Те, кто остались

Райнер Браун поднимает голову и видит, как мчится на него вниз со стены рыжий сполох и как мерцает сталь клинков за секунду до того, как вгрызается в его шею и грудь. Он видит ее глаза - зеленые, пустые, страшные, совсем как на той фотографии двухлетней давности. Райнер Браун поднимает голову и видит, как с крыш домов Джесс Доусон несется на него, яростно оскалив зубы, замахиваясь тяжелыми, уродливыми металлическими трубами, плюющимися искрами.  А ну вылазь, мудак! - Джесс! Стой! Подожди! Райнер взвивается на больничной койке так резко, что металлические пружины под матрасом жалобно скрипят. Ладонь его мгновенно лихорадочно цепляется за шею. Кожа была гладкой - никакой крови, лишь холодный липкий пот. Сердце бешено стучит где-то в ушах, а глаза выхватывают полумрак палаты: беленый потолок, колышущиеся на сквозняке шторы и силуэт за столом у окна. На миг его обжигает изнутри слепой, отчаянной надеждой. Ему действительно на мгновение кажется, что это она сидит на стуле, лениво закинув ногу на ногу и качая носком сапога, готовая мягко отчитать его за то, что он снова позволил застать себя врасплох.  - Джесс… - шепчет он едва слышно. Райнер моргает и тогда уже видит, что за столом сидит Галльряд, лениво что-то пережевывая. Тот даже не оборачивается к пришедшему в себя товарищу и лишь издевательски произносит: - Тебе, должно быть, снился приятный сон? Райнер медленно, со стоном опускается обратно на подушки, закрывая лицо рукой. Ладонь все еще мелко дрожит. Фантомная боль в шее после кошмара утихает неохотно, уступая место тяжелому ватному бессилию после столь долгой регенерации. - Галльярд… - только и выдавливает Райнер. Тот наконец оборачивается и, вальяжно растянувшись на стуле, ядовито ухмыляется. - Значит, все-таки та самая Джесс? Я-то думал, сильнее ты меня уже не разочаруешь, Райнер. Но спутаться с какой-то шлюхой на этом острове отродий?.. - он картинно вздыхает. - Хотя, надо признать, ты выбрал из тех сук, что посимпатичнее. Видал я, как ты перед ней хвост распускал. Кем ты там вообще прикидывался? Моим братом? Райнер стискивает челюсть до хруста в зубах. Он давно уже привык к тому, что Галльярд оскорбляет всех подряд. Он одинаково презирал как жителей Парадиза, так и самого Райнера, и слова его обычно пролетали мимо, не оставляя после себя ничего, кроме тупого раздражения. Однако сейчас это короткое грязное слово будто касается не слуха, а чего-то гораздо более глубокого - того места, где Райнер, вопреки здравому смыслу, вопреки собственной ненависти к себе все эти годы продолжает бережно хранить единственный оставшийся у него образ, который время не смогло уничтожить. Он медленно убирает руку с лица. - Не смей так ее называть, - голос его звучит столь негромко, что самому Райнеру кажется, что он и вовсе ничего не сказал. Но Галльярд, перестав жевать, медленно поворачивает голову и издевательски усмехается. - Надо же, - говорит он. - У тебя рожа такая, будто я мать твою оскорбил. Хотя, судя по всему, для тебя разницы уже нет, - Галльярд качает головой. - Подумать только, из всех баб на свете ты решил выбрать дьявольское отродье. Какое убожество, - он брезгливо фыркает, демонстрируя всем своим видом глубочайшее презрение и, встав, наконец бросает: - Не бойся, Магату я плакаться не пойду. Но за своей физиономией и языком лучше следи тщательнее. Тут и у стен есть уши. Райнер, быть может, услышал бы от Галльярда еще несколько ценных советов, но в этот момент дверь палаты распахивается и через порог, ковыляя на костылях, переступает Пик. - Пок, - мягко произносит она с той интонацией, которая обычно была способна отрезвить Галльярда, - не издевайся над тем, кто поймал грудью корабельный залп. Галльярд раздраженно оглядывается, и вся его вальяжная триумфальная поза мгновенно рассыпается. На смену ядовитому превосходству приходит мальчишеское упрямство. - Разве я не велел тебе, Пик, - говорит он, злобно сверкнув глазами, - никогда больше так меня не называть? Пик устало вздыхает, переводя дух, и делает еще один тяжелый шаг вперед, опираясь всем весом на костыли. - Ты как? - спрашивает Райнер, поднимая к ней глаза. - Два месяца не становилась человеком, - она качает головой с горькой улыбкой на бледных губах. - За это время и ходить можно разучиться.  Она на секунду затихает, с каким-то всепонимающим прищуром вглядываясь в осунувшееся лицо Райнера. Пик слишком умна, чтобы не заметить витающее в палате напряжение, но слишком деликатна, чтобы лезть в чужую душу при Галльярде. - Эй, Райнер, - поворачивается она, ловко перехватывая перекладину костыля, - если ты уже можешь вставать, сходил бы да проведал Габи и остальных. Они за тебя очень переживают. Райнер медленно кивает. Это простое напоминание о сестре, которая так слепо стремится повторить его проклятый путь, возвращает его из оцепенения. Призраки Парадиза внутри него неохотно отступают, уступая место тяжелому марлийскому долгу. - Да, - отвечает Райнер, поднимаясь с койки. - Так и сделаю.  *** Поезд еще не успевает окончательно остановиться, когда за окнами вагона плывут знакомые кирпичные фасады. Райнер смотрит на них без всякого чувства. Он слишком долго представлял себе это возвращение, чтобы теперь испытывать радость. Все происходит будто с кем-то другим: глухой скрежет тормозов, голоса на платформе, свист кондуктора, тяжелый запах угольного дыма. Двери вагона распахиваются, и Райнер  сходит на перрон. Отряд мерно шагает от станции к высоким, опутанным колючей проволокой воротам зоны концлагеря. Как только створки ворот со скрипом расходятся, навстречу строю высыпает бурлящая многоголосая толпа эльдийцев, пришедших встречать своих героев. В воздухе мгновенно вспыхивает безумная суматоха, сотканная из сотен человеческих голосов, плача, криков облегчения и судорожных объятий.  Габи, сияющая от гордости, уже срывается с места, летя навстречу плачущим родителям; Фалько испуганно оборачивается на Кольта. Но Райнер этого уже не видит и не слышит. Звуки Либерио глохнут, превращаясь в досадный фоновый шум, а взгляд его намертво приковывает к себе узкий неподвижный просвет среди беснующейся толпы горожан. Она стоит чуть поодаль от кирпичной стены пропускного пункта. Прямая, вытянутая по струнке, с руками по швам оливково-зеленого парадного кителя Разведкорпуса, чистого и отутюженного, резко контрастирующего с запыленной одеждой местных жителей. На левом нагрудном кармане и на рукаве отчетливо, слепяще белеют Крылья Свободы. Такой Райнер видел ее на той фотографии. Короткие рыжие волосы лежат плотными тяжелыми волнами. На ее бледное застывшее лицо падает резкая тень от козырька навеса, из-за чего провалы глаз кажутся глубокими и темными. Губы сомкнуты в ровной бесстрастной линии. Люди проходят мимо нее, носильщики заслоняют ее плечами, чемоданами, корзинами, женщины задевают ее сапоги полами развевающихся юбок, но все же никто ее не касается, не просит посторониться. Никто даже не смотрит в ее сторону, и всякий раз, когда очередная фигура исчезает из поля зрения Райнера, Джесс остается на том же месте, не сделав ни единого движения. Она лишь смотрит на него в упор, не мигая, из-под полуопущенных век. Как ты здесь оказалась? Пустота в ее глазах оказывается куда больнее любого артиллерийского огня. Что-то болезненно сжимается у Райнера под ребрами, воздух вдруг перестает входить в легкие. Сердце, только что лениво отбивавшее ровный ритм после долгой дороги, срывается куда-то вверх, к горлу, и замирает там, причиняя почти физическую боль. Зеленые, глубокие глаза, в которых ему когда-то хотелось безвозвратно затеряться, смотрят теперь взглядом бездонного, векового то ли презрения, то ли осуждения, то ли упрека. За четыре года Райнер столько раз представлял себе их встречу. Думал, что если когда-нибудь снова увидит Джесс, то первым делом, наверное, упадет перед ней на колени и будет умолять о прощении, попробует хоть что-то объяснить, скажет хоть что-нибудь. Но теперь он понимает, что не может произнести ни слова, потому что эти глаза уже задали ему все вопросы, и ответить ему совершенно нечего. И ему остается просто смотреть, потому что отвести взгляд или хотя бы просто моргнуть Райнер не в состоянии - она бы просто исчезла. И он смотрит, позволяя этому молчаливому взгляду медленно, терпеливо разрывать его изнутри. - Райнер. Голос звучит совсем рядом - тихий, дрожащий, почти неуверенный. Он не сразу понимает, кому принадлежит этот голос. Джесс продолжает смотреть на него. - Райнер… Во второй раз его имя произносится уже с такой знакомой интонацией, что сердце сжимается вновь, но уже совсем иначе. Он моргает всего один раз. Толпа качается, словно волна. У кирпичной стены никто не стоит, только мимо спешат по своим делам люди, не подозревающие, что несколько мгновений назад Райнер Браун видел здесь девушку, которой никогда не могло здесь быть. - Райнер… Он медленно поворачивает голову и наконец видит мать. Она совсем не такая, какой он запомнил ее, когда покидал Марли. Она словно стала еще меньше. Уставшая, в глубоких морщинах, которых прежде не было, она смотрит на него так, словно все еще не решается поверить, что перед ней действительно ее сын. Потом Карина Браун вдруг осторожно поднимает руку и касается его щеки кончиками пальцев. - Райнер… - снова шепчет она. И только тогда он наконец понимает, что действительно вернулся домой, но первое, что застает его в этом понимании, - мучительный стыд. Мать ждала его девять лет, а Райнер даже не заметил, как она подошла, и не сразу услышал, как она зовет его. Все это время он искал глазами другую. - Здравствуй, мама, - тихо говорит он. *** Тесная кухня в доме Браунов залита ровным, желтоватым светом. Праздничный ужин в самом разгаре, слышится звон приборов и возбужденный громкий голос Габи, с упоением пересказывающей собственный подвиг в форте Слава. Отец Габи, сияя от гордости, крепко прижимает ее к своему боку, размашисто взъерошив ей волосы. - Потрясающе, Габи! - голос его дрожит от искреннего глубокого волнения. - Ты настоящая спасительница Эльдии! Карина Браун сидит чуть поодаль, мягко и снисходительно улыбаясь этой семейной идиллии. Она переводит взгляд на сына. Тот сидит неподвижно, уставившись куда-то перед собой. - Райнер, - негромко зовет мать. - Как думаешь, Габи сможет стать воином? Он поднимает на нее глаза, в которых на секунду мелькает бездонная тревога, однако он быстро берет себя в руки, и его лицо вновь делается суровым и сосредоточенным. - Да, - твердо отвечает он. - Даже если не учитывать этот ее подвиг… Думаю, решение о следующем носителе Бронированного титана уже принято. Лицо матери болезненно искажается, в глазах проступают слезы, но она поспешно выдавливает из себя слабую улыбку: - Я так рада… В нашей семье выросли целых два воина. Марли признала наши заслуги… Карина на секунду запинается, ее пальцы судорожно сжимают край скатерти, а голос становится тише, упав до надломленного шепота: - Теперь… Осталось только истребить всех дьяволов на этом проклятом острове… Тогда все эльдийцы смогли бы жить счастливо. Взгляд Райнера темнеет, слова матери отзываются в нем тяжелым ударом. Отец Габи хмуро кивает: - Да уж, трудно винить тех, кто боится эльдийцев… а все из-за этих отродий, - он медленно переводит взгляд на племянника. - Райнер… Ты ведь тоже чуть не погиб от их рук, да?  - Погодите… - тут же вклинивается Габи, - нельзя вот так спрашивать об этом. Информация о том, что произошло на острове, засекречена.  Она обеспокоенно смотрит на Райнера, видимо, заметив, как меняется его взгляд и бледнеют губы. - К тому же, - продолжает Габи. - Пожалейте вы его. Провести пять лет среди этого дьявольского племени… Такое и сам вспоминать не захочешь. Ее отец понимающе качает головой. - Извини нас, племянник, - поспешно добавляет он. - Мы не хотели причинить тебе боль. В комнате повисает гнетущая неловкая пауза.  - Нет, - спокойно отвечает Райнер. - Кое-что я все же могу рассказать. Он сам не понимает, зачем начинает говорить, понимая лишь, что должен говорить о врагах, но только вот всякий раз, когда Райнер пытается вспомнить чудовищ, память почему-то упрямо приносит ему людей. - На том острове мы внедрились в ряды их армии, - начинает он. - Это правда был ад. Люди на этом острове - настоящие демоны. Жестокие и бесчеловечные сволочи. Габи растерянно всматривается в лицо кузена, силясь разглядеть в его словах те страшные ужасы, о которых ей твердили всю жизнь. - Они были поистине просто бездарными подонками, - глухо произносит он, глядя в свою тарелку, пока память безжалостно подбрасывает ему новые лица. - Недоумки, что забывали, зачем пошли по нужде. Конченые тщеславные эгоисты, что думали лишь о себе. Зануды, что постоянно опекали других. Перед его внутренним взором проносятся они все: вечно недоумевающий Конни, язвительный Жан, мягко улыбающийся Марко. - Еще был придурок, который вечно рвался в бой сломя голову, - Райнер стискивает зубы, вспоминая кричащего Эрена. - И двое, что всегда следовали за ним. Разный народ там был… Среди них мы и жили. Он замолкает, тяжело опуская руку на стол, а затем медленно, с усилием переводит взгляд от тарелки вверх - мимо застывших лиц родни прямо за спину матери.  В густой вечерней полутени у зашторенного окна, куда не достает свет лампы, Райнер снова видит Джесс. Она не изменила позы - так же стоит и смотрит все ровно так же, как смотрела и днем, теперь лишь слегка склонив голову на бок, словно внимательно слушает разговор за столом. Она не выглядит бледным воспоминанием или призрачной дымкой - стоит, будто всегда стояла здесь, будто имеет полное право находиться в этой комнате. У Райнера судорожно дергается кадык, а воздух в груди словно вязнет. Он не хочет моргать. Он не хочет даже дышать. Но когда он заговаривает снова, то чувствует, как голос изменяет ему, окончательно теряя всякую будничность, - в нем звучит лишь глубокое, почти религиозное благоговение перед своим палачом: - Но некоторые из них… - Райнер не отводит взгляда от ее зеленых глаз в полумраке кухни, потому что знает, что тогда Джесс снова исчезнет, и голос его теперь срывается на хриплый шепот, и говорит он уже не родне, а ей одной: - Некоторые были абсолютными дьяволами. Никогда не останавливались. Не ведали ни жалости, ни пощады, ни страха.  Налетевший порыв ветра заставляет ставни разлететься в разные стороны и глухо удариться деревом о кирпичные стены снаружи. Карина вздрагивает, и тогда Райнер машинально переводит взгляд к побледневшей матери. Джесс в комнате уже не оказывается. Райнер смотрит на мать, но ее лицо кажется ему размытым, словно между ними натянули плотную серую вуаль. Звуки вернулись, но они давят на уши. Ему вдруг становится невыносимо жарко - плотное сукно рубахи словно стягивает грудную клетку, не позволяя сделать нормальный полный вдох. Тяжелый запах запеченного жирного мяса теперь кажется удушливым. Райнеру не по себе от того, с каким обожанием смотрит на него Габи. Ему не по себе от тихих слез матери. Вся эта комната, этот праздничный фаянс, эта теплая семейная забота - все это должно было принести ему покой. Но вместо покоя внутри ворочается липкое оцепенение.  Райнер ловит себя на страшной мысли: он сидит среди людей, которые дали ему жизнь, но чувствует себя так, словно его заживо заколотили в гроб. *** Когда за Габи и ее родителями наконец закрывается дверь и в доме становится тихо, Карина еще долго не убирает со стола. Райнер сидит неподвижно. За весь вечер он почти ничего не съел, и сейчас только бессмысленно водит пальцем по краю давно остывшей кружки. За весь вечер он ни разу не улыбнулся - ни фальшиво, ни по-настоящему. Карина складывает тарелки одну на другую медленно, словно нарочно оттягивая момент, когда придется разойтись по комнатам, украдкой поглядывая на сына, словно этот высокий, широкоплечий мужчина кажется ей почти чужим. В его лице появилось что-то такое, чего прежде никогда не было. Это были, безусловно, суровость и усталость, но матери прежде всего в глаза бросалась бесконечная неизлечимая печаль. Карина медленно вытирает руки полотенцем. - Райнер… Он поднимает голову, вопросительно глядя на мать. - Можно тебя спросить? - робко начинает она. Райнер кивает едва заметно, отводя глаза и не меняясь в лице, на Карина все же долго молчит, потому что, кажется, совершенно не знает, с чего начать, будто в голове у нее роятся десятки вопросов. - Как ее зовут? - спрашивает она наконец почти беззвучно, и по лицу ее видно, что этот вопрос стал неожиданностью для нее самой. В кухне воцаряется тяжелая тишина. Еще несколько дней назад за одно только это имя Галльярд готов был превратить его жизнь в пытку. Еще несколько месяцев назад он скорее откусил бы себе язык, чем позволил бы произнести это имя вслух. Оно принадлежало только ему одному, потому что все остальные непременно сделали бы его грязным - произнесли бы с насмешкой, с ненавистью, с презрением, так, будто говорили не о человеке, а об одном из тех безликих островных дьяволов, которых следовало уничтожить. Но сейчас, к его величайшему удивлению, впервые, кажется, за всю его жизнь, перед ним стоит не пропитанная насквозь пропагандой патриотка Марли. Перед ним стоит его мать, и тогда Райнер вдруг чувствует, что может ответить. Но он все же молчит, лишь пальцы на кружке у него слегка заметно дрогнули, выдав его с головой. Он неотрывно смотрит в сторону окна, будто надеясь, что она появится там снова. Карина, ожидая ответа, видимо, уже жалеет, что затеяла этот разговор, однако Райнер наконец едва слышно произносит: - Джесс. Мать сперва еле слышно вздыхает, а затем делает медленный тихий шаг вперед. Ее маленькая сухая ладонь осторожно, невесомо ложится на его жесткое плечо. - Райнер… - шепчет она сорвавшимся голосом, - что же с тобой сделали? Клинок в шею. Клинок в грудь. Разорвавшийся во рту Бронированного снаряд. Тяжелый металл рукояти, впечатываемый в лицо. ЗАТКНИСЬ! ЗАТКНИСЬ, ТВАРЬ! Картинки вспыхивают одна за другой, однако каждое слово матери и эта полная сострадания ладонь на плече его будто жгут напалмом, но он не может позволить ей думать даже на мгновение, будто Джесс была его мучителем. - Нет, мама, - голос Райнера, до этого мертвый и плоский, вдруг трещит, обнажая страшную, скопившуюся за годы глухую боль, и он наконец медленно поворачивает к Карине лицо. - Это я… Я предал ее. Разрушил все, что у нее было. И много раз заставлял страдать. Он чувствует, как стискивается ее ладонь. Карина долго молчит. На ее лице отражается мучительная работа мысли, будто она пытается соединить услышанное с тем миром, в котором прожила всю свою жизнь. - Райнер, но ведь ты… - тихо произносит мать. Он знает, что дальше она наверняка произнесла бы что-то про долг, защиту родины или миссию - эти слова были слишком хорошо ему знакомы, потому что он когда-то и сам повторял их снова и снова, пока они не переставали вообще что-то значить. И потому сейчас он тут же прерывает ее: - Не надо, мама. Она медленно убирает руку с его плеча. В маленькой кухне снова становится тихо. За окном негромко шумит ветер и барабанит по стеклу дождь. Никто из них больше не произносит ни слова. И тогда Карине Браун вдруг кажется, что между нею и сыном лежат не девять лет разлуки, а целая человеческая жизнь, о которой она не знает абсолютно ничего. *** Поздний вечер ложится на плац кадетского корпуса тяжелыми, сизыми тенями. Дневная суета, крики инструктора, топот сотен ног - все то, что составляло шумную, грубую плоть кадетских будней, теперь отхлынуло, оставив после себя лишь зябкую усталость.  Райнер идет вдоль, намереваясь вернуться в казарму. Ломота в мышцах дарит ложное чувство исполненного долга, усыпляя ту вечную подспудную тревогу, которая не покидала его ни на минуту с самого дня высадки на остров. Он уже предвкушает, как снимет тяжелые сапоги и провалится в глубокий, ничем не тревожимый сон, как вдруг до его слуха доносится резкий свист. Этот звук был слишком хорошо знаком каждому кадету - так свистели металлические тросы УПМ, с силой вырывающиеся из барабанов. Райнер останавливается. В полумраке мелькает быстрая, едва уловимая тень. Отблеск рыжих волос на мгновение ловит последний умирающий луч заката. Ты опять за свое, принцесса? Джесс летает по одному и тому же тренировочному маршруту. Райнер беспрерывно наблюдает за ней несколько минут, и его в который раз невольно поражает та безупречная точность, с которой ее тело слушается механизмов, словно те были продолжением ее собственных нервов и сухожилий. Каждое сцепление, каждый разворот вокруг древесного ствола были выверены до миллиметра. Маршрут она проходит безукоризненно. Но едва ее сапоги касаются земли, она не позволяет себе даже перевести дыхание. Джесс резко вскидывает руку, сверяясь с зажатыми в ладони часами, хмурится и, щелкнув пусковым механизмом, снова взмывает вверх.  Это походило не на тренировку, а на какое-то исступленное молчаливое самоистязание. В этой настойчивости не было азарта или желания выслужиться, это была ожесточенная война с самой собой. На седьмом или восьмом круге Райнер замечает, как что-то идет не так - то ли газ в баллонах стал иссякать, давая неравномерный толчок, то ли усталость все же берет свое, но при заходе на жесткую посадку Джесс не успевает вовремя сгруппироваться. Она врезается в дерево сначала правым плечом, затем бедром, теряет равновесие и тяжело катится по траве плаца, поднимая облако пыли. Райнер тут же кидается к ней. - Джесс! Ему кажется, что сейчас, как это бывало у нее всегда в минуты наибольшего напряжения, из нее вырвется какая-нибудь грязная брань. Но когда он подбегает и опускается рядом на колени, Джесс лежит совершенно неподвижно, уставившись в темнеющее небо, лишь грудная клетка ее вздымается высоко и прерывисто. - О, привет, Райнер, - сипит она. Через несколько секунд она, опираясь на дрожащие руки, наконец медленно садится. Райнер вглядывается и с ужасом замечает, в каком состоянии она находится: ладони ободраны о грубую кору и камни, форменные штаны на колене разорваны, и оттуда ползет темная, густая струйка крови. Ей было больно - он видел это по тому, как плотно, в ниточку, были сжаты ее губы и как побелели крылья ее носа. Но взгляд она устремляет вовсе не на раны. Она с каким-то тупым упорством смотрит на циферблат. - Твою мать, - мрачно произносит Джесс. - Я стала медленнее. Внутри Райнера поднимается волна горячего раздражения, которое в последнее время одолевало его каждый раз, когда она снова начинала бессмысленно и жестоко уничтожать себя ради какой-то неведомой ему химеры. - Ты спятила, Джесс, - выдыхает он, бережно запуская пальцы в ее растрепанные волосы, чтобы вытащить комочки грязи и стряхнуть пыль. - Посмотри на себя, принцесса. Ты же вся в крови и в грязи.  Джесс медленно поднимается на ноги, и Райнер тут же вскакивает вслед за ней, готовый подхватить ее, но она упрямо удерживает равновесие и произносит: - Со мной все в порядке. - Хватит, Джесс, - мягко говорит он. - Прекращай это. Тебе еще придется объясняться за свои штаны перед Садисом. Она поворачивает к нему голову и смотрит прямо в глаза, и тогда он вновь забывает все аргументы, которые только что кишели в голове.  - С какой это стати? - вскидывается она. - До выпускного экзамена осталось всего два месяца, а я все никак не могу угнаться за Микасой. Нужно тренироваться как можно больше. Плевать я хотела на штаны. - «С какой стати»? Да потому что в этом нет никакого смысла! - Райнер, сам того не желая, повышает голос, пытаясь достучаться до ее рассудка. - Ты уже лучшая на курсе по маневрированию. Ты же обгоняешь ее по этой дисциплине. Ты безупречно проходишь дистанцию. Чего еще тебе надо? Джесс усмехается: - Нет, Райнер. Ты не понимаешь. - Джесс… - Нет, - повторяет она тверже и тянется к креплениям привода, отстегивая пустой газовый баллон.  Джесс принимается затягивать ремни на бедрах, застежки которых немного разошлись при падении, и Райнер замечает, как судорожно дергается ее лицо. - Ты быстрее всех, - тихо говорит он, чувствуя свое полное бессилие перед ее упрямством. - Зачем ты насилуешь себя? Джесс долго молчит, проверяя ход пусковых крючков, но когда она наконец заговаривает, ее голос падает почти до шепота, и она совершенно невозмутимо произносит: - Мне нужно быть быстрее себя. Тогда, кажется, Райнер и понял, с кем она воевала на самом деле - со своими собственными человеческими пределами, с той смертной слабой плотью, которая посмела устать и подвести ее на повороте. Он с легкой улыбкой, едва уловимо, на короткое мгновение прижимается губами к ее лбу. Райнер досылает в магазин патрон. - Завтра, - твердо говорит он. - Ты продолжишь завтра, принцесса. Сейчас ты просто разобьешься. Твоему телу нужен отдых, это физика. Завтра все доделаешь. Джесс останавливается.  - Знаешь, Райнер… - она слабо улыбается, шмыгнув носом. - Когда ты говоришь себе «завтра»… это почти никогда не значит завтра. Обычно это значит «никогда». - Иногда просто необходима передышка, - взмаливается он, чувствуя, как под ее тяжелым взглядом рушатся все его привычные доводы. - Нельзя постоянно быть на пределе. Райнер передергивает затвор. Джесс покорно кивает: - Конечно. Но отдых и поблажка - это разные вещи, Райнер, - она снова забавно шмыгает. - Самое страшное начинается, если ты однажды разрешишь себе перестать бороться, сядешь, сложишь руки и найдешь этому своему поражению красивое и очень уважительное оправдание. Тогда все прошлые победы и поражения станут напрасными. Так отец считал. Райнер опускается на стул в полумраке оружейного склада, упирает приклад винтовки в половицы и, запрокинув голову, медленно проталкивает холодное, пахнущее ружейным маслом дуло себе в рот. Металл больно звякает о зубы и упирается в нёбо, отдаваясь ледяной судорогой в челюсти. Палец ложится на спусковой крючок. Осталось сделать одно короткое движение. Просто нажать, чтобы прекратить этот кошмар вины. Но Джесс стоит прямо напротив него - снова прямая, в парадном кителе, и снова, чуть склонив голову, смотрит на него. В ее плотно сжатых губах ему теперь чудится горькая, почти издевательская усмешка, а во взгляде снова читается тот самый уничтожающий укор. Она совершенно не изменилась в лице с того момента, как Райнер увидел ее на входе в Либерио, но теперь она будто смотрит так, словно наблюдает за самой жалкой и позорной сценой.  И это все, на что тебя хватило? Решил просто сдохнуть здесь, в темноте, как трус? Нашел себе красивое оправдание? У Райнера перехватывает дыхание, дуло винтовки мелко дрожит во рту, выбивая дробь по зубам. Этим своим взглядом она лишает его права на легкую смерть.  Палец на спусковом крючке цепенеет. В этот же миг за стеной, в кирпичную кладку дома, кто-то глухо и сильно бьет снаружи. Райнер вздрагивает, моргает - и в комнате снова остается только серый полумрак. Джесс снова исчезает.  Он вынимает дуло изо рта. *** Фестиваль в Либерио гудит, взрывается смехом и рассыпается тысячами ярких праздничных огней. Габи что-то восторженно кричит, дергая Райнера за рукав, Удо с набитым ртом спорит о чем-то с Софией, а Фалько молча и преданно семенит рядом. Они были счастливы, радуясь редкой поблажке, диковинной заграничной еде и огням карнавала. Райнер идет за ними, машинально лавируя между празднующими. Ему кажется, что он полностью сосредоточен на детях, но вопреки этой решимости его голова то и дело дергается в сторону.  Стоит в пестрой суете карнавала мелькнуть хотя бы слабому медному отблеску волос, как у Райнера мгновенно сбивается дыхание. Сердце делает болезненный толчок, заставляя его поворачивать шею и всматриваться в чужие лица с какой-то дикой неосознанной надеждой. Но всякий раз это оказывается ошибкой. Проходит мимо какая-то местная торговка, пробегает девочка с охапкой лент, и Райнер снова отводит взгляд, чувствуя, как внутри разливается холодная, мертвая пустота. Они делают еще один круг по площади вдоль лавок с едой, и это глухое разочарование становится уже почти невыносимым. Гул толпы давит на уши, яркие бумажные флажки режут глаза, и Райнеру вдруг становится страшно от того, как трезва и пуста его голова. В этой трезвости не было спасения, но оставалась только его сосущая бесконечная вина. Ему до боли, до тошноты нужно было, чтобы это оцепенение прекратилось и чтобы темнота в его сознании наконец сжалилась над ним и вернула ему то единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам. Даже если это был всего лишь бред. Обходя группу громко разговаривающих мужчин, он снова машинально скользит взглядом по проходящей совсем рядом девушке, одетой в лиловый костюм, из-под полей шляпки которой виднеются короткие рыжие локоны. Он уже ни на что не рассчитывает. И в эту секунду мир вокруг него замирает, а в нос бьет знакомый жасминовый шлейф. Они проходят друг мимо друга вплотную, почти касаясь плечами в этой тесной, шумной толпе. Время словно растягивается, превращая мгновение в вечность, когда Джесс поднимает на него глаза, и Райнер, как это бывало с ним всегда, сколько он себя помнил, не может заставить себя отвернуться. Он даже не обращает внимания, как, увидев его, она едва заметно сбивается с шага. В этих зеленых глазах под полями лиловой шляпы Райнер мгновенно узнает все то, что преследовало его последний месяц. Тот же молчаливый укор, то же беспощадное осуждение. То же страшное знание о нем самом, которое, как ему кажется, читается в одном только ее взгляде. Именно поэтому Райнер мгновенно, без колебаний узнает ее. Это было именно то, чего его опустошенная душа втайне требовала весь день. Но в этот раз видение было иным. Оно не походит на ту блеклую Джесс, застывшую на фотографии двухлетней давности. Сейчас это презрение было живым. Оно увеличено во сто крат, оно дышит и бьет наотмашь такой осязаемой, концентрированной ненавистью, что у Райнера мгновенно перехватывает дыхание, а в легких кончается воздух. Но теперь в нем читается еще и то ли бездонная печаль, то ли глухая тоска, будто ей самой невыносимо было смотреть на него. Это гипнотическое оцепенение длится всего пару секунд. Джесс медленно моргает, наконец отводя от него взгляд, отворачивается и исчезает в толпе. Райнер резко останавливается прямо посреди людского потока. Кто-то сильно толкает его в плечо, выругивается, но он даже не поворачивается. Он судорожно разглядывает толпу, пытаясь удержать этот образ, но становится уже поздно. Чья-то широкая спина перерезает обзор, и спина в лиловом пиджаке окончательно исчезает, оставив после себя лишь смазанный зыбкий след. Он знает, что если сейчас бросится следом, то не найдет никого - так бывает постоянно. Она всегда исчезает, стоит ему моргнуть. - Джесс… - едва слышно, шепчет он в пустоту, делая неосознанный шаг вперед. Это имя не звучит как оклик - скорее как признание самому себе, что болезнь снова настигла его. В груди поднимается знакомая пустота. На этот раз она пришла почти сразу, не оставив даже надежды. - Райнер! Ну ты где там застрял? Пошли скорее, там мороженое дают! Он не отвечает. Ему кажется, что если он еще немного постоит неподвижно, если не позволит себе моргнуть и не станет слушать чужие голоса, то она выйдет из-за чьей-нибудь спины снова. Но этого не происходит. - Райнер! Звонкий, нетерпеливый голос Габи врывается в его сознание ударом хлыста. Райнер вздрагивает, моргает и наконец приходит в себя. Вокруг снова шумит Либерио, а Габи сердито и требовательно машет ему рукой чуть впереди, недовольно хмурясь. *** Каменный подвал дышит сыростью и глухим давящим полумраком. Гул речи Вилли Тайбера отсюда, из-под земли, кажется далеким и чужим. Райнер сидит на колченогом стуле, низко опустив голову и уперевшись локтями в колени. Сколько они уже говорили с Эреном Йегером? Минуту? Полчаса? Время здесь потеряло всякий смысл. Райнер видит только носки собственных начищенных сапог и тусклое пятно света от лампы, но негромкий глуховатый голос Эрена продолжает методично забивать гвозди в его сознание. - …спасибо тебе, Фалько, - Эрен вдруг переводит взгляд на замершего у двери мальчика, и на его бледном лице проступает тень усталой, жуткой благодарности. - Если бы не ты, мои товарищи ни за что не получили бы те письма. Ты очень мне помог. Слово «товарищи», произнесенное так просто и буднично, словно речь шла о чем-то самом обыкновенном, заставляет Райнера почувствовать, как внутри него вдруг что-то медленно и мучительно холодеет, потому что вслед за этим словом почти мгновенно возникает понимание, от которого уже невозможно укрыться: они здесь, они уже добрались до Либерио, и теперь между тем миром, который он когда-то разрушил собственными руками, и тем, в который вернулся месяц назад, не осталось больше никакого расстояния. Перед внутренним взором сам собой вспыхивает лиловый силуэт в праздничной толпе. Кажется, стоило ему тогда протянуть руку, и он, видимо, действительно смог коснуться бы ее запястья. - Товарищи?.. - шепчет Райнер сорвавшимся голосом и тут же выдыхает: - Джесс… - имя срывается с его губ прежде, чем он успевает осознать, что произнес его вслух, и лишь несколькими мучительными мгновениями позже, с трудом заставив себя вдохнуть, он договаривает: - Джесс тоже здесь? Эрен смотрит на него долго, внимательно и как-то особенно спокойно. Над ними разносится громогласный голос Вилли Тайбера. - Надо полагать, что да, - отвечает наконец Эрен, простодушно пожав плечами. - Вряд ли Разведкорпус оставит дома одно из своих самых грозных орудий - тем более против тебя, как думаешь, Райнер? Эти слова почему-то не вызывают в нем ни протеста, ни удивления, потому что Райнер и сам слишком хорошо знает, на что она может быть способна. - Как… как у нее дела? - спрашивает он. Эрен отвечает не сразу, словно действительно перебирает в памяти все, что произошло за эти годы. - Ну, пожалуй, раньше она спала и видела, как выпустит тебе кишки, - отвечает он, усмехнувшись. - Ну, ты, кажется, и сам это на себе испытал. Ты же ее знаешь. Райнер едва заметно склоняет голову, потому что лучше него самого, пожалуй, никто уже не мог знать, что подобная ненависть была бы для Джесс совершенно естественной, и если она тогда пыталась убить его с такой яростью, то виноват в этом был только он один, а потому ни один ее удар, ни один взгляд никогда не казались ему несправедливыми. - Но после Сигансины ее сильно подкосила смерть командующего Эрвина, - продолжает Эрен. После этих слов Райнер вдруг с пугающей ясностью осознает, что его собственный побег и смерть Эрвина Смита легли на ее плечи почти одновременно, так что если она вообще сумела после этого подняться, то, вероятно, лишь потому, что была гораздо сильнее любого человека, которого ему когда-либо доводилось знать. - А потом… Я бы сказал, что если она тебя и не простила, то хотя бы поняла, - Эрен снова чуть заметно пожимает плечами. - Впрочем, свято место пусто не бывает. Да и Жан, кажется, за последний год подсуетился, так что она справилась. И только теперь Райнер с удивлением обнаруживает в самом себе ту слабую, почти постыдную надежду, существования которой прежде даже не замечал, потому что, несмотря на весь ужас собственного предательства, несмотря на годы, отделявшие их друг от друга, где-то в самой глубине души продолжало жить бессмысленное ожидание, что она все еще принадлежит тому прошлому, которое он сам безвозвратно уничтожил, и теперь, когда Эрен несколькими спокойными словами уничтожает и эту последнюю иллюзию, Райнер чувствует не ревность даже, а окончательное осознание того, что тот мир действительно сумел прожить без него. - Но все-таки лучше бы тебе быть осторожнее, если встретишься с ней, - продолжает Эрен невозмутимо. - После смерти командующего капитан Леви забрал ее себе под крыло. Она теперь бьет без промаха. Последние слова Райнер уже почти не слышит, потому что мысль его уже ушла далеко вперед, к той неизбежной встрече, которой он одновременно страшится и которую, вопреки всякому разуму, ждет с таким мучительным нетерпением, словно именно в ее руках по-прежнему находится право вынести ему единственный по-настоящему справедливый приговор. - …я думал, что за стенами живут одни лишь монстры, - произносит наконец Эрен, пока из его культи, шипя, регенерирует нога. - Но я ошибся. За морем оказались точно такие же люди. И хорошие, и плохие. Мы с тобой абсолютно одинаковы, Райнер. Вокруг Эрена Йегера паутиной вдруг начинают искриться желтые молнии.