Слепок танца

            Тэхён не помнил, как погрузился в беспокойный сон. Помнил только, как лёг на холодную подушку, как зубы выбивали дробь, которую не могли остановить ни одеяло, которое он натянул до подбородка, ни собственная попытка сжаться в комок, чтобы сохранить хоть немного тепла. А потом он просто провалился в темноту, которая накрыла его сверху и не давала пошевелиться.             Он слышал сквозь эту темноту, как зазвенел будильник на телефоне, где-то далеко, будто на другом конце длинного коридора. Потом послышались чужие лёгкие шаги, такие быстрые, привычные, шуршание одежды, звук застёгиваемой молнии. Молодой человек хотел открыть глаза, сказать что-то, но веки были тяжёлыми, словно их залепили скотчем. Язык не слушался, горло саднило так, будто он наглотался битого стекла.             — Тэхён? — голос Чонгука прозвучал откуда-то сверху, осторожный, чуть встревоженный. — Ты встаёшь? На пары нужно... ты не идёшь что ли?             Парень помедлил, Ким чувствовал его присутствие — тот стоял рядом, смотрел, не решаясь то ли уйти, то ли остаться. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Тэхёна и далёким шумом города за окном.             — Слушай, — сказал Чонгук наконец, и голос его звучал неуверенно, будто он подбирал слова. — Ты вчера поздно вернулся, я слышал. Дождь был сильный, ты промок, наверное, весь... Может, правда, отдохни? Пропустишь пары, ничего страшного, бывало же.             Он замолчал, будто ждал ответа, но Ким не мог ответить, он слышал слова, но не мог собрать их в смысл. Он попытался пошевелиться, но тело не слушалось. Из горла вырвался только какой-то хрип, невнятный, жалкий.             — Я только... — Чон запнулся. — Ладно, в общем… Я пойду тогда, хорошо? У меня репетиция… никак нельзя опаздывать… Позвоню потом, пока.             В его голосе было беспокойство и какая-то неловкость, оставшаяся со вчерашнего вечера. После того разговора о Соре, после того, как Тэхён выбежал из комнаты, хлопнув дверью, Чонгук не знал, как теперь себя вести. Не знал, имеет ли право настаивать, лезть с расспросами, трогать. Между ними словно выросла тонкая, но прочная стена, и он боялся её задеть, боялся сделать ещё больнее, хотя не понимал, откуда взялась эта боль и почему ему самому так паршиво. Дверь закрылась, шаги в коридоре стихли, и молодой человек остался один в темноте, которая снова сомкнулась над ним, как вода над утопающим.             Чонгук вернулся около трёх часов дня. Репетиция шла тяжело, Сора требовала идеального исполнения, а он не мог сосредоточиться. В перерывах, всё время смотрел на телефон, проверял, нет ли сообщений. Он зашёл в комнату, бросил сумку на пол, стянул куртку, и только тогда обратил внимание, что сосед лежит в той же позе, в какой он его оставил утром.             — Тэхён? — позвал он, но ответа не последовало.             Чонгук подошёл ближе, и только тогда увидел, как неестественно бледна кожа, как впали щёки с ярким румянцем, как под глазами залегли тени, которых ещё вчера не было. Губы его были потрескавшимися, шелушащимися, а на лбу выступила испарина, хотя в комнате было не жарко. Он ворочался, бормотал что-то невнятное, и его дыхание было тяжёлым.             — Эй, — парень сел на край кровати и осторожно коснулся чужого плеча. — Ты слышишь меня, Тэ?             Тэхён дышал часто, поверхностно, и каждый выдох сопровождался лёгким хрипом. Чонгук протянул руку, коснулся его лба и отдёрнул пальцы, будто обжёгся. Кожа горела лихорадочным жаром, который не спутаешь ни с чем.             — Да твою ж! — выругался Чонгук, чувствуя, как внутри всё обрывается.             Всё остальное: репетиции, Сора, его собственные страхи, та стена из осторожности и приличий, которую он так старательно строил, отступили на второй план. Всё это счезло, стало неважным, словно ненастоящим. Он вскочил, заметался по комнате, не зная, за что хвататься. В небольшой коробке, что служила им аптечкой, которую они собрали на всякий случай, лежали какие-то таблетки, но какие из них нужны? Жаропонижающие? А может сразу антибиотики? Он перерыл ящик чужого стола, нашёл градусник, который Тэхён всегда держал в верхнем из них, рядом со старыми эскизами. Вернулся к кровати, осторожно приподнял край футболки, сунул градусник под мышку. Молодой человек даже не пошевелился, только выдохнул что-то невнятное, и этот выдох был обжигающе горячим, когда коснулся руки Чонгука.             Несколько минут ожидания растянулись в вечность. Чон сидел на краю кровати, смотрел на бледное лицо соседа и чувствовал, как в груди разрастается тревога, не дающая ему самому дышать. Он прокручивал в голове прошедшую ночь: дождь, Тэхён, который выбежал без шапки, в лёгкой куртке, и не возвращался несколько часов. «Идиот, какой же я идиот! Почему не остановил его тогда? Почему не сказал: «надень тёплую куртку, на улице ноябрь, ты простудишься»? Почему притворялся спящим, когда тот вернулся, вместо того чтобы встать, заставить выпить горячего чая, растереть замёрзшие руки?»             Градусник показал тридцать девять и восемь.             — Чёрт, — выдохнул Чонгук, вглядываясь в цифры на маленьком табло. — Чёрт, чёрт, чёрт!             Парень снова заметался по комнате, нашарил телефон в кармане, уже начал разблокировать экран, но пальцы замерли. Вызывать врача? Тэхён терпеть не мог врачей с детства, после той тяжёлой пневмонии, которая уложила его в больницу на месяц, он боялся их до дрожи: белых халатов, холодных стетоскопов, запаха лекарств, который напоминал ему о том времени, когда он дышал через раз, а мать плакала у его кровати. Чонгук знал, как Тэхён бледнел при одном упоминании о больнице, как отводил глаза, когда речь заходила о  простой сдаче анализов. Вызывать врача значило для Тэхёна не помощь, а новый страх, Чонгук убрал телефон.             «Попробую сам, — решил он. — Если станет хуже то вызову скорую, но сначала сам».             Он лихорадочно перерыл коробку с лекарствами и нашёл жаропонижающее. Пальцы дрожали, когда он пытался прочитать инструкцию, и обрадовался, что лекарство оказалось растворимое, значит, подействует быстрее, и соседу не придётся глотать горькую таблетку, давясь. Он насыпал порошок в кружку, залил тёплой водой, размешал, пока крупинки не исчезли, и вернулся к кровати.             — Тэ, — позвал он, присаживаясь на край. — Выпей, пожалуйста, это поможет.             Тэхён не отвечал, но Чонгук приподнял его за плечи, прижал к себе, чувствуя, как чужое тело обжигает через ткань его собственной футболки. Голова Тэхёна бессильно откинулась на его плечо, дыхание было прерывистым, горячим, щека горела. Парень поднёс кружку к его губам, и тот, кажется, сделал глоток машинально, не открывая глаз, просто потому, что что-то тёплое коснулось его рта, потом ещё один. Чон ждал, чувствуя, как внутри всё сжимается, боясь, что парню станет хуже, пока лекарство не начнёт действовать, каждая секунда тянулась бесконечно. Вода потекла по подбородку, и он вытер её тыльной стороной ладони, не обращая внимания на то, что длинные пальцы схватились за его рукав и не отпускали.             — Всё, всё, — бормотал парень, укладывая его. — Сейчас полегчает.             Он опустил Тэхёна обратно на подушку и только тогда заметил, что тот спал в том, что вчера смог натянуть: в футболке и боксерах. Пижамы он так и не надел, может, не было сил или не захотел, просто лёг в кровать и отключился. Чонгук с минуту колебался, смотрел на его бледное лицо, с неестественным румянцем на скулах, на запавшие глаза, на губы, потрескавшиеся от жара. Он стоял над ним, чувствуя, как поднимается неловкая, почти детская робость.             — Давай-ка, Тэ, — тихо сказал, и голос прозвучал мягко, будто он уговаривал маленького ребёнка. — Снимем футболку, хорошо? Она совсем мокрая, в ней тебе только хуже будет…             Тэхён не ответил, повёл головой, будто в полубреду пытался что-то понять. Он застонал и повернул голову на подушке, его брови сошлись в страдальческой морщинке, но глаза не открылись. Он был где-то на грани, в полусознательном состоянии, где реальность смешивалась с бредовыми видениями. Парень осторожно стянул с него футболку, стараясь не смотреть на его тело, на широкие плечи, на ключицы, которые выступали слишком остро, на живот, поднимающийся и опускающийся с каждым вдохом. Он делал это сосредоточенно, как медбрат, но пальцы подрагивали, а згляд упирался в линию ключиц и содрогающийся от каждого вдоха живот. Всё внутри сжималось от жара, от тревоги и чего-то ещё.             — Так, потерпи немножко, родной, — бормотал он, словно оправдывался, успокаивая скорее себя, чем Тэхёна, когда ткань с трудом отлипла от горячей кожи. — Сейчас тебе станет легче, обещаю.             Отбросив мокрую от пота ткань в сторону, он сходил в душевую за небольшим тазиком с прохладной водой и двумя полотенцами. Вернувшись, он опустился на край кровати.             — Ладно, сейчас мы тебя немного остудим, — продолжал он свой тихий монолог, словно слова могли заглушить стук собственного сердца. — Просто лежи спокойно, всё хорошо, сейчас будет легче…             Одно полотенце он смочил, отжал и осторожно положил Тэхёну на лоб. Тот тут же вздрогнул от прохлады и что-то прошептал, нечленораздельное.             — Вот так, молодец, — кивнул Чонгук, будто сосед его понял, ему самому стало спокойнее от этой реакции. — Так, всё хорошо.             Второе полотенце он окунул в воду и начал обтирать его плечи, грудь, руки, бёдра медленно, осторожно водя влажной тканью по горячей коже, чтобы сбить этот страшный жар, который, казалось, пожирал Тэхёна изнутри. Он старался не думать о том, что делает, сосредотачиваясь на движениях, на каплях воды, стекавших по коже.             — Всё нормально, я с тобой, — говорил он, когда молодой человек снова зашевелился, пытаясь что-то сказать в бреду. — Не бойся ничего, я здесь.             Когда его пальцы коснулись руки Тэхёна, чтобы перевернуть её, тот вдруг слабо сжал его запястье, и Чонгук остановился на мгновение. Сжатие было почти невесомым, бессознательным. Он посмотрел на измученное жаром лицо, тот всё так же как будто спал, но губы его что-то шептали.             — Чон...гук...             Имя прозвучало как-то надломлено, почти нежно, как зовут близкого человека. Будто он звал не просто по имени, а просил о чём-то, цеплялся за это имя, как за спасательный круг. Чонгук медленно, очень осторожно высвободил свою руку.             — Я здесь, Тэ, с тобой, — ответил он так тихо, что сам едва услышал. — Я никуда не уйду.             Он не знал, почему Ким зовёт именно его, почему не маму, не кого-то из друзей, или кого-то ещё. Но осознание того, что в бреду, когда стираются все маски и фильтры, Тэхён произносит его имя, наполнило грудь чем-то тёплым, неожиданным. Он не дал этому чувству названия, не позволил себе задуматься, что оно означает. Просто сидел на краю кровати, и продолжал обтирать соседа мокрым полотенцем, слушая его прерывистое дыхание и тихие, бессвязные слова, в которых его имя повторялось снова и снова, как заклинание. Парень думал о том, что его имя, произнесённое в бреду, значит гораздо больше, чем он готов признать.             Так и продолжался этот день. Чонгук превратился в тень, в бесшумного помощника. Он менял компрессы, когда полотенце становилось теплее, давал пить, поднимая голову Кима. Он говорил с ним, рассказывал о том, как прошёл его день, о том, какая погода за окном, строил плану на совместные выходные. Он говорил, потому что Тэхён не запомнит, потому что Тэхён не услышит, и потому что в этих словах он сам находил утешение от страха, который грыз его изнутри. Этот человек, лежащий перед ним, был слишком дорог ему, и признаваться в этом было страшно. Но сейчас, в этой комнате, где не было никого, кроме них, это было правдой.             К вечеру жар начал немного спадать, дыхание становилось ровнее, глубже, кожа уже не так пылала. Он перестал бормотать, и его лицо, хоть всё ещё бледное, больше не казалось таким закованным в болезненную маску. Чонгук сидел рядом, держа градусник, следил за цифрами будто от них зависела его жизнь.             — Тридцать восемь и три, — тихо выдохнул он от облегчения. Потом поправил подушку, поднёс стакан воды. — Надо пить, слышишь, Тэ? По чуть-чуть.             Тэхён послушно глотнул, и парень даже улыбнулся лёгкой, почти непроизвольной улыбкой. Он обтирал его плечи, менял полотенца, сидел, когда сосед начинал метаться во сне, снова и снова гладил по руке, шепча что-то тихое, бессмысленное, но утешающее. И незаметно для себя понял, что страх, который весь день давил в груди, был не только о том, что Тэхён болен. Он боялся  просто потерять его, боялся даже представить, что его нет рядом. Боялся, что если закроет глаза хоть на минуту, этот тяжёлый, горячий ритм дыхания рядом исчезнет, и в комнате останется только тишина.             Он наклонился ближе, поправил влажную прядь с лба, задержал руку чуть дольше, чем следовало.             — Не смей больше так, слышишь? — прошептал он. — Я… я...             И только тогда парень понял, насколько далеко всё зашло — что этот человек, с растрёпанными волосами и сбитым дыханием, стал для него центром притяжения, тем, без чего мир почему-то перестаёт держать форму.             Вечер плавно перетекал в ночь, и Чонгук не заметил, как за окном стемнело, как зажглись фонари, как в коридоре стихли голоса студентов. Он сидел на краю кровати, и смотрел на Тэхёна. Полотенце высыхало, он мочил его снова, клал на лоб. Вода в тазу стала тёплой, он сменил её, принёс свежую, холодную. Температура, кажется, начала спадать окончательно, или ему только казалось, потому что он так хотел этого.             Парень не ел, хотя в животе урчало от голода. Уйти на кухню — сейчас означало — предать. Он просто сидел и смотрел, как тот, кто важен, дышит, как вздымается и опускается его грудная клетка, как шевелятся губы, произнося что-то неразборчивое, как сжимаются пальцы на одеяле, когда жар возвращается. Иногда Тэхён открывал глаза, ничего не видящие, блуждающие где-то по потолку. И Чонгук тогда наклонялся ближе, касался его плеча, говорил что-то успокаивающее, неважно что, лишь бы голос звучал ровно, лишь бы Тэхён чувствовал, что он не один.             — Всё хорошо, Тэ, — говорил Чонгук, хотя сам не был в этом уверен. — Я здесь, с тобой.             И Тэхён, услышав голос, выдыхал и снова проваливался в больной сон. Далеко за полночь Чонгук, измотанный до предела, пересел ближе к изножью  кровати, подогнув под себя ноги и облокотившись на стену. Он просто сидел и смотрел, как ровно поднимается и опускается грудь друга. Усталость навалилась свинцовой стеной, глаза слипались. Парень хотел просто передохнуть минутку, но тьма подкралась незаметно, и он задремал у ног Тэхёна.             Когда Ким открыл глаза, комната казалась незнакомой. Сознание возвращалось медленно, слоями, как проявка фотоплёнки. Всё плыло перед глазами, как в тумане, но этот туман был не тяжёлым, болезненным, каким он его запомнил, а каким-то зыбким, полупрозрачным, сквозь который предметы обретали очертания неторопливо, неохотно. Сначала он почувствовал тяжесть — во всём теле, в каждой мышце, в каждом суставе, будто его накрыло чем-то плотным, вязким, не дающим пошевелиться. Потом вкус во рту, горький, с металлическим привкусом, который бывает после долгого сна с открытым ртом. Затем свет, пробивающийся сквозь веки, бледный, но достаточно яркий, чтобы вызвать тупую пульсацию в висках.             Голова всё ещё гудела глухой, фоновой болью, но та лихорадочная ломота, которая выкручивала суставы, отступила, оставив после себя только опустошённую слабость. Тело было ватным, будто его выжали и забыли просушить. Он медленно осмотрелся, и взгляд его остановился на фигуре, свернувшейся у его ног.             Чонгук сидел на кровати, прислонившись спиной к спинки кровати, подогнув под себя ноги. Его голова была неловко запрокинута, плечо прижато к стене под неестественным углом, что утром, шея обязательно будет болеть, а одна рука… Тэхён опустил взгляд. Пальцы соседа лежали на его лодыжке, поверх одеяла. Не сжимали, не держали, а просто лежали, будто во сне он проверял, всё ли на месте, не исчез ли тот, за кем он следил весь день, вечер и половину ночи. Лицо Чонгука было расслабленным, и немного детским в этой неудобной позе, губы были чуть приоткрыты, брови сведены как-то по-детски, жалобно, будто даже во сне он продолжал о чём-то тревожиться, дыхание ровное и тихое. Молодой человек вдруг подумал, «какой же он красивый, и … родной». Он замер, боясь дышать, чтобы не разрушить это мгновение.             Смущение пришло к нему не сразу, а сначала он просто чувствовал эту странную, щемящую нежность где-то в груди, которая появлялась каждый раз, когда он видел соседа уставшим, беззащитным, не играющим никакой роли. А потом до него дошло, и щёки обожгло жаром, хотя, казалось, в нём и так почти не осталось крови: парень ухаживал за ним всё это время. Все эти часы, которые он провалялся в бреду, в жару, в тяжёлом, липком забытьи, Чонгук был здесь и заботился о нём.             Обрывки воспоминаний всплывали отрывистыми, нечёткими кадрами: холодное полотенце на лбу, чьи-то пальцы, гладящие по руке, голос, который говорил что-то тихое, успокаивающее, и чувство, что он не один, что кто-то сидит рядом на кровати. Лицо Чонгука, склонённое над ним, когда он ненадолго приходил в себя, Ким помнил смутно, но это лицо было. И голос, ласковый, мягкий, который сосед обычно не использовал. «Я здесь, я с тобой». Слова всплывали в сознании, и от них становилось тепло и одновременно стыдно. Чон не оставил его ни на минуту, не ушёл на репетицию, не спал в своей кровати, не отгородился той стеной, которую они оба так старательно возводили последние дни. Он был здесь, всё это время.             Молодой человек смотрел на спящего парня, на его пальцы, всё ещё касающиеся его лодыжки, и сердце пропускало удар за ударом. А потом он резко, почти с испугом, одёрнул себя. Мысль о том, что это может значить больше, чем просто дружеская забота, обожгла его, и он тут же запер её в самый дальний уголок сознания. «Не надо! Не смей тут надеяться и додумывать то, чего нет. Это всего лишь дружеское участие, ты бы тоже так сделал. Чонгук бы и с любым из своих друзей поступил так же, наверное».             Тэхён перевёл взгляд на потолок, с трудом сглотнул пересохшим горлом и медленно, осторожно, чтобы не потревожить, убрал ногу из-под чужих пальцев. Но тот, почувствовав движение, вздрогнул, резко выпрямился, и его глаза открылись. Сначала в них был непонимающий, мутный от сна страх — он не сразу понял, где уснул и что происходит. А потом взгляд сфокусировался, и напряжение схлынуло с плеч, выдох вырвался облегчённо. Чонгук резко сел прямо, провёл рукой по лицу, пытаясь прийти в себя.             — Тэ, ты очнулся, — голос был хриплым, сонным, и он тут же потянулся, поморщившись от боли в затекшей шее. — Как ты меня напугал… Как ты? Голова болит, а горло?             — Нормально, — ответил Тэхён, и голос его прозвучал чужим — сиплым, слабым, каким-то скребущим. Он откашлялся, прикрыв рот кулаком, и поморщился от першения в горле.             Они замолчали, не так, как вчера, когда тишина была колючей, враждебной, сейчас она казалась другой. Воздух между ними сделался тёплым, почти плотным, но рядом с этим теплом была неловкость, и они оба старались не смотреть друг на друга.             — Ты… — начал Ким, глядя в одеяло. — Ты всю ночь так просидел? Извини, что так вышло… я не хотел… я не должен был...             — Чего? Заболеть? Прекрати, — перебил Чонгук. Голос его звучал устало, но в нём не было раздражения. — Где же мне ещё быть, если не здесь… всё нормально, со всеми бывает. Только… — он запнулся, подбирая слова, и его взгляд стал жёстче, серьёзнее. — Только не надо было под дождём ходить… В такой холод... без шапки, в лёгкой куртке.             Он не спросил «почему ты ушёл», обойдя эту тему по широкой дуге, и Тэхён понял, что он боится услышать ответ. Молодой человек опустил глаза, разглядывая собственные бледные пальцы, лежащие поверх одеяла. Молчание было ответом, Чонгук не настаивал.             — Как себя чувствуешь? — спросил он, меняя тему, и его голос стал мягче, заботливее. — Температура, наверное, спала, но… ты хочешь пить?             Он не договорил, поднялся с кровати, и его ноги, видимо, затекли он на секунду придержался рукой за стену, восстанавливая равновесие. Тэхён смотрел на него, отмечая, как бледен парень после бессонной ночи, как тёмные круги залегли под его глазами. Он ухаживал за ним, не сомкнув глаз, а теперь едва держался на ногах от усталости и недосыпа. Ему стало неловко и он, не в силах больше лежать, решил сесть.             Ким приподнялся на локтях, и мир качнулся. Слабость навалилась мгновенно, как только он изменил положение, и комната поплыла перед глазами. Тэхён замер, давая телу привыкнуть, медленно, с трудом подтянул ноги и сел на кровати, обхватив руками одеяло, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами всё плыло, и он несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Чуть придя в себя, он упёрся ладонями в кровать и начал подниматься, намереваясь встать на ноги. Чонгук, который отошёл к столу, чтобы взять стакан воды, обернулся на звук того, как сосед тяжело выдохнул, на его покачивающуюся фигуру.             — Ты чего встаёшь? — в его голосе прорезалась тревога, он сделал шаг обратно. — Лежи, тебе нельзя…             — Я просто… — начал молодой человек, но слова вышли невнятными, он снова покачнулся, удерживая равновесие, которое отказывалось его слушаться. Его повело в сторону, и он понял, что сейчас просто сползёт обратно или упадёт вперёд, но не успел испугаться, потому что в следующее мгновение Чон оказался рядом.             — Да стой же ты, — выдохнул парень, подхватывая его под руки и прижимая к себе, чтобы удержать, не дать упасть набок. Ким почувствовал его грудь, его руки, сомкнувшиеся на спине, и от этого прикосновения всё внутри перевернулось. Он был слишком слаб, чтобы сопротивляться, слишком дезориентирован, чтобы понять, что происходит, и в этой близости, в этом внезапном столкновении их тел, он потерял ориентацию в пространстве.             Когда Тэхён качнулся вперёд, не удержав равновесие, Чонгук попытался его поймать, но не рассчитал расстояние, и их губы столкнулись. Сухие, потрескавшиеся губы Тэхёна встретились с мягкими, тёплыми губами Чонгука, и тот замер, не убирая рук… это вышло случайно и неловко.             В голове Кима всё смешалось в один сплошной комок ужаса и паники. Сейчас Чонгук отшатнётся, сейчас всё испортится, сейчас он поймёт, увидит, догадается — эти мысли бились где-то на грани сознания, не давая вздохнуть. В груди что-то оборвалось, а следом ударило так сильно, что пульс застучал в висках, в горле, во всём теле, которое вдруг стало тесным для этого бешеного ритма. Нужно прекратить это, извиниться, ведь это просто случайность, нелепая ошибка, ничего больше…             Но чужие губы были такими… приятными. Те самые губы, которые он рассматривал сотни раз когда Чонгук смеялся, когда он злился, когда он, задумавшись, покусывал нижнюю. Те самые губы, о которых он думал по ночам, когда не мог заснуть, лёжа на соседней кровати и вслушиваясь в чужое дыхание.             Тэхён ждал следующего момента: отвращения, брезгливости, холодного молчания, которое было страшнее любых слов. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, как сосед будет вытирать рот, как отступит на шаг, как в его глазах появится выражение «ты мне противен». Но вдруг он понял, что тот не отшатнулся, не отдёрнулся, он замер весь, от плеч до кончиков пальцев, которые всё ещё сжимали плечи и спину Тэхёна, удерживая его от падения.             Его губы остановились, прижавшись к губам Тэхёна, и он не спешил разрывать это случайное, невозможное прикосновение. А потом, спустя мгновение, которое растянулось в бесконечность, Чонгук выдохнул прямо в пересохшие губы, прерывисто и чуть сильнее прижался к нему, не отстраняясь, не разрывая поцелуя, а углубляя его, будто сам не понимал, что делает, но тело знало лучше головы. Парень прикрыл глаза и его губы чуть-чуть шевельнулись. Совсем чуть-чуть, неуверенно, будто он сам не верил, что делает это, будто проверял, реальность ли это, продолжая целовать.             Ким перестал дышать, он не мог пошевелиться, не мог оторваться от этого ощущения мягкости, тепла, того, как губы соседа прижались к его губам, и в этом не было ничего от того, что он так боялся увидеть. Ни отвращения, ни спешки, ни неловкости, только… тишина. Только это прикосновение, от которого всё внутри переворачивалось и замирало одновременно, он не мог поверить, что Чонгук не отталкивает его, а целует его в ответ.             Внутри него всё рухнуло — стены, которые он строил годами, запреты, которыми себя опутывал, доводы, которые твердил себе каждую ночь. А на руинах этого всего расцвело что-то огромное, ослепительное, пугающее. Губы Чонгука двигались под его губами — медленно, неуверенно, будто пробуя, проверяя, можно ли. И Тэхён не стал открывать глаза, позволив себе утонуть в его тепле, в том, чего он так боялся и так хотел. Молодой человек чувствовал чужое дыхание — тёплое, прерывистое, оно касалось его щеки, его верхней губы, смешивалось с его собственным. Он чувствовал, как бьётся сердце соседа — или это его сердце билось так громко, что он уже не мог отличить.             А для Чонгука эти несколько секунд растянулись в бесконечность. Он не понимал, что происходит, он должен был отстраниться, извиниться, засмеяться, сделать вид, что это была дурацкая случайность. В его голове была только одна мысль: это неправильно, нельзя, ошибка. Но его губы не слушались, они прижимались к губам Тэхёна, чувствовал их сухость, их жар, их вкус, и понимал, что с Сорой, когда они целовались в первый раз, ничего такого не было. Не было этого трепета, который сейчас поднимался откуда-то из груди и разливался по всему телу. Не было этих бабочек, которые вдруг ожили под рёбрами, заставляя забыть, как дышать. Он целовал свою девушку и чувствовал себя… нормально. Просто прикосновение губ, просто жест, который должен был что-то значить, но не значил ровным счётом ничего. А сейчас, в этом случайном, невозможном поцелуе с Тэхёном, который качнулся и едва не упал, он вдруг понял, что значит это странное, щекочущее чувство. Что значит, когда мир перестаёт существовать за границами чужих губ, что значит, когда хочется не отрываться.             Поцелуй, если это можно было так назвать, длился ни одну вечность, хотя в реальности всего несколько секунд. За эти секунды Тэхён успел прожить несколько жизней: он умер от страха, возродился от нежности, снова умер, когда понял, что Чонгук не отталкивает его, и воскрес, когда ощутил это движение губ на своих губах, не в силах это прекратить. Внутри всё взорвалось тысячей бабочек, которых он никогда раньше не чувствовал, только сейчас, с ним. Трепет разлился под рёбрами, затопил грудь, лишил возможности дышать. Он понял, что теперь уже ничего не будет как прежде.             Чонгук отстранился первым, медленно, будто нехотя, будто его что-то отталкивало, но что-то другое, более сильное, тянуло остаться. Его лицо, которое Ким успел разглядеть в дюйме от своего, было растерянным, смущённым, с расширенными зрачками и приоткрытыми губами. Он смотрел на Тэхёна, и в его взгляде читалась такая смесь эмоций: растерянность, удивление, что-то ещё, спрятанное глубоко, что парень, кажется, сам не хотел в себе признавать. Чон сделал шаг назад, провёл рукой по волосам, отводя взгляд, потом снова посмотрел на соседа, и на его лице появилась попытка натянутой, неестественной улыбки.             — Вот чёрт, ну и… — голос его сел, он прокашлялся. — Ну и неловкий я, да? Совсем от усталости… извини я… не хотел... ну, в общем, ты понял...             Он пытался пошутить, но шутка повисла в воздухе, не находя отклика. Тэхён попытался улыбнуться в ответ, уголки губ дрогнули, но улыбка не вышла. Он хотел что-то сказать, что вернуло бы всё на свои места, какое-то объяснение, какой-то способ сделать вид, что ничего не случилось, но слова не приходили. Он просто смотрел на Чонгука долгим, изучающим взглядом, пытаясь разглядеть за этой маской неловкости, что тот чувствует на самом деле. Рассмотреть за этой шуткой, за этим нервным смехом что-то ещё, понять, что же на самом деле произошло, и что теперь будет.

            — Всё нормально, — сказал он, и голос прозвучал пусто. — Неловко вышло, бывает.                                                             Чон не выдержал этого взгляда.             — Я… схожу куплю нам чего-нибудь поесть, — сказал он слишком быстро, и его голос звучал неестественно бодро. — Ты есть ведь хочешь, наверное? А я вообще ничего не ел со вчерашнего… Тебе надо поесть, и мне тоже… Ты лежи, отдыхай, я быстро…— он говорил и говорил, как будто боялся, что если замолчит, то услышит что-то, что не сможет вынести. Говорил, не замолкая, пока натягивал куртку, застревая пальцами в рукавах. Говорил, пока искал в карманах ключи, кошелёк. Говорил, пока не выскользнул за дверь быстрее, чем Тэхён успел что-то сказать, оставив его одного.             Ему нужно было не думать о том, что он только что почувствовал. О той правильности, которая не должна была быть. О теплоте, которая разлилась где-то внутри и до сих пор не уходила, щекочущим чувством, похожим на тот момент, когда ты падаешь, но знаешь, что тебя поймают. Он почувствовал всё это сразу, в один короткий, случайный миг. И это было невозможно вынести, он сбежал.             Тэхён остался один. Он сидел на кровати, всё ещё покачиваясь от слабости, и смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как внутри всё оседает, как бабочки, которые только что кружили под рёбрами, падают замертво. Потому что Чонгук сбежал не за едой. Ему нужно было сбежать от того, что только что произошло, от того, что он почувствовал, они оба почувствовали. Но что они почувствовали? Молодой человек знал, что почувствовал он: тепло, правильность, то самое чувство трепета, которое невозможно с чем-то спутать.             Чонгук шёл по коридору, и каждый шаг давался ему с трудом. Ноги не слушались, в голове была пустота, в которой пульсировала одна-единственная мысль, которую он отказывался формулировать. Он почувствовал… Губы Тэхёна, их тепло, их сухость, их прикосновение. И то, что случилось потом — когда он, вместо того чтобы отстраниться, прикрыл глаза и продолжил — было не ошибкой, не неловкостью, не случайностью. Он хотел этого, в тот миг, когда их губы встретились, всё остальное исчезло, он почувствовал правильность, необходимость... с Тэхёном, в этом случайном поцелуе, он вдруг понял, что значит «бабочки».             Он вышел на улицу, даже не заметив, что забыл шапку, глубоко вдохнул холодный воздух, но лёгкие сжались. Шёл быстро, сворачивал за углы, не разбирая дороги, сам не зная куда. В голове шумело, перед глазами плыло, и единственное, что он слышал сквозь этот шум, — собственное дыхание, прерывистое, сбивчивое. «Что это было? Что это, чёрт возьми, было?»             Чонгук не знал, почему не прекратил это всё сразу. Рефлексы должны были сработать — отдёрнуться, извиниться, сделать вид, что ничего не произошло, но вместо этого он... он почувствовал чужие губы, и как он задерживает дыхание, будто боится выдохнуть, чтобы не спугнуть этот момент. И парень, сам не понимая зачем, прижался сильнее. Не потому, что хотел — или не хотел? А потому, что тело двигалось быстрее головы, потому что все запреты, все страхи, всё, что он выстраивал годами, вдруг перестало иметь значение.             «Это невозможно! Нельзя чувствовать такое к другу… к парню». Чонгук увидел перед собой старшего брата: его жизнь лишённую родных, семьи, материнские слёзы, холодный взгляд отца и то, как семья шепталась о нём, будто о чем-то позорном. В голове громко и неумолимо прозвучало слово «неправильно», заглушая все остальное. Чонгук не мог, не смел позволить себе этого. Он заставил себя идти, заставил смотреть на хмурое небо и делать шаг за шагом, потому что ему нужно было просто купить еды, а потом забыть всё, сделать вид, что ничего не было, он должен был справиться. Он обязан.