность. Тэхён научился быть тем, кого не трогают, кого не пытаются втянуть в разговоры о личном. Это было безопасно, привычно, та самая тишина, в которой он научился жить.
Но тело требовало своего, физическое напряжение накапливалось, особенно в периоды, когда работа не шла, когда пальцы не могли найти нужную форму, когда ночи становились слишком длинными, а мысли — слишком тревожными. Тогда появился Джихун. Они познакомились в конце первого курса, на совместном показе работ студентов художественного и театрального факультетов. Парень был старше на год, играл в экспериментальных постановках, и смотрел на мир с такой лёгкой отстранённостью, что Тэхён сразу понял: этот человек не будет требовать много. Они переспали в ту же ночь, а утром Джихун, провожая нового знакомого в коридоре, сказал: «Слушай, мне было… очень хорошо с тобой сегодня. Я просто… не ищу ничего серьёзного сейчас, не ищу отношений. Но если ты… не против иногда встречаться, я был бы согласен… без обязательств… Напиши, если что, и я без обид, если нет». Они обменялись контактами.
Для Кима это было почти идеально.
У них не было отношений, не было повода для обычного общения, не было даже дружбы. Им не нужно было писать «как дела» или «давай увидимся», никаких лишних церемоний. Просто иногда, раз в месяц или реже, кто-то из них объявлялся, когда чувствовал, что хочет встречи. Чаще всего встречались у Джихуна: тот жил один в маленькой студии на окраине, где стены были увешаны афишами, а на кухне всегда стояла начатая бутылка вина, которую никто не допивал. Тэхён приезжал вечером, уходил под утро, их общение сводилось к минимуму, только то, что нужно, чтобы не чувствовать себя животными. «Как работа?» — «Нормально». «У тебя холодные пальцы». — «Я знаю». Они были обычными людьми, просто у каждого было своё, и никому не хотелось делать из этого историю.
Джихун всегда оказывался готов к их встречам, даже если они договаривались спонтанно. Он встречал его уже после душа, обычно в халате, с расслабленным телом. Молодому человеку не нужно было ничего придумывать, ухаживать, оказывать знаки внимания, ни настраивать, ни создавать атмосферу, он мог просто приехать. У них был негласный договор: никаких отношений, никаких обязательств, только чистое удобство. Каждый получал своё, и оба оставались довольны.
В этом было странное облегчение: Джихун был почти единственным человеком, перед которым Киму не нужно было ничего изображать. Не нужно было объяснять, почему он не хочет остаться на завтрак, почему не спрашивает о спектаклях, почему уходит, не прощаясь. Они оба знали правила, оба их соблюдали. Но даже в этих редких встречах Тэхён чувствовал, как внутри разрастается что-то, чему он не давал названия. Не то чтобы ему хотелось большего, сама мысль о том, чтобы впустить кого-то в свою жизнь по-настоящему, вызывала почти тревогу. Просто… со временем эти встречи стали оставлять странный привкус. Будто он пытался утолить жажду солёной водой, вроде и влага, а сухость только усиливается.
Когда в его комнате и его жизни появился Чонгук, Тэхён сначала воспринял это как катастрофу. Сосед казался громким, навязчивым, раздражал просто своим присутствием и смотрел на Тэхёна так, будто тот был какой-то диковинной зверушкой. Они почти не разговаривали, только короткие колкости, и Тэхён злился на навязанное соседство, на то, что его привычное одиночество разрушили, на этого парня с вечной улыбкой, которая раздражала больше всего. Злость копилась, и она требовала выхода.
В те месяцы он стал чаще писать Джихуну, бывало даже раз в неделю, но определённо чаще, чем раньше. Тот, как всегда, встречал его готовым, не задавал лишних вопросов. В его студии Тэхён мог наконец выдохнуть, сбросить накопившееся раздражение, которое копилось от постоянного присутствия чужого человека в его пространстве. Потом всё изменилось — они с Чонгуком начали общаться всё чаще, и та злоба ушла, сменившись чем-то другим. Ким перестал нуждаться в том, чтобы сбегать из комнаты. Он замечал, что встречи с партнёром становятся всё реже: сначала раз в две недели, потом раз в месяц, а потом понимал, что прошло уже два месяца, а он даже не вспоминал о том, что пора бы написать.
Они виделись ещё пару раз после этого, скорее по инерции, или по привычке, чем по необходимости. Но Ким чувствовал, что внутри больше нет той тянущей пустоты, которую раньше приходилось чем-то затыкать. Чонгук заполнял собой пространство иначе, не так, как это делали другие, просто существуя рядом. И Тэхёну вдруг перестало хотеться куда-то бежать.
Когда Джихун впервые за всё время их знакомства написал более длинный текст: «Я, кажется, встретил кое-кого и у нас возможно всё получится, мы не сможем больше видеться, извини», Тэхён прочитал сообщение и почувствовал… облегчение. Не было ревности, обиды, а странное освобождение, будто кто-то щёлкнул замком, который он сам не решался открыть. Он попрощался, поблагодарив и пожелав счастья. Они не были влюбленными, но были любовниками, теми, кто принимал друг друга без прекрас и лишней наигранности. Увидев, что сообщение прочитано, он удалил контакт и понял, что в последний раз они виделись почти четыре месяца назад. Молодой человек даже не заметил, как перестал нуждаться в этом.
За те два года, что они дружили с Чонгуком, Тэхён ни разу не искал встреч на стороне после того, как перестал видеть в соседе врага. А потом постепенно к нему пришло понимание своих чувств, и всё встало на свои места. С того момента Ким считал невозможным быть с кем-то ещё. Не то чтобы у него была иллюзия, что сосед может ответить, просто внутри не осталось места для кого-то другого, даже физически. Всё это время он слышал от Чонгука рассказы о девушках, с которыми тот встречался, о свиданиях, о том, как здорово провёл время. Иногда парень возвращался под утро, иногда уходил на выходные, и Ким оставался один в их комнате, слушая тишину и учась жить с тем, чего у него никогда не будет.
И вот теперь, когда Чонгук смотрел на другую тем светом, который Тэхён так хотел бы видеть обращённым только на себя, эта тишина стала невыносимой. Вся его жизнь, выстроенная на умении молчать о себе, на привычке прятать то, что нельзя показывать, на бесконечном беге от собственных чувств, всё это вдруг обернулось против него. Он сидел под дождём, чувствуя, как холод проникает под кожу, в мышцы, в кости, и думал о том, что вся его жизнь — это одно большое молчание. Молчание о том, кто он есть, о том, что чувствует, о том, что разрывает его изнутри каждый раз, когда сосед произносит имя Соры с той лёгкой, рассеянной улыбкой, от которой у Тэхёна темнеет в глазах. И он не знал, сколько ещё сможет так. Не знал, как долго можно дышать через раз, смотреть и не видеть, быть рядом и не позволять себе протянуть руку. Не знал, когда эта тишина, которую он сам выбрал, перестанет быть защитой и станет тем, что его задушит. Молодой человек понял, что больше не может делать вид, что ему достаточно просто быть рядом.
Тэхён вдруг осознал, почему сейчас больно так, как не было раньше. У Чонгука и до Соры были девушки: короткие романы, мимолётные увлечения, о которых он рассказывал между делом, с улыбкой человека, который ещё не решил, стоит ли воспринимать всё всерьёз. Ким тогда слушал, кивал, делал вид, что ему всё равно, и это получалось потому что он сам ещё не до конца понимал, что с ним происходит, потому что чувства только нащупывали форму, не обретя ещё того веса, который приходит с пониманием. А теперь это осознание пришло. Несколько месяцев назад, когда он стоял в дверях их комнаты, прижимаясь к Чонгуку после каникул, он назвал всё своими именами, и с тех пор каждое слово о другой девушке стало резать по живому.
Но сегодня он услышал в голосе соседа то, чего не слышал раньше: не лёгкое «вот, интересная девушка, посмотрим, что выйдет», а взвешенное, почти осязаемое «это может быть серьёзно». Тэхён понял это по паузам, по тому, как Чонгук подбирал слова, как говорил о Соре не с тем привычным азартом, а с какой-то новой осторожностью человека, который боится спугнуть то, что для него вдруг стало важным. И знание, что на этот раз всё иначе, что Чон готов строить, планировать, оставаться, ударило сильнее, чем любая из его прошлых мимолётных влюблённостей. Потому что раньше он мог думать: «пройдёт». А теперь понимал, что это останется.
Тэхён поднялся со скамейки, куртка, которая должна была хоть немного защищать от холода, превратилась в мокрую тряпку, прилипшую к телу. Джинсы отяжелели, набрали воды, и каждое движение давалось с усилием, как будто он передвигался не по асфальту, а по дну реки, но нужно было возвращаться. Нужно было придумать правдоподобную историю о том, куда он пропал. Нужно было завтра проснуться и смотреть на соседа, который, скорее всего, снова будет говорить о своей девушке. Нужно было научиться делать это так, чтобы ни один мускул на лице не выдал того, что сейчас разворачивалось у него внутри.
Сделал первый шаг, потом второй, ноги двигались медленно, неуверенно, как у человека, который учится ходить заново, вынося его обратно к фонарям, к мокрым веткам, к дороге, которая вела в общежитие. Он побрёл обратно в свою комнату, надеясь, что парень уже спит.
Чонгук не спал, он метался по комнате из угла в угол, не зная, что делать. Когда Тэхён выбежал, сказав что-то про срочную встречу, бросив недоеденный ужин, он сразу понял, что это неправда. Слишком резким был этот рывок, слишком быстрыми движения, слишком громким звук захлопнувшейся двери. Он знал Тэхёна, как тот двигается, когда спокоен. Знал, как дышит, когда ему комфортно. И то, что он увидел в эти несколько секунд, было побегом.
Но почему?
Парень прокручивал в голове их разговор снова и снова, пытаясь найти ту точку, где всё пошло не так. Он рассказал о Соре, о том, что они уже почти месяц вместе, о том, что это возможно серьёзно. Тэхён тогда... что он сделал? Кажется, улыбнулся? Или нет… Чонгук остановился посреди комнаты, зажмурился, пытаясь восстановить картинку. Тэхён сидел напротив, слушал, не перебивая, а когда он закончил, тот сжал губы в тонкую линию, точно не улыбнулся. Сжал губы, как будто сдерживал что-то, что пыталось вырваться наружу.
«Ну, круто, чё, я… рад за тебя… друг», — сказал он тогда, и вроде бы слова обычные, даже правильные, но что-то в них не сходилось. Как картина, где все линии на месте, но перспектива сбита, и поэтому изображение выглядит плоским, мёртвым. Сейчас Чонгук всё более ясно вспоминал, как Тэхён, побледнел, перед тем как выскочил за дверь, и ему стало не по себе. Он ведь всего лишь рассказывал о девушке, о своих, в общем-то, обычных отношениях, и видел, как в глазах соседа что-то погасло. Это длилось долю секунды, но Чонгук, привыкший считывать эмоции других, чтобы под них подстроиться, это заметил.
А потом Тэхён вспомнил о встрече, о друге, который якобы ждал. Парень даже не успел ничего спросить, только смотрел, как тот схватил тонкую куртку, хотя за окном был ноябрь и явно собирался дождь. Он хотел его остановить, слова уже сформировались где-то в горле — «подожди, на улице холодно», «может, не надо?», «давай я с тобой?». Но они застряли, не дойдя до губ, потому что он не знал, имеет ли право их произносить. Не знал, какие именно слова подобрать, чтобы остановить человека, который явно хотел уйти.
И теперь он ходил по комнате, сжимая и разжимая кулаки, чувствуя, как внутри нарастает страх. Чон пытался успокоить нервы: ну, встреча и встреча, что такого то, но время уже прошло много: час, два, три, а Тэхён не возвращался.
Его собственные мысли, словно насмехаясь, уносили его в прошлое.
Несколько месяцев назад
Он вспомнил, как в начале четвёртого курса в его группу пришла новенькая девушка — Хан Сора. Девушка перевелась из другого университета, талантливая танцовщица, о которой преподаватели говорили с придыханием. Ей было двадцать три, за плечами уже несколько побед на конкурсах и репутация человека, с которым трудно, но результаты стоят усилий.
Её представили на первой же репетиции — высокая, гибкая, с идеальной осанкой и взглядом, который ощущался как прикосновение. Она была талантлива, это видели все. Пластика, музыкальность, способность схватывать движения с первого показа, таких танцовщиц в их группе было немного. Чонгук впервые увидел её в танцевальном зале у станка. Длинные волосы стянуты в тугой пучок, глаза тёмные, цепкие, губы обведены чётким контуром, она была очень красивая. Не прошло и месяца, как их поставили в пару для подготовки выпускного танца. Преподаватель сказал, что у них похожая энергетика, что они будут смотреться органично.
Сначала Чонгуку не было с ней легко, но было интересно. Девушка была требовательна, но не только к нему, ко всем и к себе в первую очередь. Она не прощала ошибок, заставляла повторять связки до тех пор, пока движения не становились идеальными. Это подстёгивало, парень привык быть лучшим, но рядом с ней приходилось доказывать это каждый день. Они репетировали по восемь часов, падали от усталости, сидели на холодном полу, растирая затёкшие мышцы, и результат впечатлял даже скептически настроенных преподавателей. Танец, который они создавали, обещал стать событием выпускного концерта.
Со временем у Чонгука появилось странное чувство лёгкости общения, которая рождалась не из расслабленности, а из общего ритма жизни, из совпадения требований. Да, Сора была требовательна, но когда что-то получалось, она улыбалась, расцветая, излучая уверенность и счастье, и от этого хотелось работать ещё больше.
Но постепенно что-то в их отношениях стало меняться. Сначала это были мелочи, которые можно было не заметить или истолковать как обычную дружескую заботу. Девушка начала приносить ему кофе на репетиции — всегда американо с одним сахаром, как он любил, хотя он не помнил, чтобы просил её об этом. Она запоминала его вкусы, его привычки, то, как он предпочитает разминаться перед сложными связками. Она стала дожидаться его после занятий, когда раньше уходила сразу, ссылаясь на дела. Их прогулки от корпуса до метро, которые раньше были короткими и заканчивались быстрым прощанием на ступенях, теперь растягивались. Сора находила причины задержаться: показать новое место, где делают лучший рамен в этом районе, зайти в магазин за чем-то, что ей вдруг понадобилось, постоять на мосту, глядя на вечерние огни.
Однажды после репетиции они остались в зале вдвоём. Девушка разминала спину у станка, Чонгук сидел на полу, стягивая обувь, и усталость после шести часов движений разлилась по телу тягучей тяжестью. Сора подошла, села рядом, и они молча смотрели на своё отражение в зеркальной стене — две фигуры в мокрых от пота футболках, растрёпанные, но удовлетворённые тем, что сегодня удалось сделать.
Она потянулась, потёрла шею, и Чонгук заметил, как напряжены её плечи.
— Давай, — сказал он, сам не зная, зачем это предлагает. — Повернись.
Она послушно развернулась, подставив спину. Его пальцы нащупали узлы напряжённых мышц, начали медленно разминать, и Сора выдохнула с облегчением, откинув голову назад. Её затылок коснулся его плеча, и она осталась в этом положении, не отстраняясь. Чонгук чувствовал тепло её тела сквозь тонкую ткань, видел, как её ресницы опущены, как губы чуть приоткрыты. Она повернула голову, и её ровное дыхание коснулось его шеи.
Он должен был отодвинуться, закончить массаж, сказать что-то про усталость и подняться. Но его пальцы замерли на её плечах, не решаясь ни продолжить, ни остановиться. Девушка медленно открыла глаза и посмотрела на него в зеркальном отражении. В её взгляде не было вопроса, а только ожидание, без капли сомнения в том, что произойдёт дальше.
Чонгук убрал руки, встал, потянулся за сумкой, сказал что-то про завтрашнюю репетицию. Сора поднялась следом, не торопясь, и они вышли из зала вместе, но атмосфера между ними стала другой. Наполненной тем, что ни один из них пока не решался произнести вслух, но это уже висело в воздухе, осязаемое, как запах грозы перед первыми каплями.
Парень не мог не понимать, что происходит: партнёр по танцам была бы не против перейти от чисто партнёрских, приятельских отношений к чему-то более личному. Она не скрывала своей симпатии, и её знаки внимания были достаточно ясными для любого, кто не хотел закрывать на них глаза. Он и не закрывал, ему было приятно, льстило, если честно. Внимание такой девушки грело самолюбие. Сора была из тех, кто знает себе цену, и если она выбрала его, это что-то значило.
Он думал об этом, когда возвращался в общежитие после репетиций, когда сидел на своей кровати, глядя, как Тэхён работает за столом. Думал, когда засыпал, и в голове прокручивались движения, которые они разучивали, и её руки, скользящие по его плечам, талии, спине. Потому что в танце их тела соприкасались постоянно, и Чонгук помнил эти прикосновения, тепло её ладоней, ощущение мышц под пальцами, то, как она выгибалась в поддержках, полностью доверяя ему. Иногда, уже лёжа в темноте, он позволял своим мыслям уходить дальше. Представлял, как это было бы — остаться с ней наедине не в танцевальном зале, а в другом месте. Как бы она смотрела на него, если бы между ними не было станка и хореографии, только они вдвоём. Фантазии были яркими, живыми, и тело откликалось на них так, как должно.
Сора привлекала его, в этом не было сомнений. Она была красива, умна, интересна в общении, у них были общие цели, общее понимание того, что значит отдавать себя танцу без остатка. Любой на его месте даже не задумывался бы. Они оба свободны, молоды, подходят друг другу по всем параметрам, которые обычно принимают в расчёт, когда речь заходит о паре. Всё было правильно, всё складывалось. И где-то год назад, а может, даже и пару месяцев, Чонгук не колебался бы ни секунды. Он окунулся бы в этот роман с головой, наслаждаясь каждой минутой, каждой улыбкой, каждым прикосновением. Он сделал бы то, что делал всегда, — подстроился бы, отзеркалил, стал тем, кого от него ждут, и получил бы удовольствие от процесса, потому что он был хорош в этом. В умении быть удобным, правильным, тем, с кем легко.
Но сейчас что-то его останавливало. Это было странное чувство, которое он не мог объяснить, что-то скребло внутри. Непонятное ощущение, похожее на зуд под кожей, который не можешь унять, потому что не знаешь, где именно чешется. Будто он делает что-то, чего делать не должен. Будто переступает черту, за которой стоит что-то, что ему дороже, чем он готов признать. Не то чтобы он не хотел отношений с Сорой — он хотел, наверное. Или думал, что хочет, но каждый раз, когда Чонгук представлял, что скажет ей «да», что они станут парой, что это будет официально, серьёзно, возможно надолго, внутри появлялся какой-то неправильный осадок. Будто он собирался сделать что-то, что нарушит негласный договор, о существовании которого он даже не подозревал.
Чувство было похоже на предательство. Но предательство по отношению к кому? Ведь он свободен, у него никого нет. Никаких обязательств, никаких обещаний, никаких связей, кроме... Тэхёна. Эта мысль пришла неожиданно, и парень отмёл её так быстро и так решительно, что сам испугался этой поспешности. Ким здесь ни при чём. Тэхён — друг, лучший друг, человек, с которым он делит комнату и жизнь уже почти два года. Какую связь его личные отношения имеют с Тэхёном? Они не связаны, не обязаны друг другу отчётами, у каждого своя жизнь. Парень имеет полное право встречаться с кем захочет, и Тэхён — так же. И если сосед предпочитает одиночество и работу, это его выбор, который не должен влиять на выбор Чонгука. Он убедил себя в этом, или почти убедил.
Их отношения с Сорой начались постепенно, как замедленная съёмка цветка, который раскрывается лепесток за лепестком, и ты не можешь сказать точно, в какой именно момент бутон превратился в распустившийся цветок. Чонгук начал отвечать на её знаки внимания, пусть и не явно, не напористо, но достаточно, чтобы она поняла, что он не против. Он задерживался после репетиций, чтобы поболтать о том, о сём. Сам предлагал зайти в кафе по пути к метро. Приносил ей воду без напоминаний, настраивал музыку, когда она была занята растяжкой. Он проявлял галантность в мелочах, которые для него самого были почти естественными, но в контексте их общения приобретали другой смысл: пропускал её вперёд в дверях, подавал руку, когда нужно было спуститься с высокого порога, запомнил, что она не любит острую пищу, и выбирал блюда соответственно.
Они стали гулять после репетиций. Сначала просто шли вместе до метро, потом девушка предлагала пройтись по парку, потому что вечер хороший, потому что ногам нужно остыть после тренировки, потому что просто так. Парень соглашался, и они бродили по аллеям, говорили о танцах, о планах, о том, куда пойти работать после выпуска, о конкурсах, на которые ещё можно успеть. Разговор протекал легко, без пауз, которые приходилось бы заполнять. Сора была остроумна, иронична, её мнения не всегда совпадали с его, но спорить с ней было интересно: она не обижалась, не переходила на личности, просто отстаивала свою позицию с холодной логикой, которую Чонгук не мог не уважать.
Пару раз они сходили в кино, в небольшой театр, куда Сора достала билеты через знакомых. Чонгук чувствовал себя... нормально, комфортно, спокойно, приятно. Не было той лихорадочной радости, от которой перехватывает дыхание, не было ощущения, что мир сейчас перевернётся. Но он уже давно научился не ждать от жизни переворотов. Спокойное течение, предсказуемость, уверенность в завтрашнем дне — разве это не то, к чему стоит стремиться?
Девушка нравилась ему, в ней было то, что он ценил: собранность, целеустремлённость, умение не тратить время на пустую болтовню. Она знала, чего хочет, и шла к этому, не оглядываясь. Чон уважал таких людей, потому что сам не всегда мог позволить себе эту роскошь — быть настолько определённым. И в этом смысле Сора была для него не просто партнёра по танцам, а чем-то вроде ориентира: с ней можно было не сомневаться, не метаться, не бояться сделать не тот выбор. Она сама делала выбор, и её выбором был он.
Почти через месяц их общения случился первый поцелуй. Это произошло после репетиции, которая тянулась бесконечно. Связка не давалась, снова и снова они проходили один и тот же фрагмент, и каждый раз что-то шло не так: Сора чуть запаздывала с поворотом, Чонгук не успевал подхватить её в поддержке, их дыхание сбивалось, и ритм ломался. Они уже измотали себя до предела, мышцы дрожали, на лбах выступила испарина, футболки промокли насквозь. Чонгук чувствовал запах собственного пота, смешанный с её парфюмом, который становился резче, когда она разгорячённо дышала. Они стояли в центре зала, глядя друг на друга, и в глазах у обоих читалось одно и то же: мы не можем это оставить, мы должны сделать правильно.
И в какой-то момент парень не понял, что именно изменилось, может, музыка заиграла по-другому, может, они просто перестали думать, но движения пошли сами. Не контролируя, не анализируя, не исправляя. Тела вспомнили то, что было заучено до автоматизма, и понеслись по связке, как по течению. Поворот, поддержка, шаг, разворот, её рука на его плече, его ладонь на её талии, их взгляды, встретившиеся в тот самый момент, когда музыка затихла, оставляя после себя только тяжёлое дыхание и тишину.
Они стояли, сцепившись в финальной позе, и смотрели друг на друга. В чужих глазах Чонгук увидел удовлетворение, которое бывает, когда наконец получаешь то, к чему шёл долго и трудно. Но там было что-то ещё, что-то, от чего у него перехватило дыхание сильнее, чем от танца, это было желание. Она потянулась к нему первой, или он сам наклонился, этого парень уже бы не смог уточнить. Их губы встретились, и поцелуй был жадным, глубоким, каким-то отчаянным, будто они оба ждали этого момента дольше, чем готовы были признать. Руки Соры скользнули по его плечам, пальцы вцепились в мокрую ткань футболки, притягивая ближе. Его собственные руки обхватили её талию, и он почувствовал, как она выгибается, прижимаясь всем телом, горячим, влажным после тренировк.
Вкус её губ — солоноватый от пота и сладковатый от бальзама, который она всегда использовала. Запах её волос, выбившихся из пучка и щекочущих его щёку. Звук её дыхания, сбившегося, прерывистого, такого же, как у него. Чонгук закрыл глаза и позволил себе утонуть в этом на несколько минут. Когда они оторвались друг от друга, в зале было тихо. Девушка смотрела на него, и её губы, чуть припухшие после поцелуя, складывались в улыбку, предназначенную только для него. Слова были не нужны, они оба понимали, что только что произошло, и что это начало чего-то нового.
Но Чон всё же спросил, ему нужно было услышать, чтобы не ошибиться, чтобы не принять желаемое за действительное, чтобы быть уверенным.
— Ты хочешь этого? — спросил он, и голос прозвучал немного сипло после долгой репетиции и поцелуя. — Встречаться, я имею в виду?
Сора посмотрела на него, и в её глазах промелькнуло что-то вроде удивления — может, она думала, что объяснения не нужны, что всё и так ясно, но кивнула, не отводя взгляда.
— Я ждала, когда ты спросишь, — сказала она, и в голосе её не было кокетства или игры, — Ты нравишься мне, Чонгук, и мне кажется, что я тебе тоже, у нас всё может получиться.
Девушка сказала это так уверенно, так буднично, как будто речь шла о плане работы над следующим номером. И Чон почувствовал почему-то облегчение от того, что всё наконец определилось, что не нужно больше гадать, сомневаться, откладывать. Он кивнул, сжимая её пальцы, которые всё ещё лежали на его плече.
— Хорошо. Тогда… давай попробуем.
Всё шло так, как должно идти в правильных отношениях. Они гуляли в парке, когда позволяло время, ходили по набережной, останавливаясь у перил, чтобы смотреть на воду и говорить ни о чём. Сора знала все романтические места в городе — маленькие кофейни с видом на реку, крыши, с которых открывалась панорама, тихие улочки в старом центре, где можно было идти, держась за руки, и не встретить ни одного знакомого лица. Девушка показывала ему эти места, и Чонгук следовал за ней, чувствуя, что это правильно. Что именно так должны выглядеть отношения, когда они складываются.
Через пару месяцев всё логически пришло к интимной близости. Сора жила одна в небольшой студии, которую ей снимали родители, аккуратной, светлой, с высокими окнами. Уединиться им с ней не составляло труда. В первый раз это случилось вечером после долгой репетиции, когда зашли к ней, чтобы обсудить выступление, но разговор сам собой перетёк в другое русло. Чонгук не мог сказать, что испытал что-то сверхординарное. Не было вспышки, которая ослепляет, не было ощущения, что мир перевернулся. Всё происходило ровно, гладко, предсказуемо. Сора знала, что делала, она была уверена в себе, в своих желаниях, в том, как вести его за собой. Её тело было гибким и сильным, как и подобает танцовщице, её прикосновения — точными, её дыхание — горячим и ровным. Он чувствовал, что ему хорошо, приятно, впрочем как и всегда.
После, они лежали в тишине, и девушка, уткнувшись ему в плечо, уже почти засыпала. Её дыхание было ровным, пальцы расслабленно лежали у него на груди. Комната, освещённая только тусклым светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь тонкие шторы. Тепло чужого тела, к которому он уже начал привыкать. Запах её шампуня, цветочный, чуть приторный, смешанный с чем-то ещё, что он пока не научился различать.
Чонгук смотрел в потолок и чувствовал, как мысли начинают расползаться в разные стороны, как только он перестаёт их контролировать. Он возвращался в ту же точку, куда его тянуло каждый раз, когда наступала тишина и не нужно было ни с кем разговаривать, никому улыбаться, ничего изображать. Он вспоминал вечер в их комнате, когда они с Тэхёном пили чай и спорили о какой-то ерунде, и сосед, опровергая его аргумент, вдруг рассмеялся смехом, который вырывался редко, но каждый раз заставлял что-то внутри парня сжиматься. Он вспоминал, как Ким работал за столом, и свет от лампы падал на его лицо, высвечивая скулы, тяжесть век, изгиб губ, который Чонгук, сам того не замечая, рассматривал дольше, чем нужно, чтобы просто посмотреть на друга. Как молодой человек звал его по имени, когда нужно было что-то спросить, и в этом голосе, низком, чуть хрипловатом, было что-то такое, от чего Чон отвыкал за день и снова привыкал, когда слышал.
Чонгук поймал эту мысль и резко перебил её, как делал всегда, будто захлопывал дверь перед тем, что не имел права впускать. Он повернул голову, посмотрел на Сору, на её спокойное, расслабленное лицо, на тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, на руку, лежащую у него на груди. Красивая девушка, умная, талантливая, заинтересованная в нём, с которой можно построить отношения, которую точно одобрят родители, с которой всё… правильно.
Он закрыл глаза и попытался сосредоточиться на ощущениях: тепло её тела, ритм дыхания, спокойствие, которое должно было наступить после близости, но почему-то не наступало. Внутри было пусто, не плохо, конечно, но ровно и гладко. «Это же хорошо», — подумал парень, и мысль прозвучала убедительно. — «Это то, что мне нужно». И он почти поверил, просто хотел поверить. Потому что верить в это было безопасно. А всё остальное, что мелькало на периферии, когда он переставал следить за собой, то, что тянуло его в другую сторону, в другую комнату, к другому дыханию, к другому голосу, — это было не то. Это было не для него, он не мог себе этого позволить.
Девушка пошевелилась во сне, и он осторожно высвободил руку, переложил её на подушку, встал, подошёл к окну, раздвинул шторы. Внизу, далеко внизу, спал город, разливаясь огнями до самого горизонта. Чонгук смотрел на эти огни и думал о том, что, возможно, всё дело в привычке. Что если делать что-то достаточно долго, это становится правдой. Если быть с Сорой достаточно долго, чувства придут, должны прийти. Потому что иначе зачем всё это? Он не находил ответа, или не хотел себе признаваться.
Его душа с ней не пела. Он не чувствовал того, что чувствовал, когда возвращался в общежитие после занятий и видел Тэхёна, сидящего за столом. Не чувствовал того, что чувствовал, когда они сидели на кухне в три часа ночи, говорили о всякой ерунде и Тэхён улыбался, и от этой улыбки мир становился другим. Сравнения приходили сами, и Чонгук прогонял их, потому что сравнивать было неправильно. Он не позволял себе думать об этом, не позволял себе анализировать, почему рядом с Сорой всё правильно, но нет того, что заставляет сердце биться быстрее. Он не хотел знать ответ на этот вопрос. Потому что ответа он боялся больше всего на свете.
Парень сидел в комнате, прислушивался к каждому звуку в коридоре — шагам, голосам, хлопанью дверей, вставал, подходил к окну, смотрел на улицу. Там лил дождь, холодный, противный, промозглый. Чонгук звонил ему несколько раз, но неизменно попадал на автоответчик.
«Где его носит? Почему не берёт трубку? Что случилось?»
Чон метался по комнате, сам не понимая своего беспокойства. Он убеждал себя, что ничего страшного, взрослый человек, может погулять, может встретиться с кем-то, может... Но внутри рос непонятный страх, ведь это Тэхён. К двум часам ночи он уже не находил себе места, садился на кровать, вставал, подходил к двери, прислушивался, снова садился. В голову лезли дурацкие мысли: вдруг что-то случилось, вдруг попал под машину, вдруг напали, вдруг...
Чонгук остановился посреди комнаты, прижав ладони к лицу. Пальцы были холодными, но щёки горели. Он стоял так несколько секунд, пытаясь выровнять дыхание, которое сбилось, как после сложной связки. В голове крутились обрывки мыслей, которые он не хотел собирать в целое. Вдруг вспомнилась та ночь, когда Ким болел.
Он вспомнил ту ночь, когда соседу было плохо. И в груди стало тесно, хотя дышал он за двоих. Как руки стали ватными, когда искал таблетки, потому что вдруг показалось, что времени нет, что каждая секунда — это слишком много. А потом, когда Ким наконец выдохнул ровно и провалился в тишину, Чонгук остался сидеть на краю его кровати и понял, что не хочет уходить. Не потому, что боялся повторения приступа. Просто ему нужно было ещё немного побыть там, где был Тэхён, где его дыхание было единственным звуком, под который можно было не думать о том, что случилось. Он смотрел и чувствовал, как внутри что-то неуловимо меняется. Не щелчок, не вспышка, а что-то медленное, почти незаметное, как вода просачивается сквозь щели и находит путь там, где её не ждут. Он не дал себе тогда додумать, переключился, убедил себя, что это просто усталость, тревога. Но осадок остался, и с каждым днём он становилось только глубже.
Парень вспомнил, как понял, что его чувства к соседу перестали быть дружескими, это случилось ещё во время каникул, буквально несколько месяцев назад. Чонгук лежал в своей детской комнате, глядя в знакомый потолок, который вдруг стал чужим. Вокруг был дом, в котором он вырос, запахи маминой стряпни, голоса родственников в гостиной, шум телевизора, который работал фоном с утра до вечера. Всё было как всегда, но он чувствовал себя так, будто находится не на своём месте.
В ту поездку домой он вдруг осознал, что всё время думает о Тэхёне, прокручивает в голове их разговоры, вспоминает его интонации, его смех, его молчание. Он вспоминал его запах — глины, которой пропитана вся комната, и узнавался сразу, стоило только открыть дверь. Чонгук понимал, что вспоминает, как тот наклоняет голову, когда сосредоточен на работе, как его пальцы, вечно в глине, касаются края чашки, когда он пьёт чай, как он произносит его имя — без напора, на выдохе, так, что это звучало не как обращение, а как часть дыхания. Он писал ему сообщения и хотел звонить каждые пять минут, просто чтобы услышать голос, такой низкий, чуть хрипловатый тембр, который действовал на него странно, заставляя расслабляться даже в самые напряжённые моменты.
Чон понял, что ни с кем ему не было так хорошо, как в их комнате. Где они могли молчать часами, занимаясь каждый своим делом, и в этой тишине не было пустоты, а было что-то, что держалось между ними без слов. Где Чонгук мог прийти после репетиции, упасть на кровать, вытянуть ноги и просто смотреть, как Ким работает, и это зрелище успокаивало его лучше любой музыки. Он хотел проводить с Тэхёном время, не потому что скучно или нечем заняться, а потому что без него что-то было не так. Вечера на кухне стали важнее вечеринок, а разговоры до утра — дороже любого шумного веселья. В ту поездку домой, он впервые позволил себе задать вопрос, который прятал глубоко внутри с той самой ночи, когда сидел на чужой кровати с мокрым полотенцем в руках. «Что вообще это всё значит, что со мной?»
Он лежал, слушая, как мать за стеной разговаривает по телефону с тётей, и чувствовал, как внутри что-то необратимо сдвигается без его согласия, без спроса, вопреки всему, чем он себя убеждал годами. Чонгук не выбирал этого момента, не ждал его, не хотел. Вся его жизнь была выстроена вокруг одной задачи: быть удобным, правильным, таким, чтобы на него не смотрели с разочарованием, чтобы от него не отвернулись, чтобы его имя не вычеркнули из семейных историй, как вычеркнули имя брата только за то, что тот посмел быть собой. И он научился подстраиваться, отзеркаливать, становиться тем, кого от него ждут, до автоматизма, до того, что иногда сам переставал понимать, где заканчивается маска и начинается он.
Но теперь, когда всё внутри него кричало, что на Тэхёна он смотрит не так, как смотрят на друзей, что его тянет к нему не так, как тянет к тем, с кем просто хорошо и правильно, он понял, что маска больше не спасает. Страх нарастал постепенно: сначала лёгкое беспокойство, которое можно было списать на усталость, потом глухая тревога, которая не проходила даже в те моменты, когда он был уверен, что всё держит под контролем, а потом наступил момент, когда воздух вокруг стал слишком плотным, чтобы дышать как раньше, и он осознал что-то изменилось навсегда, и он не знает, как с этим жить дальше. Чонгук почувствовал, как страх накрывает его с головой, и первым импульсом было отрицание.
«Я не такой», — сказал он себе тогда, и голос внутри прозвучал странно, почти с мольбой. «Я не мой брат. У меня не будет так.»
Парень не знал, кого убеждал, себя или кого-то другого. Он просто знал, что не может этого чувствовать, не имеет права. Потому что если признает это — всё, что он знал о себе, рухнет, а он не был готов стоять на руинах.
И когда девушка проявила к нему интерес, он ухватился за этот шанс нормальности, как за соломинку. Он сказал себе: вот оно то, что должно быть правильно. Девушка словно была доказательством того, что с ним всё нормально, как у всех. Он будет с ней, и эти странные, неправильные чувства к другу пройдут. Потому что они должны пройти. Это просто дружба, просто привычка, просто близость. А Сора — это настоящая жизнь, безопасная реальность, настоящие отношения, нормальные.
Он почти заставил себя поверить. Почти.
Чонгук опустился на кровать Тэхёна, лёг на бок, вжимаясь лицом в подушку и вдохнул. Запах был едва уловимым, но он уже мог узнать его из многих. Глина, въевшаяся в кожу, в одежду, в каждую вещь, которая принадлежала Киму, и может, просто тепло его тела, которое подушка сохранила. Чон закрыл глаза, и воспоминания понеслись с новой силой, смывая остатки защиты.
Он вспомнил, как часто заходил в комнату после репетиций, когда ноги гудели, спина ныла, а мышцы сводило от усталости. Чон просто садился на свою кровать, растирал затёкшие икры, массировал ступни, которые болели после часов в станках. И молча смотрел, как Тэхён работает, и в какой-то момент понимал, что готов смотреть на это вечно. Он замечал детали, которых раньше не замечал. Как свет падает на чужое лицо, когда тот работает над скульптурой. Как его пальцы касаются глины медленно, почти ласково, как прядь волос падает на лоб, на сосредоточенное выражение лица. Как он улыбается, когда Чонгук рассказывает что-то смешное, особенной улыбкой, которая появляется только для него.
Тэхён сидел за своим станком, и его пальцы, длинные, изящные двигались над формой. Он мог часами не отрываться от работы, и в эти моменты он был где-то далеко, в своём мире, куда сосед не мог войти. Но он был рядом, этого было достаточно им обоим. Чонгук любил эти минуты, в них не нужно было ничего говорить, ничего доказывать, ничего играть. Можно было просто сидеть, смотреть, как рождается что-то новое из бесформенного куска глины.
Но в последнее время он задерживался взглядом на Тэхёне всё дольше. На нём самом, на родинке над верхней губой, которую Чон почему-то рассматривал так пристально, будто видел впервые, на его руках. Они были красивыми, хоть и были рабочими, они знали тяжесть, усталость, сопротивление материала. И в их движениях было что-то завораживающее, плавное, текучее, как будто молодой человек разговаривал с глиной на языке, который никто больше не понимал.
— Что? — спросил тогда Тэхён, не поднимая головы. Видимо, почувствовал взгляд, когда Чонгук смотрел слишком долго.
— Ничего, — быстро отвёл взгляд парень. Пальцы дёрнулись, и он сделал вид, что сосредоточен на растирании мышц. — Просто… у тебя красивые руки, ты ими будто разговариваешь.
Он сказал это и сам удивился. Слова вышли какими-то слишком честными, слишком личными, не теми, которыми обычно обмениваются друзья. Тэхён тогда почему-то покраснел, Чонгук видел, как краска заливает его скулы, как он опускает голову ниже, делая вид, что сосредоточен на детали, которую только что лепил.
Но если бы он знал, что творилось в этот момент в душе Тэхёна, то возможно, испугался. А Ким чувствовал, как предательски, против всех законов логики и выдержки, краснеют не только щёки, но и кончики ушей, наполняясь жаром, который, казалось, мог растопить всё вокруг. Ему было двадцать три, он слышал в свой адрес комплименты и пошлее, и откровеннее, но от этих простых, сказанных будто невзначай слов Чонгука о его руках внутри что-то сдвинулось с места. Сдвинулось необратимо, похоже на то, как глина под его пальцами меняет привычную форму. В тот вечер, лёжа в темноте и слушая ровное дыхание на соседней кровати, молодой человек так и не смог сомкнуть глаз. Он лежал, глядя в потолок, и с пугающей ясностью понимал, как далеко всё зашло у него внутри, как глубоко пустили корни те чувства, которые он так старательно прятал за сосредоточенной работой и легкими улыбками. Самым страшным было не само осознание, а мысль о том, как больно ему будет вырывать Чонгука почти с мясом из своей души, когда однажды, а это непременно должно было случиться после окончания учёбы, им всё же придётся расстаться, разъехаться по разным городам, чтобы начать ту самую «взрослую» жизнь, в которой этому тихому счастью, казалось, не было места.
А сам Чонгук в тот вечер долго не мог уснуть. Он лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию Тэхёна на соседней кровати, и чувствовал, как сердце бьётся странно и неправильно — не в том ритме, к которому он привык. И он не знал, что с этим делать и это сильно пугало. Потому что друзья так не думают, не скучают так, чтобы физически ощущать пустоту в груди. Друзья не сравнивают всех окружающих с одним единственным человеком, где сравнение всегда не в пользу окружающих. Парень заталкивал эти чувства глубоко, туда же, куда Ким прятал свои. Убеждал себя, что это просто дружба, просто близость, просто привычка.
И вот, наконец, он услышал шаги в коридоре, шаги Тэхёна, которые он почему-то научился узнавать из многих. В дверях послышался шум, Чонгук вздрогнул, вскочил с кровати, как ошпаренный. Он метнулся к своей кровати, лёг, отвернувшись к стене, и закрыл глаза, притворяясь спящим. Парень лежал с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно. Дверь открылась, и сосед зашёл тихо, словно крадучись и медленно снял мокрую одежду. Чонгук слышал, как он тяжело двигался, будто каждый шаг даётся с трудом, слышал, как он дрожал, как зашёл в ванную, включил воду.
Чон лежал, прислушиваясь, и каждую секунду его охватывало желание вскочить, войти в душевую, спросить, что случилось, почему он так долго, почему вернулся весь мокрый, но он не двигался. Он не знал, имеет ли право спрашивать, какие слова подобрать, чтобы не сломать то, что и так, кажется, трещало по швам.
Тэхён долго стоял под горячей водой и дрожал, никак не мог согреться. Холод пробрал так глубоко, почти до костей, что даже обжигающая вода не могла помочь. Он тёр кожу мочалкой, подставлял лицо под струи, но дрожь не уходила, постепенно до него дошло, что он содрогается не от холода.
Когда он вернулся из ванной, Чонгук лежал неподвижно, ровно дыша. Парень ждал, что Ким скажет что-то, спросит, спит ли он или хотя бы вздохнёт громче обычного. Но тот молчал, и его молчание было каким-то тяжёлым, оно заполняло комнату, как вода заполняет тонущий корабль.
Тэхён лёг на свою кровать, свернулся калачиком и закрыл глаза. Внутри было пусто и холодно, и только где-то глубоко, на самом дне, пульсировала тупая боль.
Чонгук не спал, он слышал, как сосед дышит неровно, с хрипами. Слышал, как он ворочается, хотел встать, подойти, спросить, что случилось, но не мог. Страх и гордость сковали его, он боялся того, что услышит в ответ. Боялся, что Тэхён скажет что-то, что разрушит последнюю иллюзию, что друг спросит, почему он не спит, почему ждал, почему не может находить себе места с тех пор, как тот вышел за дверь. Боялся, что не сможет ответить правдиво, или гораздо больше боялся сказать правду. Он лежал неподвижно долго, перебирая в памяти, моменты их прошлого, задремав только ближе к утру.
