Те, кто остались

Джесс просыпается от тяжелого сна, оставившего по себе лишь тягостное, смутное воспоминание. В последнее время она вообще спала дурно, рвано, часто просыпаясь посреди ночи от внезапного и сильного стука собственного сердца, и подолгу не могла заснуть, глядя в темноту и тщетно пытаясь вернуть душевное спокойствие. Весь Парадиз сейчас живет лихорадочным военным приготовлением. Там, за океаном, дышит и плачет от ненависти к ним вся их несчастная, преданная когда-то нация, и туда же, точно в центр гигантской паутины, неумолимо стягиваются нити их общих судеб. Там запрятался этот неугомонный придурок Эрен Йегер, и теперь его придется выручать. Там живет… Мысль ее, едва успев коснуться этого имени, которое она не произносила уже четыре года, испуганно срывается, потому что в ту же секунду ее возвращает к действительности тихое мерное сопение, раздавшееся у самого ее уха. Она слегка поворачивает голову на подушке. Точно, Жан ведь заходил вечером. И только теперь она вдруг ощущает, как его щетина покалывает ей голую кожу между лопаток, потому что он уткнулся туда лицом, чувствует тяжесть его руки, лежащей поперек ее живота, и тепло его тела, прижавшегося к ее спине. Джесс какое-то время лежит неподвижно, чутко вслушиваясь в его безмятежное дыхание, и ее вдруг посещает спокойная мысль - она не хочет больше просыпаться рядом с ним. Пора это заканчивать. Джесс вспоминает, зачем вообще все это начинала. Они тогда сидели в старом подвальном кабаке неподалеку от штаба - тесном, душном, с низкими потолками и запахом дешевого табака, сырого дерева и пролитого вина, въевшегося, кажется, уже в сами стены.  Что они отмечали тогда? Уже и не вспомнить… Кажется, это был День рождения Конни?.. Джесс лениво перекатывала в пальцах бокал с густым сладким вином, которое неожиданно оказалось слишком вкусным для места вроде этого. Джесс пила медленно, но сегодня вино почему-то почти не брало, лишь разливало по телу мягкое тепло, делая движения чуть ленивее, а мысли менее острыми. И все же внутри по-прежнему оставалось то привычное, изматывающее напряжение, будто каждая мышца в ее теле уже несколько лет подряд ожидала удара. Она почти не участвовала в общих шумных разговорах, только временами машинально усмехалась чужим шуткам, пока вдруг не поймала на себе взгляд Жана. Ничего особенного в этом взгляде не было - обычный, немного усталый, чуть насмешливый. И именно поэтому Джесс тогда впервые подумала о нем всерьез. Она слишком хорошо замечала такие вещи. Видела, как его взгляд невольно цепляется за Микасу и как быстро, с едва уловимой гримасой он потом отворачивается, будто сам себе запрещает смотреть дольше положенного. В этой его безответной, долгой привязанности была своя честная, понятная для Джесс трагедия. Джесс точно не знала, было ли вино причиной возникшей мысли о том, что это будет безопасно, но мысль эта пришла к ней удивительно спокойно, почти холодно и расчетливо. Наверное, именно тогда Джесс и испугалась бы себя, если бы вообще еще умела пугаться подобных вещей и собственного цинизма. Позже, когда захмелевшие товарищи начали расходиться, Жан вызвался проводить ее. На улице было по-осеннему холодно. Ночной ветер тянул сыростью от каналов, и Джесс, выйдя из тепла кабака, слегка пошатнулась - то ли от вина, то ли от внезапной усталости. Жан тут же осторожно придержал ее под локоть. - Аккуратнее, пьянчужка, - усмехнулся он. Джесс, к своему удивлению, ухмыльнулась в ответ. Они шли молча по темной мощеной улочке, пока он вдруг не спросил негромко: - Ты вообще спишь, Джесс? Она неопределенно пожала плечами - спала она действительно мало, - и ответила почти невпопад: - У меня хороший кофе. Жан, увлекая ее вперед через перекресток, тихо фыркнул: - Кофе на ночь - отличный план. У дверей квартиры Джесс уже собиралась попрощаться, как вдруг поняла, что остаться одной сейчас будет невыносимо вплоть до пули в лоб. Она слишком хорошо знала, что стоило двери закрыться за спиной, как вновь началась бы ночь - длинная, бессонная, с чужими голосами в голове, с воспоминаниями, от которых уже невозможно было защититься, а если все же повезет заснуть, - то со спирающими дыхание кошмарами. А сейчас рядом на ступенях стоял человек, присутствие которого ничего от нее не требовало. Она медленно подняла на него глаза. Жан смотрел вопросительно, но спокойно, и именно это окончательно убедило ее. Джесс вдруг шагнула вперед сама - резко, словно иначе уже не смогла бы решиться, - ухватила его за ворот рубашки и поцеловала. Наверное, она ожидала чего угодно: неловкости, вежливого отказа, паники, призраков между ними. Но вместо этого почувствовала только чужое тепло и то, как внезапно затихает внутри бесконечный изматывающий шум. Жан замер лишь на секунду, скорее от удивления, чем от неуверенности, а потом, хрипло выдохнув ей в губы, осторожно притянул ее ближе. И от этой бережности у Джесс вдруг болезненно сжалось горло. Потому что он, кажется, думал сейчас о ней куда больше, чем она - о нем. Поднимались по лестнице они уже молча, то и дело задевая в темноте перила. Она плохо запомнила, как дрожащими от вина пальцами пыталась попасть ключом в замочную скважину, как Жан тихо, бархатно засмеялся у нее за спиной, перехватывая ключ со словами «Дай сюда, лейтенант», как придержал дверь. Зато потом она очень хорошо запомнила, как, едва оказавшись в темноте квартиры, сама потянулась к нему снова - жадно, почти сердито, будто пыталась заглушить поцелуями что-то гораздо более страшное, чем собственное одиночество. Как его ладони осторожно легли ей на талию, словно он до сих пор не был уверен, что все это действительно происходит. Как она впервые за долгое время позволила кому-то касаться себя. Она запомнила, как громко щелкнул замок, потому что Жан толкнул входную дверь ногой, как пальцы его, путаясь в пуговицах, поползли по ее кителю, как он хрипло прошептал в темноте между поцелуями: - Да не спеши ты так, я никуда не денусь. Она ощущала его слишком остро сквозь свое отчаяние: тепло его ладоней на своей спине, когда он увлекал ее к ее собственной спальне, неровное, сбивающееся дыхание возле виска, шероховатость его пальцев, осторожно скользящих по обнаженной коже с таким трепетом, словно под его руками было хрупкое стекло. Джесс видела, как он смотрел на нее в полумраке - по-настоящему смотрел, с откровенным мужским восхищением. А потом реальность рассыпалась на горячие ладони, лихорадочно хватающие смятые простыни, на тяжесть чужого тела, на сбившееся в один ритм дыхание, на его тихий, хриплый, раз за разом повторяющий ее имя голос где-то совсем рядом. Она помнила, как в какой-то момент вцепилась ногтями Жану в плечи так сильно, что наверняка оставила следы, как сердце колотилось где-то в горле, как тело вдруг предало ее, откликаясь на каждое прикосновение с ошеломляющей силой, а потом - этот короткий ослепляющий миг, когда все внутри натянулось до предела и рассыпалось одновременно, оставляя после себя только жар, дрожь в пальцах и оглушающую, благословенную пустоту. Она потом тяжело дышала и чувствовала, как Жан, уткнувшись лбом ей в висок, осторожно гладил ее по спутанным волосам, затем по белесому шраму на ее раскрытой ладони. Ей тогда показалось, что он был счастлив - из-за того, как бережно он держал ее в объятиях, будто боялся даже пошевелиться лишний раз. А для нее все закончилось тишиной, за которую, как она поняла в ту ночь, можно заплатить почти любую цену. Утром она не почувствовала ничего - ни неловкости, ни смущения, ни даже какого-то глупого тепла. Лишь глянула на часы и оторопела - через пятнадцать минут на плацу ее ждал капитан Леви. Она вынырнула из-под простыней, в спешке накинула валявшуюся на полу рубашку, - как оказалось, его, широкую в плечах, - и рванула на кухню. С того момента, как Парадиз начал обзаводиться связями во внешнем мире, офицерам Разведкорпуса стали доступны товары разной степени роскоши. Таковым было то красное вино, благодаря которому в ее кровати сейчас дрых Кирштейн. Таковым был черный зерновой кофе. Раз попробовав его, она уже никогда бы не смогла отказаться, и именно поэтому даже сейчас, когда она уже явно опаздывала, Джесс могла пожертвовать временем на сборы, но не могла не сварить кофе. Она любила густой и такой горький, что аж сводило скулы и скрипели зубы.  Джесс обернулась на звук шагов. В дверях стоял Жан - заспанный, растерепанный, смешно щурящийся от утреннего света. Лицо его горело румянцем. Он, явно не знающий, куда деть глаза, пялился на Джесс, стоящей перед ним в его собственной рубашке, застегнутой наспех не на те пуговицы, сквозь которую рассветное солнце безжалостно просвечивало силуэт ее тела. Такая внезапная растерянность после того, как он ночью видел ее в куда более откровенном виде, ее даже слегка тронула. - Доброе утро, - спокойно произнесла она. Жан угукнул и запустил пятерню в свою шевелюру.  - Мы… - пробормотал он.  Джесс не дослушала, мягко перебив: - Да, я в курсе, - она качнула головой в сторону дымящегося чайника. - Кофе будешь? Он кивнул растерянно и вдруг спросил: - И что теперь? Она поспешно отвернулась к чайнику, старательно принимая самый занятой вид, и вздохнула: - Ох, Жан, у меня нет на это времени, извини. Сейчас тренировка у капитана Леви, а я и так опаздываю, - ответила она со всей непринужденностью, на которую была способна. - Наверняка получу нагоняй. Она обернулась, протягивая ему кружку, но он вдруг аккуратно перехватил ее пальцы. - Джесс, ну посмотри на меня, - мягко сказал он. - Что еще за «нет времени»? Пожалуйста, не закрывайся. Ночью… это было… ты ведь без этой своей брони такая… - он замолк на миг, собирая слова, а затем выдохнул, - невероятная… Зачем ты снова ее передо мной натягиваешь? Джесс так и не подняла на него глаза. Начни он от нее требовать, она бы знала, что ответить - на жесткость всегда отвечай жесткостью. Она бы тыкнула его носом в то, что он не имеет права ей что-либо предъявлять только потому, что она один раз пустила его в свою кровать. Но против такой обезоруживающей, почти умоляющей нежности маневра у нее не было. - Жан… я правда опаздываю, - упрямо повторила она, но голос ее прозвучал почти жалобно. Она твердо всучила ему кружку и, не глядя на него, быстро направилась в сторону уборной. Жан, все еще стоя в дверях, обнимая ладонями дымящийся кофе, молча проводил взглядом ее силуэт. В то утро она, затягивая на ходу портупею и натягивая куртку, убежала со словами: - Еще увидимся. Дверь можешь не запирать, просто захлопни. Когда она, запыхавшаяся, прибежала на плац, капитан Леви уже ждал ее, скрестив на груди руки, и его недовольная физиономия была довольно красноречивой.  - Опоздала, - сухо бросил он вместо приветствия. - Извините, капитан, - растерянно пробормотала она, пытаясь отдышаться. - Проспала. Он окинул ее беглым взглядом с ног до головы, и Джесс, сжавшись внутри в напряженный комок, чувствовала, что этот человек видит ее насквозь. - На тебя не похоже, - хмыкнул он наконец. - Да и выглядишь дерьмово. Пила? Эта привычная капитану прямота сейчас смутила Джесс. Форму она действительно с вечера не успела привести в порядок, да и волосы, и без того всегда торчавшие во все стороны, теперь топорщились самым наглым образом. - Немного, - пробормотала она, нервно прилаживая локоны ладонью. Капитан хмыкнул. - Джесс, - мрачно обратился он чуть погодя. Она невольно вздрогнула, потому что по имени он звал ее редко - в основном в самые скверные моменты. - Капитан? - Шею прикрой. Джесс опустила голову к воротнику рубашки, перебирая пальцами пуговицы - все были застегнуты. Она устремила на него вопросительный взгляд: - Вы о чем, сэр? Капитан раздраженно цокнул. - Дурочку из себя не строй, - он постучал себя пальцем по правой стороне шеи. - Героические метки на службе прикрывать надо. Ты в конце концов офицер, а не девка из борделя. Джесс тут же все поняла, и ее точно обдало кипятком. В немом ужасе она хлопнула себя ладонью по тому месту, которое показал на себе капитан. Жан ночью, очевидно, перестарался, а она, идиотка, была настолько не в себе из-за утренней спешки и его слов, что даже не удосужилась окинуть себя взглядом в зеркало перед выходом. - Капитан, я… - замямлила она, почувствовав, как заливает лицо пунцовая краска. Капитан Леви прервал ее тут же: - Избавь меня от подробностей, - отрезал он. - Развлекаться в свободное время ты можешь как угодно, но на тренировках я жду от тебя уставной внешний вид и дисциплину. Джесс чувствовала, как пылают щеки, но самое ужасное было в том, что с этим красноречивым алым пятном она даже ничего не могла сделать - воротник и у куртки, и у рубашки и так стоял высоко, но раз оно было заметно, то высоты ткани, очевидно, не хватало. И теперь все, что оставалось - то и дело нервно дергать борт куртки как можно выше. На тренировке она ошибалась постоянно, совершая такие глупые помарки, каких не позволяла себе даже в кадетском корпусе. Не то что бы капитану еще было чему ее учить. Это был уже скорее устоявшийся ритуал, длившийся третий год и помогавший Джесс держать себя в форме. Это был один из множества способов ни о чем не думать, выжигая сознание усталостью. Но после ночи с Жаном она вообще перестала слышать свои привычные мысли. Точнее сказать, в мыслях не осталось ничего, кроме его хриплого голоса над ухом. И что теперь? - Стоп, - отчеканил капитан после очередного ее неловкого срыва, когда она едва не подвернула ногу на ровном месте. Джесс послушно приземлилась возле него, стараясь привести в порядок дыхание и не смея поднять глаз. - Сядь, - велел он. Она бессильно опустилась на ящик, стоявший у кромки плаца. - Ты не в себе, Доусон, - сухо начал капитан, останавливаясь прямо перед ней и глядя на нее сверху вниз. - Дыши.  Она послушно медленно вдыхала и выдыхала носом, пока бухающее в ребрах сердце немного не успокоилось. - А теперь смотри на меня и слушай внимательно, - его голос прозвучал тихо, но в этой тишине металла было больше, чем в уставных приказах. Джесс подняла к нему пустые глаза.  - Ты - офицер, - отчеканил капитан Леви. - Командир. Твои люди смотрят на тебя. Они пойдут за тобой даже когда ты в таком состоянии. И ты сама понимаешь, чем это кончится, - он делает паузу, давая почувствовать весомость этих слов. - С кем ты спишь - дело твое. Но подвергать опасности жизни подчиненных ты не имеешь права. Не ожидал, что это придется объяснять именно тебе.  Она дернулась, потому что хотела что-то сказать в ответ, но он не дал: - Не оправдывайся, - отрезал капитан. - Мне не нужны твои оправдания. Мне нужно, чтобы ты была в форме. И чтобы твоя голова была здесь, на плацу. А не там, где... - он кивнул на ее шею. - Поняла? - Так точно, - выдавила она. Он удовлетворенно кивнул, потому что понял, что слова действительно дошли куда следует: - Тогда работаем. Позже она, конечно, была благодарна капитану за то, что он сказал именно эти слова. Он не стал тогда лезть ей под кожу, - наверное, потому что сам знал, что она панически этого боится. К вечеру она с ужасом поняла, что голоса в голове начали говорить с прежней громкостью. Жан открыл дверь и с удивлением обнаружил, что столь настойчивый стук в нее принадлежал Джесс. Она влетела внутрь мимо него, даже не дожидаясь приглашения. - Ты не мог быть хоть немного аккуратнее?! - яростно зашипела она, повернувшись к Жану. Он все еще оторопело смотрел на нее, явно не понимая, о чем речь и к чему все эти претензии с порога. - Что? - только и выдавил он. Она, зло откинув голову, резко отодвинула воротник рубашки, демонстрируя алое пятно на шее. - Я и так получила за то, что опоздала, - быстро проговорила она, будто вина за это дурацкое утро целиком лежала на Жане, - а капитан еще и это заметил, - она поморщилась. - Сказал, что… - Джесс не закончила, только бессильно зарычала сквозь стиснутые зубы. Жан молчал несколько секунд, разглядывая ее взбешенное лицо, а затем вдруг виновато, но чертовски обаятельно усмехнулся. - Ну прости, - улыбнулся он, пожав плечами. - Не рассчитал немного… Но ты можешь принять это за комплимент. Я вот со следами твоих ногтей на своей спине так и поступил. Так что ты, знаешь ли, тоже не святая. Несколько секунд Джесс смотрела на него совершенно ошарашенно, приоткрыв рот, будто только сейчас, из его слов, до нее дошло, что происходившее ночью касалось не только ее одной и ее эгоистичных поисков тишины. А затем она почувствовала, как к щекам снова стремительно приливает удушливый жар. - Сам виноват, - буркнула она. Жан сперва, кажется, даже не поверил собственным глазам. - Ого, - выдохнул он с будто бы искренним изумлением. - Ты умеешь краснеть?.. Невероятно… - Замолчи, - моментально огрызнулась Джесс. - В следующий раз больше так не делай, - упрямо закончила она.  Он приподнял бровь и удивленно переспросил: - «В следующий»?  - Именно, - буркнула Джесс в ответ. На следующее утро она проснулась в постели Жана. Однако больше она не позволяла себе прежнего раздрая. Форма отныне всегда была безукоризненно свежей, выглаженной и накрахмаленной до хруста, а те немногие мысли, что оставались после ночи, она привычно запирала, не выпуская за пределы спальни.  Потом это повторилось еще раз, и еще, и еще… И оказалось, что если после очередного бесцельно прожитого дня позволить Жану стянуть с себя тяжелый мундир, и сильно, до синяков, перехватить пальцами бедра, то можно какое-то время вообще ни о чем не думать - его горячее, прерывистое дыхание у самой ее шеи глушило все остальное. Жан ничего не требовал, просто оказывался рядом, когда это было нужно, но то, как тяжело и шумно он выдыхал, едва коснувшись губами ее ключиц, заставляя пробегать по ее спине мурашки, и как мгновенно каменели мышцы его рук, говорило само за себя. Он был как анестезия, которую она искала так долго, после которой в голове наконец затихали на время и «принцесса», и «малышка Джесси», а потому вот так просто отказаться от нее Джесс не смогла.  Они почти не виделись днем наедине, всегда были в окружении товарищей, но Джесс от этого не тосковала, напротив, столь плотное расписание позволяло до отказа занять голову службой, а душу держать на глухом замке, как она и привыкла, и лишь поздним вечером вколоть себе очередную спасительную порцию обезболивающего.  Так и проходил месяц за месяцем: она вскакивала спозаранку и превращалась в безукоризненного офицера - на тело вешался парадный китель, а растрепанные за ночь волосы аккуратно обрамляли лицо. Пока она собиралась в предрассветных сумерках, Жан, без особой надежды, мог лениво пробормотать в подушку: «Останься еще хоть на часок». Но Джесс неизменно бросала: «Извини, не могу» и стремительно убегала - на построение, на собрание, на тренировку с капитаном Леви - куда угодно, ведь служба не ждала.  И она действительно не могла остаться, но не потому что так сильно спешила, а потому что для нее был почти смертельно опасен сам факт хоть какой-то неподвижности. Вся ее жизнь после смерти дяди Эрвина была построена исключительно на том, чтобы не останавливаться ни на секунду. Но вечерами она все равно снова и снова возвращалась к Жану. Тогда она начала замечать, как Николо смотрит на Сашу, - так, будто она была центром и единственным смыслом всей его вселенной. И, что было самым страшным, она узнавала этот взгляд - так на нее смотрела пара карих глаз четыре года назад. И тогда Джесс замирала и поспешно отводила глаза, потому что вспоминала себя, спросонья теперь не всегда способную с первого раза осознать, почему рядом с ней вообще лежит мужчина. И она чувствовала, что это жутко неправильно и что с ней, видимо, что-то фундаментально не то. Но эта поразительная мягкость Жана подкупала раз за разом, заставляя прощать ему даже его длинный колючий язык. Как-то, в течение первых пары месяцев, когда Джесс в очередной раз бесшумно выскользнула из-под простыней, Жан проснулся - видимо, не столько от ее движений, сколько от того, что постель рядом стремительно начала холодеть. Она сидела на краю кровати, повернувшись к нему нагой спиной, на бледной коже которой багровели незаживающие от вечно туго затянутых ремней УПМ полосы. Джесс не знала, что он лежит и завороженно смотрит, как первые рассветные лучи, сочась сквозь щели в ставнях, золотят ее плечи и стекают по изгибу позвоночника. Она наклонилась за валявшейся на полу рубашкой, и Жан увидел ее профиль - слегка заспанный, но уже сосредоточенный и чуть хмурый. Он потянулся и лениво, нежно провел кончиками пальцев по ее спине. - Руки, - тут же послышался беззлобный, привычный ответ. Жан тихо усмехнулся.  - Ночью ты была куда сговорчивее. Она слегка обернулась к нему, расправляя в руках ткань, и чуть улыбнулась. Зрелище это давно было редкостью, и даже с этой улыбкой глухая пустота из ее глаз никуда не девалась. - Прости, - искренне сказала Джесс, - мне некогда. Она хотела было встать, чтобы накинуть рубашку, но он проворно потянул обратно, обняв за талию и уткнувшись губами в плечо.  - Знаю, знаю, - сонно пробормотал Жан, улыбаясь ей в спину. - У тебя построение, принцесса. И тогда они оба замерли. Он - потому что понял, что именно только что сорвалось с его языка. Он не планировал, не собирался, даже не думал ни о чем таком, просто спросонья захотел сказать что-то глупое, нежное, ласковое, ведь тысячу раз слышал это прозвище - от того, другого, - и просто сдуру ляпнул. У него не было своего слова для нее.  Жан отчетливо чувствовал, как под его щекой каменеет ее спина, как в один миг исчезает все это утреннее и без того неуловимое тепло. Она же замерла, потому что это слово произнес не тот голос. Она медленно обернулась к нему, и Жан впервые увидел, как глаза ее покинула привычная пустота. Но на сей раз он предпочел бы видеть именно ее, а не ту боль, с которой она смотрела на него сейчас - так, словно ей прилюдно отвесили унизительную пощечину. - Прости, - испуганно выдохнул он, - Джесс, прости, я не это имел в виду, я не… Он толком не знал, что говорить дальше. Да и вряд ли извинялся только за это злосчастное слово - скорее за то, что на мгновение попытался быть ближе, чем ему позволено.  Она молчала буквально пару секунд, прежде чем лицо снова стало непроницаемым, будто она наконец вынырнула из оцепенения. Джесс отвернулась как ни в чем не бывало и быстро накинула рубашку, а затем встала с постели и, направляясь к выходу, равнодушно бросила: - У тебя, кстати, тоже. Построение. Она избегала его почти неделю, пытаясь игнорировать собственные удушливые всхлипы после того, как она вскакивала от очередного ночного кошмара; усиленно заглушая голоса в голове, которые упорно начинали звучать еще громче прежнего. Джесс, конечно, замечала его попытки выловить ее в штабе, но ни разу не позволила этим попыткам увенчаться успехом лишь по той причине, что просто не знала, что будет говорить он и что нужно будет ответить ей. Как-то за ужином Джесс сидела рядом с командующей Ханджи, с искренней увлеченностью обсуждая конструкцию нового УПМ, однако, стоило ей увидеть, что Жан ее заметил и, взяв поднос, направился в их сторону, как она спокойно поднялась из-за стола со словами: - Хорошего вечера, командующая Ханджи. В следующий раз она заметила, как он ускорил шаг с другого конца двора, явно собираясь окликнуть ее, и и тогда Джесс, поравнявшись с первым попавшимся рядовым, спокойно остановила его: - Слушай, ты же хотел, чтобы посмотрели крепления на запасных приводах? Парень моргнул растерянно - быть может, даже не из-за неожиданности вопроса, а от его явного несоответствия уставу: обслуживанием УПМ обычно занимался кто угодно, но только не старшие офицеры. - А… да? - только и выдал он. - Отлично, - кивнула Джесс, заметив краем глаза, как Жан с досадой притормозил в нескольких метрах. - Пойдем в мастерские.  Они ушли без лишней спешки, но это позволило ей даже не взглянуть на Жана. Когда она днем позже вышла из архива, то была поначалу еще погружена в бумаги, и потому, подняв наконец голову и увидев Жана в конце узкого коридора, Джесс почувствовала, что ее загнали в западню. За ее спиной был глухой тупик, а ответвлений в коридоре не было. Ей даже показалось, что на лице у Жана проступило какое-то мрачное и даже хищное удовлетворение от этой простой неизбежности. Джесс нахмурилась слегка, будто что-то вспомнив, и, остановившись у дверей кабинета капитана Леви, без колебаний нырнула внутрь с коротким стуком. - Тебе чего, Доусон? - раздраженно спросил он, отрываясь от своих бумаг. - Хочу уточнить насчет завтрашнего тренировочного маршрута, - заявила она после быстрого воинского приветствия. Капитан покосился на нее, и она знала, что он прекрасно понимал одну вещь - маршрут сейчас интересовал ее в последнюю очередь. - Заходи, - сухо ответил он наконец. - И дверь закрой. Джесс послушно толкнула дубовую створку, захлопнувшуюся прямо перед носом догонявшего ее Жана, и едва заметно выдохнула. От капитана Леви это, конечно, не могло укрыться. - Учти, что это - первый и последний раз, Доусон, когда ты устраиваешь в моем кабинете свои дебильные прятки, - мрачно сказал он. - Ради твоего же блага, надеюсь, что вопрос действительно будет по делу. Жан все же выловил ее на следующий день в одном из полупустых переходов между главным корпусом и складами УПМ. Джесс шла быстрым размашистым шагом, держа под мышкой планшетку с какими-то ведомостями. Заметив Жана, внезапно вышедшего из-за поворота, она не дрогнула лицом, но ее взгляд мгновенно метнулся к боковой лестнице. Она уже начала плавно менять траекторию движения, но ее изощренные тактические отступления за эту неделю Жан выучил наизусть, и в этот раз уйти ей он не позволил. Он сделал два быстрых шага наперерез, полностью перегораживая узкий проход своим широким плечистым корпусом. Джесс затормозила в полушаге от него, ее глаза опасно сузились. - Лейтенант, разрешите пройти, - по-уставному произнесла она, даже не глядя ему в лицо. Она попыталась обойти его слева, скользнув плечом вдоль стены, но Жан сместился в ту же сторону, снова перекрывая путь. Джесс нахмурилась, шагнула вправо, намереваясь просто проскочить мимо, но он опять заблокировал дорогу. Она поняла, что ее маневры не купят ей свободу, и в ней вскипело чистое, упрямое раздражение. Джесс резко рванулась вперед, собираясь просто протаранить его плечом и сбежать, но Жан перехватил ее. Его пальцы легли на ее локоть - мягко, бережно, но абсолютно непреклонно. - Нет, Джесс, - твердо произнес Жан, заставляя ее замереть. Она дернула локтем, пытаясь высвободиться, но его ладонь осталась на месте.  - Серьезно? - с горькой усмешкой сказал он, заставляя ее наконец поднять на него взгляд. - Мы спим уже три месяца, а ты шарахаешься от меня, как от прокаженного? Джесс вспыхнула, и ледяная маска не на мгновение дрогнула. Она испуганно мазнула взглядом по сторонам коридора и снова попыталась упрямо высвободить руку: - Отпусти, Жан. Услышат же… Нас могут увидеть! - Да к черту, пусть слышат! - Жан раздраженно одернул ее, даже не думая разжимать пальцы, и в его глазах плескалась уставшая, накипевшая злость. - Хватит строить из себя партизана, Джесс. И так уже все все знают. Джесс оторопела. Весь ее офицерский апломб разом испарился, она уставилась на него круглыми, внезапно ставшими беззащитными глазами. - В смысле… знают? - сиплым от шока шепотом переспросила она. - Откуда?.. Ты, что, растрепал?! - Да ничего я не трепал! - Жан коротко, зло усмехнулся. - Саша еще в самый первый день учуяла на мне твой жасминовый шлейф. От меня за версту несло твоим мылом, а у нее, сама знаешь, нюх как у ищейки. Она возьми и ляпни за завтраком, а рядом - и Конни, и Армин… В общем, - он улыбнулся уже мягче, - нас сразу же раскрыли. Джесс стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Весь ее тщательно выстроенный мир, где она была безупречным скрытным офицером, только что рухнул от одной фразы. - Тогда… почему никто мне ничего не сказал? - потерянно выдохнула она, внимательно разглядывая пуговицу на его рубашке.  И тут Жана наконец прорвало. Он шагнул еще ближе, так что она кожей ощутила его горячее, злое дыхание. - Да потому что перед тобой все на цыпочках ходят, Джесс! - вполголоса выдохнул он ей прямо в лицо. - Все! Даже капитан лишний раз тебя не трогает! Потому что все прекрасно знают, что тебе мгновенно сносит чердак от малейшей мелочи, которая не соответствует твоим многоэтажным расчетам. Вот точно так же, как тебя переклинило сейчас из-за одного дурацкого слова! Слова Жана хлестнули ее по лицу сильнее, чем любая пощечина. Джесс замерла, даже перестав дышать. В ее глазах застыл глухой, загнанный ужас человека, которого поймали на самом постыдном - на ее слабости, которую, как она думала, никто не замечает. Она упрямо рванула локоть, вырываясь из его хватки, и вскинула подбородок, обжигая его ледяным взглядом. - На цыпочках?! Ну так не ходите! - зло выплюнула она, кривя губы в ядовитой усмешке. - Если тебя что-то не устраивает, если тебе не нравятся мои правила - я тебя, твою мать, силой не держу! Дверь у меня всегда открыта в одну сторону. Мог бы давно развернуться и катиться на все четыре стороны, а не устраивать мне тут сцены посреди коридора! Она укусила намеренно, пытаясь обесценить все, что между ними было. И Жана это, видимо, окончательно взбесило. Он, все это время пытавшийся быть нежным и мягким, со всего размаху раз за разом бился головой о ее кирпичную стену. На его лице заиграла едкая, нехорошая ухмылка. - О да, вот она, великая и ужасная Джесс Доусон, гроза Разведкорпуса! - процедил Жан, наклоняясь к самому ее лицу. - Сюрприз, Джесс: мы все видели то же дерьмо, что и ты. Мы все что-то потеряли, а кому-то, - и ты сама это знаешь, - пришлось даже хуже, чем тебе! Но никто из нас не делает из себя великого страдальца и мученика, которому все кругом обязаны! Джесс смертельно оскорбилась, буквально задохнувшись от возмущения. Ее бледные щеки вспыхнули багровым румянцем от ярости. Ее затрясло, и она, лишь подтверждая каждое его слово, сорвалась на глухой, дрожащий от злости фальцет: - А я никого и не прошу меня утешать! - прошипела она ему в лицо, и затем голос с каждым словом начал повышаться. - Слышишь меня, Кирштейн? Никого! Могли бы вообще оставить меня на той гребаной крыше в Сигансине! Прямо там, вместе с Эрвином, когда Микаса меня избила! Мне не нужна ваша тупорылая коллективная жалость, мне вообще ничего от вас не нужно, так им всем и передай! Она выкрикнула это и замолчала, тяжело, прерывисто дыша. Наступила оглушительная тишина. Жан смотрел на ее бледное потрясенное лицо. Злость в его глазах медленно угасала, уступая место бесконечной тоске. Он медленно, бережно разжал пальцы, отпуская ее локоть, и отступил на шаг, возвращая ей свободу. - Я не хотел тогда сделать тебе больно, Джесс, - тихо, опустошенно сказал он, убирая руки в карманы брюк. - Да, я ляпнул спросонья, не подумав, но я все это время пытался по-человечески перед тобой извиниться. Я твои дебильные правила давно принял и ничего от тебя не требую, кроме одного: не смей вытирать об меня ноги. Я этого не заслужил. Он развернулся и пошел прочь по коридору, чеканя шаг. А Джесс так и осталась стоять посреди перехода, прижимая планшетку к груди, словно щит. Слова Жана содрали с нее кожу. Он был абсолютно, беспощадно прав. Ее тактическое отступление было обычной малодушной трусостью. И именно эта встряска, а не голоса, разрывающие череп изнутри, заставила ее прийти к нему самой, без приглашения, и Жан лишь молча впустил ее.  Она, шагнув за порог, тихо произнесла: - Прости меня, Жан… На следующее утро у нее выдался редкий выходной, но Джесс все равно встала по привычке, едва за окном забрезжил рассвет, и, накинув его, - широкую для нее в плечах, - рубашку, все еще старательно принимая вид, что делает это случайно, выскользнула из спальни Жана. Джесс потом не слышала, как он бесшумно вошел в кухню - она задумчиво переливала только что сваренный густой кофе в чашку. Она вдруг почувствовала, как его теплые ладони медленно скользят по ее талии и как с каким-то даже благоговением его губы не спеша  касаются ее обнаженного плеча, с которого съехала ткань.  - Доброе утро, - прошептал он ей в шею.  Джесс вздрогнула от неожиданности, и даже небольшая капля горячего кофе вылетела из кружки на столешницу. Затем замерла, уставившись на пролитую каплю, и покраснела так, как никогда не краснела ночами, пока бывала в забытьи. Жан, видимо, почувствовав, как напряглась ее спина и как она перестала дышать, прошептал, отстраняясь: - Джесс? Что с тобой? Она вышла из ступора и быстрыми размашистыми движениями протерла темную лужицу под руками, пробормотав: - Я… я не… Жан растерянно убрал ладони и отошел на шаг. - Извини, - сказал он тихо. - Я не хотел напугать. Она быстро помотала головой, крепче цепляясь за кружку. - Нет, - выдавила она, - вернись… Жан замер, подумав, вероятно, что ослышался. - Что? - переспросил он. Джесс не обернулась, по-прежнему уставив глаза в столешницу. - Вернись, - повторила она чуть громче. Он, наверное, до конца не поверил своим ушам, но послушно сделал шаг вперед, снова положил ладони на талию - осторожно, будто боясь спугнуть, - и прижался к ее спине.   Джесс выдохнула, слегка запрокинув голову назад, чтобы коснуться затылком его груди. Жан уткнулся носом в ее макушку, вдыхая запах кофе, утренней свежести и ее волос, в которых сейчас прятал нелепую легкую улыбку. Но Джесс тогда лишь почувствовала, как ослабевает тот самый благословенный эффект анестезии - слишком маленькой оказалась доза для столь долгого перерыва. Она уже давно не плакала, года три - с того самого момента, когда капитан Леви впервые увел ее на тренировку. Теперь же с каждым выдохом она чувствовала, как скапливаются в глазах жгучие слезы и что сдерживать их уже просто нет сил - слишком долго она терпела, и всего лишь одно слово, брошенное невпопад несколько дней назад, превратило выстроенную за пару лет стену в руины. По щеке сначала скатилась одна слеза, потом вторая, потом остановиться она уже не могла.  Жан, заметив, как мелко содрогаются ее плечи, вновь встревоженно прошептал в макушку: - Джесс? Эй, ты чего? Она не ответила. Поставила кружку и, быстро повернувшись к нему, уткнулась лбом в грудь. Она плакала недолго, лишь изредка судорожно всхлипывая, отчаянно стараясь не издавать лишних звуков. Жан не говорил ничего, лишь держал на ее затылке ладонь, прижав Джесс к себе, и ждал. Она отстранилась сразу же, как только слезы иссякли, и подняла к нему голову, открывая его взору покрасневшие глаза и мокрые щеки. Жан мягко вытер ее лицо, аккуратно убирая пальцем дорожки слез. И в этот момент голову Джесс прошило резкое, внезапное воспоминание: Трост, шина на ноге, лоб ко лбу, его палец на своей щеке и тот, другой, голос. Я искал тебя. Нашел. Голос этот зазвучал слишком громко, и тогда Джесс, спасаясь, приподнялась на носках и притянула ладонями лицо Жана к себе, отчаянно впиваясь в его губы. За это она и ценила его присутствие - он интуитивно, без лишних слов понимал, что именно ей нужно в моменты падения.  Жан ответил на поцелуй сразу, а затем его губы начали медленно смещаться вниз, к шее и оголенному плечу. Щетина его покалывала ей кожу, вызывая крупную, сладкую дрожь. Джесс лишь молча, словно с позволением, с покорным вздохом откинула голову, освобождая от волос больше пространства для его губ. Тогда же она почувствовала, как пол ушел из-под ног, потому что сильные руки приподняли и усадили ее на столешницу, которую она с такой поспешностью вытирала несколько минут назад. Контраст между холодной, гладкой поверхностью дерева и обжигающим теплом его тела заставил ее снова судорожно выдохнуть. Рубашка на ней задралась, обнажая бедра, и Джесс лишь крепче обвила ногами его торс, прижимая его еще ближе и стирая любую дистанцию. Торопиться была некуда, и она вновь ощущала его, его ладони и глубокое дыхание, утыкалась в его губы, и лишь время от времени поднимала пальцы с его спины и перебирала ему волосы на затылке. Позже, когда с ее губ наконец сорвалось сдавленное и хриплое «Жан…», она так и осталась сидеть на этой столешнице, куда он ее усадил, и пыталась вернуть в легкие воздух, а Жан долго смотрел на ее полубессознательное лицо, придерживая одной ладонью ее тяжело вздымающуюся и мелко дрожащую спину, бережно разделяя с ней этот момент возвращения в реальность. Другой рукой он вдруг неторопливо убрал влажный рыжий локон с ее лба, покрытого испариной, и прошептал: - Ты такая красивая, Джесс. Она ответила не сразу, поначалу устало уткнувшись лбом в его плечо, слабо обвив его руками за плечи, а затем тихо выдохнула: - Спасибо. Она потом точно помнила, что благодарила его вовсе не за эти по-мужски банальные слова и даже не за хороший секс. Он прекрасно осознавал свое место в ее жизни и все равно оставался, не задавая лишних вопросов и не требуя невозможного.  Это был самый странный завтрак в ее жизни. Кофе она тогда так и не допила. И теперь, слушая его сопение за спиной, она понимает, что больше так продолжаться не может. Это все и так слишком затянулось. Она существовала в этой иллюзии нормальности целый год. С этой мыслью Джесс проваливается в очередной неглубокий сон. Утром она осторожно убирает его руку с бедра и тихо выныривает из его объятий.  Она уже пьет кофе за столом, когда за стеной скрипит кровать и слышатся шаги. В кухню входит Жан. Они желают друг другу доброго утра, и Джесс кивает в сторону дымящегося чайника: - Я только сварила. Бери. Пока он возится с чашкой, она смотрит ему в спину, разглядывая широкие плечи и выступающие позвонки, словно набираясь смелости высказать те слова, что приходили ей на ум ночью. - Жан, - произносит она наконец, - надо поговорить. Он замирает на мгновение с чашкой в руках, затем оборачивается к ней со взглядом, в котором нет ни капли удивления. Жан ставит на стол чашку и садится напротив, затем прикрывает глаза и едва заметно, обреченно улыбается - как человек, который уже все понял еще давно и без слов. - Ну наконец-то, - говорит он тихо, поднимая глаза и покачивая головой. -  Я с первого дня жду. Джесс молчит недолго, стойко выдерживая его прямой взгляд. - Извини, Жан, - отвечает она. - Пора заканчивать.  Жан спокойно кивает и вдруг спрашивает без обиняков: - Это из-за него? Джесс тут же отводит глаза к окну. Вся ее былая решимость быть до конца честной куда-то испаряется без остатка. Потому что для того, чтобы быть честной с Жаном, нужно сначала стать честной с самой собой. Но ответить «да» она совершенно не в силах, а потому остается лишь перевести стрелки. - Брось, не смотри на меня так, - просит она, морщась. - Я ведь никогда бы не допустила подобного, если бы не знала, что ты такой же. Я же видела, как ты до сих пор смотришь на нее. Мы оба знаем, что нас в спальне всегда было больше, чем двое. И что мы принадлежим совершенно другим… людям. Так что, пожалуйста, Жан, не заставляй меня чувствовать себя последней потаскухой. Мне и без того херово. Он долго смотрит на Джесс, не говоря ни слова. Добавить, очевидно, ему нечего. Жан наконец ставит кружку и встает, подходя к ней сзади. - Никогда больше про себя так не говори, - шепчет он, слегка наклоняясь к ее уху. - Даже не думай.  Его ладони ложатся ей на плечи. Он аккуратно прижимается губами к ее рыжей макушке, в последний раз вдыхая запах ее мягких волос. И она в последний раз позволяет. Жан отстраняется, берет кружку и подходит к окну, поворачиваясь спиной к Джесс.  - Кофе у тебя действительно отличный, - говорит Жан, разглядывая просыпающийся внизу штаб. - Спасибо, - он усмехается. - Знаешь… я ведь когда-то был в тебя немного влюблен. Джесс улыбается в свою чашку. Она знает, что он говорит это вовсе не для того, чтобы попытаться остановить то, что только что произошло. - Да ну? - хмыкает она. - А ты вот меня всегда бесил до трясучки. Особенно когда отпустил эту дурацкую бородку. Она очень колется, кстати. Возможно, приличные девушки тебя поэтому и избегают. Жан тихо, коротко смеется и говорит: - Помнишь, как ты съездила мне по морде, когда мы только-только вступили в Разведкорпус? Тогда я и влюбился. Мне, знаешь ли, нравились поехавшие девицы. Но ты была… - он замолкает, подбирая слова, - занята. А потом я перебесился. Джесс тихо фыркает себе под нос и качает головой. - Очень лестно, - говорит она. - Спасибо, что вовремя выздоровел. Жан усмехается, глядя в окно поверх дымящейся кружки. - Ага. Иначе нам обоим было бы намного паршивее. Несколько секунд они молчат. За стеклом слышно, как где-то во дворе перекрикиваются дневальные, гремят ведра, хлопает дверь казармы. Обычное утро, и от этого почему-то становится особенно странно. Джесс смотрит на его спину и вдруг понимает, что будет скучать. Не по ночам, не по сексу и даже не по ощущению чужого тепла под боком, а по этой непринужденности между ними, а человеку, рядом с которым ей не приходилось притворяться живой. Наверное, именно поэтому она и позволила всему этому случиться. Жан будто чувствует ее тяжелый взгляд и оборачивается через плечо. - Ну чего ты? - спрашивает он с привычной ленцой. Джесс медлит всего секунду. - Ничего, - отвечает она тихо, едва качнув головой и отхлебывая кофе. - Просто… спасибо тебе Жан. За все. Он смотрит на нее внимательно - слишком внимательно для человека, который ничего не чувствует, но все-таки не задает больше никаких вопросов. - Ага, - только и говорит Жан. - И тебе спасибо. Хорошо было.  И именно за это Джесс всегда будет ему глубоко благодарна. Он никогда не пытался забрать у нее то, чего она не могла отдать.