Кровь со вкусом стали

Три дня. Три дня тишины, которая тянулась как резина — медленно, вязко, заставляя нервы натягиваться до предела. Лорелея не привыкла ждать. Она привыкла к ритму: ночная смена — пациенты — сон до обеда — разбор анализов — снова ночь. Простая механика выживания, в которой не было места размышлениям о фиолетовых глазах и насмешливой полуулыбке. Но после той ночи механика дала сбой. Она поймала себя на том, что ловит звуки мотора за окном. Что вслушивается в шаги на улице, отличая пьяную походку случайного прохожего от чеканного ритма людей, привыкших к дорогим ботинкам. Что прокручивает в голове каждое слово, сказанное в ту ночь, анализируя интонации так же тщательно, как снимки МРТ. «Это пока, Рыба. Пока». — Идиотка, — пробормотала она, закрывая ставни на первом этаже. Уличные фонари уже зажглись, отбрасывая оранжевые блики на пустую улицу. — Вляпалась по самые помидоры. Она не боялась. Страх был роскошью, которую она не могла себе позволить еще с тех пор, как впервые взяла в руки скальпель в нестерильной комнате, без ассистентов, без страховки, без права на ошибку. Но это новое чувство... оно было другим. Липким. Навязчивым. Лорелея взглянула на сейф, где лежали полтора миллиона иены. Она их не тронула. Они лежали там как напоминание: ты в их игре. Хочешь ты этого или нет. Звонок в дверь прозвучал ровно в одиннадцать. Она не вздрогнула. Медленно выдохнула, поправляя пучок на затылке, и пошла открывать. На пороге стоял Риндо Хайтани. Один. Без брата. Без Санзу. Без свиты. Сегодня он выглядел иначе, чем в прошлый раз. Розовато-фиолетовый муллет был аккуратно уложен, темно-синие корни и кончики блестели в свете лампы. На нем был черный костюм, но рубашка — светло-серая — была расстегнута на две пуговицы, открывая ключицы. Круглые очки сидели на переносице чуть криво, придавая его лицу выражение вечной задумчивости. — Айдзава-сан, — кивнул он, не дожидаясь приглашения. — Хайтани-сан, — она посторонилась, пропуская его внутрь. — Ваш брат игнорировал режим? — С чего ты взяла, что я по поводу брата? — Риндо прошел в операционную, оглядываясь с тем же сдержанным любопытством, что и в прошлый раз. Только сегодня в его взгляде не было презрения. Скорее... профессиональный интерес, что ли. — Другой причины навещать эту дыру в три часа ночи я не вижу, — Лорелея закрыла дверь и облокотилась на косяк, скрестив руки на груди. — Так что? Швы разошлись? Началось воспаление? Или вашему братцу просто стало скучно, и он решил проверить, как там его любимая «Рыба»? Риндо повернулся к ней, и в свете ламп его глаза за очками казались темными, почти черными. — Ран в порядке. Швы заживают нормально, хотя ты была права — он не соблюдал постельный режим ни дня. — Я знала, — равнодушно пожала плечами Лорелея. — У таких, как он, нет режима. Есть только цель и средства. — У таких, как он? — Риндо приподнял бровь, и в его голосе проскользнула нотка опасности. — Ты даже не представляешь, насколько точно попала в точку, Айдзава-сан. Он сделал шаг к ней, и Лорелея инстинктивно напряглась, хотя внешне не подала виду. Риндо был ниже брата, но в нем чувствовалась та же порода — хищная, гибкая, готовая к броску в любой момент. — Но я здесь не поэтому, — он остановился в шаге от нее, доставая из внутреннего кармана пиджака сложенный лист бумаги. — У меня к тебе работа. Лорелея взяла бумагу, развернула. Рентгеновский снимок. Череп. Трещина в височной кости, оскольчатый перелом, смещение. — Кто? — спросила она, вглядываясь в снимок. — Один из наших. Глупый, самоуверенный идиот, который решил, что может спорить с людьми, у которых есть монтировка, — Риндо говорил спокойно, но в его тоне чувствовалось раздражение. — Его привезли час назад. Местные врачи сказали, что нужна операция, но если вскрывать череп в обычной больнице, то полиция задаст слишком много вопросов. А наш «пациент» не любит вопросы. — И вы решили, что я справлюсь? — Лорелея подняла на него глаза. — Хайтани-сан, я травматолог, а не нейрохирург. Трещина в височной кости — это не пулевое ранение, которое можно зашить за двадцать минут. — А я и не прошу тебя вскрывать ему череп прямо здесь, на этом столе, — Риндо поправил очки, и в его голосе послышалась легкая усмешка. — Я прошу осмотреть его, сделать нормальные снимки, оценить риски и сказать, можно ли его транспортировать в нормальную клинику за пределами Токио. У нас есть свои люди в Иокогаме. Но довезти его туда нужно живым. Лорелея молчала, рассматривая снимок. На ее лице не дрогнул ни один мускул, но внутри уже прокручивался алгоритм действий: первичный осмотр, оценка неврологического статуса, контроль внутричерепного давления... — Где он? — спросила она. — В машине. — Тащите. Риндо кивнул и вышел. Через минуту он вернулся с двумя амбалами, которые несли на руках мужчину лет сорока — лицо в крови, голова замотана в грязные бинты, дыхание тяжелое, прерывистое. Лорелея молча указала на стол, и они осторожно уложили пациента. — Все вон, — сказала она, надевая перчатки. — Кроме вас, Хайтани-сан. Будете ассистировать. — Я? — Риндо искренне удивился. — Я не врач. — Зато вы умеете держать инструменты и не падать в обморок при виде крови, я надеюсь? — она уже разрезала бинты, обнажая страшную рану. — Или ваш брат таскает с собой только для красоты? Риндо хмыкнул, снимая пиджак и закатывая рукава рубашки. Его предплечья были покрыты татуировками — продолжение символа Бонтен, уходящего вверх, под ткань. — Ты всегда такая дерзкая или только с теми, кто выше тебя на голову? — Я всегда такая, — Лорелея взяла ножницы и начала аккуратно срезать волосы вокруг раны. — Держите отсос. Сейчас пойдет кровь. Следующие два часа пролетели как один миг. Лорелея работала молча, быстро, точно. Она промыла рану, удалила осколки кости, которые могли повредить твердую мозговую оболочку, наложила временные швы. Риндо подавал инструменты раньше, чем она успевала попросить — словно читал ее мысли. — Откуда? — спросила она, когда самый опасный этап остался позади. — Что откуда? — Вы знаете, какой инструмент подавать. Вы учились на медика? Риндо помолчал. Потом снял очки, протер их салфеткой, надел обратно. — Нет. Но в нашей семье... были обстоятельства. Приходилось учиться быстро, если не хотел потерять брата. Лорелея подняла на него глаза. В его лице, скрытом за стеклами очков, она прочитала то, что обычно видела в зеркале. Усталость. Привычку к боли. И глухую, безжалостную преданность тем, кто рядом. — Ваш брат знает, что вы здесь? — спросила она, накладывая последний шов. — Нет, — Риндо усмехнулся, и в этой усмежке впервые проступило что-то человеческое, почти теплое. — Если бы знал, сам бы приперся. А мне нужно, чтобы он хотя бы пару дней отлежался, пока эта дурацкая рана заживет. Он в последнее время... слишком много на себя берет. — Лидерское, — кивнула Лорелея, откладывая иглу. — У таких, как он, это в крови. — У таких, как мы, — тихо поправил Риндо. Они замолчали. Пациент на столе дышал ровнее, давление стабилизировалось. Лорелея сняла перчатки и подошла к раковине, тщательно вымывая руки. — Он выживет, — сказала она, не оборачиваясь. — Но транспортировать нужно в течение суток. В Иокогаме ему сделают полную томографию и окончательную операцию. Я временно стабилизировала состояние, но этого недостаточно. — Я понял, — Риндо взял телефон, набирая сообщение. — Спасибо, Айдзава-сан. — Работа, — она вытерла руки бумажным полотенцем. — С вас пятьсот тысяч. — Дорого, — заметил он, но без прежнего возмущения. — Дешево для человека, который через пару часов сможет сам сказать, кто его так разукрасил, — парировала Лорелея. — Или вы думаете, что он промолчит? С такой травмой головы — язык развязывается быстрее, чем соображаешь, что говоришь. Риндо внимательно посмотрел на нее, и в его взгляде промелькнуло что-то новое — не насмешка, не презрение, а холодное, расчетливое уважение. — Поэтому ты не спросила, кто это сделал, — сказал он. — Потому что знала: он сам расскажет, когда очнется. — Я не задаю вопросов, Хайтани-сан, — Лорелея подошла к столу, собирая инструменты в стерилизатор. — Я лечу. Что происходит за стенами этой клиники — не мое дело. Мое дело — чтобы пациент переступил порог живым и вышел живым. Всё. — И это не любопытно? — он сделал шаг к ней. — Не хочется узнать, почему такие люди, как мы, идем на риск? Почему готовы умереть за... идею? — Идею? — Лорелея усмехнулась, и в ее смехе впервые проскользнула горечь. — Я видела слишком много «идей», Хайтани-сан. И все они заканчиваются кровью на асфальте и слезами в приемном покое. У меня нет иллюзий насчет того, что вы делаете. И нет желания в это вникать. — А если тебя втянут силой? — голос Риндо стал тише, почти шепотом. — Если завтра придут и скажут: «Ты теперь наша, Рыба. Будешь работать на нас. Бесплатно». Что тогда? Лорелея замерла. Медленно повернулась к нему, и в ее стеклянных глазах не было страха. Только холодная, абсолютная уверенность. — Тогда я закрою клинику и исчезну, — сказала она. — В этом городе есть вещи пострашнее, чем Бонтен. И люди, которые умеют прятать так, что даже ваш Майки-сан не найдет. Я не игрушка, Хайтани-сан. И меня не запугать. — Даже Раном? — в голосе Риндо послышался вызов. — Особенно Раном, — парировала Лорелея, возвращаясь к своим инструментам. — Ваш брат — предсказуем, как рассвет. Любит играть, любит покорять, любит чувствовать власть. Но в его глазах нет той тьмы, которая бывает у людей, способных на настоящую жестокость. Он — солдат. Красивый, опасный, но солдат. А солдаты подчиняются приказам. Если Майки-сан скажет «не трогать», он не тронет. А Майки-сан не захочет терять лучшего подпольного хирурга в городе. Верно? Тишина. Риндо смотрел на нее, и на его лице медленно расплывалась улыбка. Не та, насмешливая и холодная, как у брата. А другая — почти теплая, почти человеческая. — Знаешь, Айдзава-сан, — сказал он, убирая телефон в карман. — А ведь Ран был прав. — В чем? — Ты — редкая рыба, — он направился к выходу, но у двери обернулся. — Таких, как ты, не ловят сетями. Их... приручают. Или убивают. Боюсь, мой брат еще не решил, что выберет. — А вы, Хайтани-сан? — спросила Лорелея, и в ее голосе прозвучала тень вызова. — Вы уже решили? Риндо помолчал. Потом поправил очки, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Лорелеи похолодело внутри. Не страх. Предчувствие. — Я просто наблюдаю, — сказал он. — И жду, когда ты сама сделаешь выбор. Потому что, Айдзава-сан, люди, которые говорят, что им всё равно... они всегда лгут. Вопрос только в том, кому. Он вышел. Через минуту заурчал мотор, и машина уехала. Лорелея осталась одна. Она стояла посреди операционной, глядя на пустой стол, на инструменты, на пятна крови на полу. Ее руки дрожали — первый раз за много лет. — Черт, — прошептала она, прислоняясь к стене. — Черт, черт, черт. Она не боялась Рана. Его игра была понятна: кошка с мышкой, охотник с добычей. Но Риндо... Риндо был другим. Он не играл. Он анализировал. Взвешивал. Искал слабые места. «Я просто наблюдаю и жду, когда ты сама сделаешь выбор». — Я уже сделала, — сказала она пустоте. — Десять лет назад. Но голос прозвучал неуверенно. Слишком неуверенно. На следующее утро, когда Лорелея спала после смены, в ее телефоне пришло сообщение с неизвестного номера. «Швы у Рана заживают хорошо. Спасибо за помощь вчера. Наш пациент доставлен в Иокогаму, состояние стабильное. P.S. Ран сказал, что если ты еще раз назовешь его «солдатом» в моем присутствии, он лично придет и зашьет тебе рот. Но мне кажется, он просто хочет увидеть тебя снова. Не говори ему, что я это написал. — Р.Х.» Лорелея посмотрела на экран, и уголок ее губ дернулся в почти улыбке. — Идиоты, — прошептала она, откладывая телефон. — Конченые идиоты. Но сообщение не удалила.