Непокорная

Солнце стояло в зените, когда двери септы распахнулись. Лианна Хайтауэр шла по проходу медленно — не потому, что этого требовало достоинство, а потому, что каждый шаг давался ей через силу. Ноги в белых атласных туфлях утопали в лепестках роз, которыми слуги устлали каменный пол, но она чувствовала не мягкость цветов, а холод камня, пробивающийся сквозь подошву. Холод, который рос с каждым шагом. Платье было чудовищно тяжёлым. Она ненавидела его. Ненавидела каждый дюйм этой ткани — белый шёлк, расшитый золотыми нитями, усыпанный рубинами и гранатами, которые ловили солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие окна септы, и бросали алые блики на стены. Рубины горели на плечах, на груди, на поясе — сотни крошечных огней, в которых она видела не благословение, а капли крови, что она должна была пролить за этот союз. Вокруг шеи обвивалось колье из тех же камней — тяжёлое, почти душащее. Каждый вздох давался с трудом, и она дышала ртом, чувствуя, как холодный металл касается ключиц. Но хуже всего было лицо. Служанки потратили два часа, чтобы закрепить украшения. Тонкая золотая цепочка, усыпанная мелкими рубинами, ложилась вдоль линии скул, от висков к подбородку, и расходилась в разные стороны на лбу, спускаясь к переносице и разветвляясь над бровями, словно паутина. Это было красиво. Это было искусно. Это было пыткой. Каждое движение бровей отдавалось лёгкой болью, каждый стиснутый зуб заставлял цепочку натягиваться, и она чувствовала это — чувствовала, как её собственное тело превратили в драгоценность, в вещь, в товар. Фата скрывала её лицо. Тончайшая белая ткань, почти прозрачная, струилась от высокой тиары с рубиновой каплей посередине. Она была слишком лёгкой, слишком воздушной — и от этого особенно ненавистной. Потому что сквозь неё всё было видно. Сквозь неё она видела его. Бейлор Таргариен ждал у алтаря. Он был в чёрном — как и положено его дому. Чёрный дублет с красной вышивкой, дракон, вьющийся от плеча к поясу, черные волосы, короткие. Спокойный. Невозмутимый. Руки сложены перед собой, лицо обращено к ней — но она не могла разобрать выражения за этой проклятой фатой. Только знала, что он смотрит. Она сжала челюсть так сильно, что цепочка на скулах натянулась, впиваясь в кожу. Кулаки, спрятанные в складках платья, сжались до белизны в костяшках. Ногти впивались в ладони, и эта боль — настоящая, живая, своя — помогала не закричать. Не сейчас. Не здесь. Ты — Хайтауэр. Она повторяла это про себя с каждым шагом. Ты — Хайтауэр. Дочь Староместа. Башня, которую не сломать. Семеро свидетелей. Семеро свидетелей. Семеро… Септон начал читать молитвы, когда она достигла алтаря. Его голос был ровным, монотонным, как капли воды, падающие в пустой колодец. Она не слушала. Она смотрела прямо перед собой, на семь высоких свечей, горящих за спиной септона, и считала их языки пламени. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Семь богов, семь благословений, семь цепей, которые сейчас наденут на неё. — …и перед лицом Семерых соединяются ныне две крови… Она чувствовала запах ладана, густой, сладкий, оседающий на языке. Чувствовала, как капли пота стекают по спине под тяжестью платья. Чувствовала взгляды — сотни взглядов лордов и леди, заполнивших скамьи. Они смотрели на неё. Оценивали. Прикидывали, сколько наследников она родит этому старому дракону. Дракон, — подумала она с горечью. — Старый, выцветший дракон, который не может даже согреть себя, не то что сжечь кого-то. — …да будут благословенны их союз, их дом, их наследники… Наследники. Слово обожгло её, и она на мгновение закрыла глаза. Представила себя — большую, тяжёлую, с округлившимся животом, запертую в Красном Замке, пока он, этот спокойный старик, будет править, а она будет только рожать. Рожать и ждать. Ждать смерти? Ждать свободы? Она открыла глаза. Бейлор повернулся к ней. Септон сделал знак, и Лианна поняла — момент настал. Он поднял руку к её лицу. Она смотрела, как его пальцы — длинные, с двумя кольцами на руках — касаются края фаты. Медленно, почти невесомо, он откинул тонкую ткань. Свет ударил в глаза, и на мгновение она ослепла. Рубины на её лице вспыхнули, отражая солнце, и на секунду ей показалось, что она вся горит — горит в этом проклятом платье, в этих цепях, в этом браке, который выбрали для неё, не спросив. Зрение прояснилось. И она посмотрела на него. В первый раз — без фаты. Без помех. Лицом к лицу. Она вложила в этот взгляд всё. Всю ярость, что копилась неделями, с того самого момента, как отец объявил ей о помолвке. Всю горечь, что жгла её каждую ночь, когда она представляла свою жизнь — не ту, что ей подарили, а ту, что у неё отняли. Всю гордость, всю непокорность, всё желание сделать ему больно, заставить его пожалеть о том, что он согласился на этот брак. Её глаза говорили: Я не твоя. Никогда не буду твоей. Ты можешь взять мою руку, моё тело, моё имя — но меня ты не получишь. Она ждала реакции. Ждала, что он отшатнётся. Что его лицо хоть как-то изменится — станет холоднее, жёстче, раздражённее. Ждала хоть чего-то, что докажет: она может его задеть. Ничего. Бейлор Таргариен смотрел на неё с выражением, которое она не могла прочитать. Не холод, не тепло. Не гнев, не снисхождение. Что-то спокойное, выверенное, как у человека, который видел слишком много, чтобы удивляться. Он не отвернулся. Не отвёл взгляд. Просто смотрел, и в этом взгляде не было ни капли той страсти, которую она когда-то мечтала увидеть в глазах мужа. И от этого ей захотелось закричать. Септон протянул им ленту — длинную, белую, с вышитыми семью звёздами Семерых. Бейлор взял её за один конец и протянул руку к ней. Протяни руку, Лианна. Просто протяни руку. Она смотрела на его ладонь. Широкая, сильная, с мозолями от меча. Рука воина, который видел битвы, которые ей даже не снились. Рука, которая сейчас должна была обвить её пальцы и связать их этой белой лентой перед всеми этими людьми. Она не пошевелилась. Тишина в септе стала плотной, почти осязаемой. Где-то на скамьях кто-то кашлянул. Семь свечей мерно горели за спиной септона. Солнце сдвинулось, и рубины на её платье бросили алый отблеск на лицо Бейлора — на мгновение ей показалось, что он стоит в крови. Его рука не дрогнула. Он не опустил её. Не позвал. Не прошептал ободряющих слов, как сделал бы другой мужчина на его месте. Он просто ждал. Три удара сердца. Пять. Десять. Она не знала, сколько прошло времени. Слышала, как на скамьях зашептались. Чувствовала, как взгляд отца впивается ей в спину, требуя, приказывая. Ты — Хайтауэр. Она медленно, словно каждая кость в руке была сломана, подняла ладонь. Не вложила в его руку — положила поверх, как кладут монету на стол, как бросают подаяние нищему. Сделала это так, чтобы все видели: она не подчиняется. Она терпит. Только терпит. Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони, и она вздрогнула — от прикосновения, от холода его кожи, от неожиданной силы, с которой он её удержал, когда она попыталась отдёрнуть руку. Он не сжал больно. Просто не отпустил. Септон обмотал их соединённые руки лентой, читая слова благословения, но Лианна не слышала ни слова. Она смотрела на их руки — его, загорелую, в тонких шрамах, и свою, бледную, затянутую в белую перчатку — и чувствовала, как лента стягивает их вместе. Каждый узел был цепью. Каждое слово септона — замком. Когда церемония закончилась, Бейлор наклонился к ней. — Ты можешь дышать, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Свадьба окончена. Она не ответила. Выдернула руку, как только лента была снята.

***

Пиршественный зал гудел голосами. Лианна сидела на возвышении, рядом с Бейлором, и смотрела прямо перед собой. Перед ней стоял нетронутый кубок, тарелка с яствами, которые она не попробовала ни разу. Рубины на платье тускло мерцали в свете сотен свечей, и каждое движение отзывалось лёгким звоном цепочек на лице. Она оглохла. Лорды и леди подходили к ним бесконечной чередой. Кланялись. Улыбались. Говорили слова, которые она не слышала. Она видела только движение губ, блеск зубов, жемчужные ожерелья на жирных шеях, лысые головы, украшенные коронами, шрамы на лицах ветеранов. — …великая честь для дома Хайтауэр… — …прекрасная невеста, истинная краса… — …Семеро благословили этот союз… Она не кивала. Не улыбалась. Не поднимала кубок, когда пили за её здоровье. Она просто сидела, сжав челюсть так, что скулы побелели под рубиновой цепочкой, и смотрела перед собой. Пальцы, спрятанные в складках платья, сжимались в кулаки при каждом обращении, при каждом взгляде, который скользил по её фигуре, оценивая то, что теперь принадлежало Таргариену. Кто-то из лордов, старый и явно пьяный, наклонился слишком близко и что-то сказал — она не разобрала слов, но увидела, как двое других засмеялись. Её пальцы впились в ладони так сильно, что сквозь перчатки проступила влага. Убью, — подумала она. — Если ещё кто-нибудь… — Лорд Тарли, — раздался голос Бейлора рядом. Спокойный. Ровный. Негромкий, но почему-то пробившийся сквозь шум. Она не повернула головы, но краем глаза увидела, как он поднялся. Не резко, не угрожающе — просто встал, и этого оказалось достаточно. Старый лорд, который только что что-то сказал, вдруг побледнел и быстро отступил, бормоча извинения. Бейлор не сказал больше ни слова. Просто стоял рядом с ней, глядя на зал, и этого хватило, чтобы следующие лорды подходили тише, кланялись ниже и говорили только то, что полагалось. Лианна не знала, благодарна она или нет. Когда череда поздравлений наконец прервалась, когда слуги начали разносить десерт, а музыканты заиграли медленную мелодию, Бейлор сел рядом с ней и налил ей вина в кубок. — Ты ничего не ела, — сказал он. — Я не голодна. — Тогда выпей. Она посмотрела на кубок. Красное вино, густое, как кровь. Потом перевела взгляд на него. — Я не хочу пить с тобой. Он не ответил. Просто поставил кубок перед ней и отодвинул тарелку с нетронутым мясом, заменив её на хлеб и сыр — то, что можно есть, не испачкав пальцы. — Когда захочешь, — сказал он. Она отвернулась, чувствуя, как к горлу подступает ком. В зале играла музыка. Лорды и леди кружились в танце, их смех разносился под сводами, их драгоценности сверкали в свете свечей. Пир в честь союза Хайтауэра и Таргариена был в самом разгаре. А Лианна сидела на возвышении, в платье, усыпанном рубинами, с цепями на лице, с нетронутым кубком перед собой, и молчала. Она не сказала ни слова за весь вечер. И Бейлор, сидящий рядом, не просил её говорить.

***

Свадебный плащ всё ещё тяжело лежал на её плечах, когда Лианна влетела в покои. Служанки шарахнулись в стороны, но она не обратила на них внимания. Пальцы дрожали, когда она принялась расстёгивать застёжку — дракон из рубина и золота, сомкнувший крылья у её горла. Проклятый дракон. Проклятое имя. Проклятый брак. — Уйдите, — бросила она, не оборачиваясь. Служанки замялись. — Я сказала — уйдите! — голос сорвался на крик, и девушки поспешно выскользнули за дверь. Лианна рванула застёжку. Та не поддалась. Тогда она вцепилась в неё обеими руками, готовая выдрать вместе с тканью, но сильные пальцы накрыли её запястья, останавливая. — Ты поранишь себя, — спокойно сказал Бейлор. Она не слышала, как он вошёл. Дверь открылась и закрылась без единого звука — так умеют только те, кто привык не привлекать к себе внимания, пока не придёт время. — Не прикасайся ко мне, — выдохнула она, пытаясь вырвать руки. Он не сжал — просто держал, не позволяя ей вырваться, но и не причиняя боли. Его пальцы были тёплыми, и это бесило её ещё больше. — Если ты сейчас сорвёшь застёжку, — сказал он ровно, — рубины рассыплются. Их будут собирать по всему полу. Служанки будут стоять на коленях, пока не найдут каждый. Потому что это коронационный плащ Таргариенов, и ни один камень не может пропасть. — Мне плевать на твои камни! — Она дёрнулась сильнее, но он развернул её к себе. И тогда она увидела его лицо. Бейлор Таргариен смотрел на неё без гнева. Без обиды. Без разочарования. Только спокойствие, выверенное годами, и где-то на дне — тень усталости, которую она была слишком молода, чтобы прочитать. — Я знаю, — сказал он тихо. — Тебе плевать на камни, на плащ, на имя. На меня. Она замерла, всё ещё тяжело дыша. — Я не хотела этого брака, — процедила она сквозь зубы. — Я не просила… ты… — слова путались, гнев перекрывал дыхание. — Ты мог быть моим отцом. Ты старее моего отца. Легкое движение его бровей — и всё. Ни тени оскорблённого достоинства. — Твой отец старше меня на три года, — заметил он. — Но да, я понимаю твои чувства. — Понимаешь? — Она рассмеялась — зло, ломко. — Ты не понимаешь. Ты получил то, что хотел. Молодую жену из чистой крови, чтобы родила тебе наследников. А я… — А ты? Она замолчала, потому что не знала, как объяснить. Что она хотела летать. Что она мечтала о том, чтобы кто-то смотрел на неё с жаром, а не с этим ледяным спокойствием. Что она не готова быть чьей-то женой, чьей-то маткой, чьим-то политическим активом. — Я хочу, чтобы ты отпустил меня, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Разорви этот брак. — Не могу. — Не хочешь. — И это тоже. — Он наконец отпустил её запястья. — Но в первую очередь — не могу. Ты не глупая девочка, Лианна. Ты знаешь, что значит кровь дракона. Мы не разрываем браки. Мы терпим. Или сжигаем всё дотла. — Он помолчал. — Я не собираюсь жечь. Она отступила на шаг, вжимаясь спиной в столб кровати. — Тогда что ты собираешься делать? Бейлор медленно сел в кресло у камина, и только сейчас она заметила, что он всё ещё в свадебном дублете. Чёрный, с красной вышивкой. Дракон на груди переливался в свете огня. — Сейчас? — Он откинулся на спинку. — Ждать, пока ты перестанешь кричать. — Я не буду ждать! — вырвалось у неё. — Я и не прошу. — В его голосе мелькнуло что-то, отдалённо похожее на усмешку. — Кричи. Бей посуду. Рви простыни. Всё, что захочешь. Когда устанешь — сядешь рядом, и мы поговорим. — А если я не хочу с тобой разговаривать? — Тогда будешь молчать. Я умею ждать. Она стиснула зубы так сильно, что заныла челюсть. Он сидел в кресле, сложив руки на коленях, и смотрел на огонь. Не на неё. Спокойный. Неподвижный. Как скала, о которую разбиваются волны. Лианна ненавидела его. Ненавидела так, что к глазам подступили слёзы злости. Она схватила со стола серебряный кубок и швырнула в стену. Звон разнёсся по комнате, кубок упал на пол, прокатился, звякая. Бейлор даже не повернул головы. Она швырнула второй. Потом подсвечник. Потом сорвала со стены гобелен и бросила его на пол, топнула ногой, чувствуя, как внутри всё кипит, как гнев выплёскивается наружу, не находя выхода. А он сидел и смотрел на огонь. И когда последняя чаша была разбита, когда в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только её прерывистым дыханием и треском поленьев, Бейлор медленно перевёл взгляд на неё. — Закончила? — спросил он. Лианна стояла посреди погрома, растрёпанная, с красными от слёз и ярости глазами, и чувствовала себя маленькой. Смешной. Ребёнком, который устроил истерику, а взрослый даже бровью не повёл. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он.