Непокорная

Ночь. Она простояла посреди разгрома ещё долго после того, как он сказал «я знаю». Бейлор не двигался. Сидел в кресле у камина, положив руки с кольцами на подлокотники, и смотрел в огонь. Дрова осели, прогорели почти до углей, и свет в комнате стал глубже, краснее, тяжелее. Тени от мебели тянулись по стенам, качались, словно дышали. Она стояла и смотрела на него. Свадебный плащ всё ещё висел на её плечах, тяжёлый, давящий. Рубины на застёжке тускло мерцали в отблесках догорающего камина — уже не алые, а тёмно-красные, почти чёрные. Цепочки на лице остыли, и она чувствовала их металл на коже — холодный, чужой. Она не знала, сколько прошло времени. Может, четверть часа. Может, час. Её дыхание выровнялось, гнев ушёл, оставив после себя только тяжесть в груди и пустоту в голове. Слёзы высохли, оставив на щеках солёные дорожки, которые стягивали кожу. В комнате было тихо. Только дрова потрескивали изредка, да где-то далеко, за толстыми стенами Мейгеровой башни, ветер гулял по коридорам. Бейлор не оборачивался. Не смотрел на неё. Она видела его профиль — тяжёлая челюсть, глубокие морщины у рта, короткие чёрные волосы, которые начинали седеть у висков. Он сидел неподвижно, и только кольца на его пальцах иногда ловили свет, когда он чуть поворачивал руку. Она должна была что-то сделать. Сказать. Сломать ещё что-нибудь. Уйти. Но тело не слушалось. Ноги онемели. Плечи затекли под тяжестью плаща. Она просто стояла, чувствуя, как медленно, очень медленно, из неё вытекает последняя капля ярости. — Ложись, — сказал он. Голос был ровным, негромким. Не приказ. Не просьба. Просто слово, брошенное в тишину. Она не пошевелилась. — Кровать большая, — добавил он после паузы. — Я не буду тебя трогать. Она посмотрела на кровать. Огромный полог из алого шёлка, тяжёлые столбы из тёмного дерева, простыни, которые служанки застелили сегодня утром, когда всё ещё пахло ладаном из септы и все ещё верилось, что это происходит не с ней. — Я не лягу с тобой, — сказала она, и голос прозвучал хрипло, сломанно. — Понимаю. Он поднялся. Движение было медленным, и она впервые заметила, как он двигается — с осторожностью человека, у которого что-то болит всегда. Правое плечо чуть ниже левого. Колено не сгибается до конца. Он прошёл к шкафу, достал оттуда плед, вернулся к креслу и сел снова, укрыв ноги. Всё это время он не смотрел на неё. Она стояла, сжимая и разжимая пальцы. Рубиновая застёжка на плаще всё ещё не поддалась, и ткань давила на плечи, на шею, на грудь. Она хотела сорвать её, выдрать вместе с куском шёлка, но пальцы не слушались, дрожали, скользили по металлу. — Помочь? — спросил он. Она подняла голову. Он смотрел на неё — впервые за весь вечер. — Не прикасайся ко мне, — сказала она. — Я и не собирался. — Он кивнул на её плечо. — Просто скажи, если захочешь. Он отвернулся к камину, и она осталась одна со своей застёжкой, с тяжёлым плащом, с дрожащими руками. Лианна справилась сама. Пальцы нащупали наконец хитрый замок, рубины щёлкнули, и плащ упал на пол с глухим шорохом. Тяжесть исчезла, и она вздохнула — глубоко, с хрипом, словно вынырнула из воды. Потом принялась за колье. За цепочки на лице. За завязки платья. Всё падало на пол — рубины, золото, шёлк, кружева. Она сдирала с себя это всё, не глядя, не жалея, чувствуя, как кожа наконец дышит, как спадает напряжение с плеч, с шеи, с груди. Она ненавидела такие сложности в женской одежде. Перед свадебной церемонией служанки готовили её несколько часов, а она рычала на них, была груба, теперь уже понимая, что они не виноваты. К концу она осталась в одной нижней рубашке — тонкой, льняной, почти прозрачной в свете камина. Босиком, с распущенными волосами, среди груды драгоценностей и шёлка. Бейлор не смотрел. Она взяла с кровати подушку и плед и устроилась на сундуке у окна. Дерево было холодным, и она поджала ноги, завернулась в плед с головой, оставив только лицо. Долго не могла уснуть. Смотрела в окно, где небо было чёрным, без единой звезды. Слушала, как за стеной ветер гоняет сухие листья по камням. Слушала, как Бейлор иногда шевелится в кресле, как дрова проваливаются в пепел, как тишина сгущается вокруг. Он не сказал больше ни слова. Она заснула под утро, когда небо за окном начало светлеть, а камин погас окончательно.

***

День первый. Она проснулась от холода. Солнце ещё не взошло, но за окном уже серело. В комнате было холодно — камин не топили, и воздух стал сырым, тяжёлым. Плед сполз, и она натянула его обратно, чувствуя, как ломит спину от жёсткого дерева. Кресло у камина было пусто. Она смотрела на него несколько мгновений, пытаясь понять, что чувствует. Облегчение. Потом перевела взгляд на стол рядом с сундуком. Там стоял кувшин с водой, накрытый льняной салфеткой. Рядом — тарелка с хлебом, сыром и вяленым мясом. И маленький букет полевых цветов, засунутый в глиняную кружку — синие колокольчики и белая ромашка, такие неуместные в этой комнате, среди разбитого кубка и опрокинутого подсвечника, среди вчерашней ярости. Она смотрела на цветы долго. Потом перевернулась на другой бок, спиной к столу, и закрыла глаза. Она не притронулась к еде. Встала, когда солнце поднялось выше. Оделась сама — выбрала самое простое платье, тёмно-синее, без вышивки, без камней. Волосы расчесала пальцами и оставила распущенными. Цветы на столе не тронула. Она вышла из покоев и пошла по коридору. Красный Замок оказался огромным. Коридоры сворачивали, лестницы вели вверх и вниз, двери открывались в пустые залы и заброшенные башни. Она шла наугад, не спрашивая дорогу, не останавливаясь. Ей нужно было двигаться. Нужно было не думать. Она нашла библиотеку случайно. Дверь была тяжёлой, дубовой, с потускневшей бронзовой ручкой. Внутри пахло пылью, старой кожей и чем-то сладким — может, травами, которые клали между страниц от моли. Окна выходили на залив, и свет был серым, спокойным. Старый мейстер спал за столом, положив голову на сложенные руки. Она прошла мимо него бесшумно, углубилась в стеллажи, провела пальцами по корешкам книг. «История Староместа». «Летопись дома Хайтауэр». «Семь святынь Веры». Она вытащила первую, села на подоконник, раскрыла. И не прочитала ни строчки. Смотрела в окно. На залив, серый и спокойный. На чаек, которые кружили над водой. На берег, где рыбаки чинили сети. Думала о Староместе. О башне, из которой была видна вся гавань. О комнате наверху, где она спала девятнадцать лет, где оставила книги, платья, куклу, которую не брала в руки с двенадцати лет, но почему-то сейчас вспомнила о ней. Она просидела в библиотеке до вечера. Когда вернулась в покои, было уже темно. Камин горел. На столе стояли две тарелки — одна пустая, вторая накрыта салфеткой. Бейлор сидел в кресле, в той же рубашке, что и вчера, с книгой в руках. Он поднял взгляд, когда она вошла, и коротко кивнул. Она прошла к своему сундуку, взяла плед и села на своё место у окна. — Ты не искал меня, — сказала она в темноту. — Ты вернулась. Она помолчала. — Я была в библиотеке. — Хорошее место. Она ждала, что он спросит, что она читала. Или скажет, что библиотека принадлежит его дому, и она должна спрашивать разрешения. Или хотя бы спросит, ела ли она. Он перевернул страницу. Она отвернулась к окну и сжала зубы. Еда на столе так и осталась нетронутой.