Доброе утро. Спокойной ночи

Лето — это время, когда большие мальчики, которые играют в машинки, разъезжаются по своим стеклянным и бетонным норам, чтобы делать вид, что у них есть жизнь. Макс ненавидит лето. Ненавидит этот момент, когда закрывается дверь номера, и тишина становится плотной. Ненавидит предвкушение пустоты. Ты снимаешь форму, которая пахнет бензином и потом, и понимаешь, что под ней просто мешок с костями, который завтра никуда не поедет. Отель — это даже не место, это состояние между. Между гонкой и гонкой, между «надо» и «зачем». Он стоит под душем сорок минут. Просто стоит, глядя, как вода смывает с тела остатки адреналина, и думает: «И ради этого я вставал в шесть?» Он разочарован. Разочарован тем, что очередной титул — это просто очередная тяжелая херня на плечах. Разочарован тем, что в холодильнике в номере только минералка и какие-то жалкие орешки. Разочарован тем, что его собственный член, который должен бы радоваться жизни, висит, как грустный хот-дог. Разочарован будущим, в котором завтра нужно лететь на симулятор, а послезавтра — на встречу с инженерами, которые будут тыкать пальцами в графики. Летний перерыв — это даже не отдых. Это просто смена способа медленно сходить с ума от скуки. Он валится на кровать. Простыни такие белые, что глазам больно. Пахнет дешевым кондиционером для белья и его собственной усталостью. Втыкает в уши беруши, потому что кондиционер гудит, как мотор. Закрывает глаза. Разочарование — это его естественное состояние. Дыхание. Дерьмо, которое он ест три раза в день. Реальность начинает ехать. Никакого волшебного перехода. Никакой туманной дымки. Просто в какой-то момент тишина в номере становится другой. Не пустой, а наполненной. Запах дешевого кондиционера сменяется чем-то другим. Кожа. Дорогой лосьон после бритья. И тот самый, узнаваемый до тошноты, запах лакричного табака, который вечно липнет к ткани командной униформы. Макс открывает глаза. В номере полумрак. Свет идет только от экрана ноутбука, стоящего на столике. За столом сидит Хорнер. Его осанка — это такая штука, которой можно мерить углы наклона. Идеально. Но сейчас в ней нет той начальственной жесткости. Скорее усталость. Он поворачивается на кресле, смотрит на Макса. — Не спишь? — голос Кристиана звучит не через интерком, не через гарнитуру, а так, просто. С хрипотцой. Макс лежит на спине, даже не пытаясь прикрыться. Его разочарование никуда не делось, оно просто сжалось в комок где-то в груди. — Спал бы, — отвечает Макс. Голос хриплый, со свойственной ему нидерландской гнусавостью, которую он ненавидит. Кристиан усмехается. Одним уголком рта. Снимает очки для чтения — эти смешные стариковские очки, которые делают его похожим на школьного учителя. Кладет их на стол. Встает. Он подходит к кровати. Не спеша. Рубашка поло расстегнута на две пуговицы, видна седая щетина на груди. В полумраке он выглядит не как босс. Он выглядит как то, что остается от человека, когда от него откручивают все шестеренки власти. — Ты выглядишь так, будто весь мир тебе должен, — говорит Кристиан, садясь на край кровати. Матрас продавливается под его весом. Простыни шуршат. — Мир мне ничего не должен, — Макс даже не поворачивает голову. Смотрит в потолок. Там маленькая трещинка, похожая на трассу в Спа. — Я просто устал от всего этого. — От чего именно? — От всего. Просто от всего. Кристиан молчит. Это его коронка — умение молчать так, что ты начинаешь слышать биение собственной крови в жилах. Потом он поворачивается, кладет руку Максу на грудь. Ладонь теплая, сухая, с жесткими мозолями. — Знаешь, в чем твоя проблема? — спрашивает Кристиан. — В том, что я работаю на мудака? — Макс кривит губы. — Ты не умеешь отпускать, — Кристиан наклоняется ближе. Его дыхание пахнет мятой и кофе. Макс смотрит в глаза Кристиана. В них нет привычного расчета. Нет этого взгляда шахматиста, который просчитывает стратегию на три хода вперед. Там что-то другое. Какая-то странная, неуместная мягкость. Или это просто игра теней. — И как это, отпустить? — голос Макса звучит тише, чем он планировал. — А вот так. Кристиан наклоняется и целует его. Не в губы даже, в уголок рта, туда, где скапливается горечь. Потом ниже, в шею, туда, где бьётся пульс. И Макс чувствует, как его разочарование начинает трещать по швам. Не потому что это горячо. А потому что босс не должен так целовать гонщика. Это ломает все карты, все графики, все протоколы безопасности. И от этого ломаного, неправильного месиво становится легче. Руки Макса сами находят плечи Кристиана. Ткань поло скользкая, синтетическая. Он сжимает. Сильно. До хруста. И толкает. Кристиан не сопротивляется. Он просто откидывается на спину, позволяя Максу оказаться сверху. Его глаза блестят в полумраке. В них нет страха. Нет удивления. Только это странное, почти радостное смирение. — Ну, давай, — говорит Кристиан. Голос спокойный, будто они обсуждают настройки передней подвески. — Покажи, что ты умеешь. Макс замирает на секунду. Сердце колотится где-то в горле. В голове проносится мысль: «Это какой-то пиздец». Но разочарование, эта тяжелая тупая скотина, которая сидела в нем весь день, вдруг перетекает куда-то в другое место. В мышцы. В пальцы. В низ живота. Он стаскивает с Кристиана это дурацкое поло. Под ней тело, которое видело лучшие времена. Не накачанное, как у него самого, а просто мужское. С рельефом, который держится на упрямстве и велосипеде. Седая поросль на груди расходится в стороны, как трещины на асфальте. Макс проводит ладонью по животу, чувствуя, как мышцы напрягаются под пальцами. — Ты реально хочешь этого? — спрашивает Макс. Вопрос звучит грубо, потому что он и есть грубый. Никакой романтики в пустом номере отеля. — Я бы не лежал тут, если бы не хотел, — отвечает Кристиан. И улыбается. Эта его улыбка, которую он надевает на пресс-конференциях. Максу похуй. Дальше все происходит без лишних слов. Макс не знает, почему он делает то, что делает. Почему его руки переворачивают Кристиана на живот. Почему он стягивает с него эти черные офисные брюки, под которыми обычные боксеры «кальвин кляйн», такие же, как у всех. Почему он действует не как парень. Парни же не трахают своих боссов? Или трахают? Разницы сейчас это явно не имело. Кристиан утыкается лицом в подушку. Его спина — идеальная линия от лопаток до поясницы. Позвонки чуть выступают. Макс проводит пальцами по этой линии, чувствуя, как Кристиан выгибается навстречу. Ведет ладонью ниже, туда, где начинается жопа. Твердая, поджарая, без лишнего. — Смазка? — голос Макса звучит как команда. — В тумбочке, дурень, — голос Кристиана приглушен подушкой. — Гель для душа возьми, черт возьми, это же отель. Макс тянется к тумбочке, не вставая с кровати. Шаря рукой, находит гель. Слышит, как сзади Кристиан смеется тихо, с придыханием. — Только не говори, что у тебя презервативов нет, — говорит Макс, выдавливая холодную скользкую массу, пахнущую кокосом, на пальцы. — В моем возрасте уже поздно бояться, — отвечает Кристиан. — Или рано. Макс хмыкает. Разговор о резине во время того, что должно быть сексом. Он вводит палец. Медленно. Чувствует, как Кристиан напрягается, потом выдыхает и расслабляется. Второй палец. Движения не ласковые, но не жесткие. Рабочие. Кристиан мычит в подушку. Не стонет, а именно мычит. Низко, с хрипотцой. Этот звук идет откуда-то из глубины, из той части, которую обычно прячут за пиар-службами и контрактами. — Давай уже, — говорит Кристиан, поворачивая голову. Щека красная от подушки, глаза блестят. — Я не железобетонный. Макс убирает пальцы. Наносит гель на себя. Стоя на коленях между раздвинутых ног Кристиана, он смотрит на эту картину и думает: «Я в ахуе. Я конкретно ахуел». Но его тело не слушает мозг. Он входит. Медленно и сразу до упора. Ощущение были такими, как будто он засунул член в горячий, влажный бардак, где смешались все запретные правила, все субординации, все «так нельзя». Туго. Жарко. Кристиан выгибается, хватается руками за край кровати, и с его губ срывается то ли стон, то ли мат. — Твою мать, Макс, — выдыхает Кристиан. — Что, не нравится? — Макс замирает. Ему нужно это слышать. — Заткнись и продолжай, — рычит Кристиан. — Я мать твою ебал, продолжай. И Макс продолжает. Движения сначала размеренные, потом быстрее, жестче. Он смотрит на свои руки, сжимающие бедра Кристиана. На бледную кожу, на которой начинают проступать красные пятна от пальцев. Слышит влажные, грязные звуки, которые для отеля класса люкс звучат как кощунство. Кристиан не молчит. Он говорит что-то. Слова перемешаны, в них нет кокетства, нет актерства. Обычный мужик, которого трахает в задницу его же подчиненный, и ему, судя по звукам, это нравится до чертиков. — Вот так… Да… Ебать… — Кристиан утыкается лбом в сгиб локтя. Его спина блестит от пота. — Ты… вечно… давишь на газ… — А ты вечно тормозишь, — выдыхает Макс, ускоряя темп. Он чувствует, как напряжение, разочарование, вся эта тоска летнего перерыва вытекает из него с каждым толчком и втекает в Кристиана. Он меняет угол, и Кристиан вдруг дергается, как от удара током. Издает такой звук, который не услышишь ни на одной пресс-конференции. Скулит. Босс команды, который управляет сотнями людей, скулит, уткнувшись в гостиничную подушку. — Давай, — цедит Макс сквозь зубы, наклоняясь и прижимая Кристиана к кровати весом своего тела. Грудь к спине. Губы к уху. — Давай, Кристиан. Покажи, как ты умеешь быть хорошим мальчиком. Кристиан отвечает тем, что откидывает голову назад, подставляя шею. И Макс вжимается в эту шею зубами. Не кусает, просто сжимает, чувствуя пульс под языком. И это, наверное, самое интимное, что может быть между двумя мужиками, которые знают друг друга по переговорным и боксам: один чувствует, как бьется сердце другого. Они двигаются в такт. Пот стекает по спине Макса. Кристиан под ним весь мокрый, горячий, живой. Никакой идеальной картинки. Никакого гламура. Просто два человека в номере дорогого отеля, которые пытаются забыть, кто они такие. Макс чувствует, что близок. Ощущение накатывает как волна, всё, стоп-машина. Он кончает с таким чувством, будто из него вышибают дух. Глубоко, сильно, с рычанием. Кристиан под ним напрягается, выгибается дугой, и Макс чувствует, как мышцы вокруг сжимаются в последний раз. Тишина. Только тяжелое дыхание, которое смешивается с гулом кондиционера. Макс лежит на Кристиане, не в силах пошевелиться. Вес, давление, пот, это все смешалось. Он чувствует, как медленно, сантиметр за сантиметром, разочарование возвращается. Но теперь оно другое. Легкое. Как осадок после хорошего шторма. — Ну что, — голос Кристиана звучит из-под подушки, приглушенно и с хрипотцой. — Отпустило? Макс утыкается носом в мокрую спину. Вдыхает запах пота, геля для душа и той самой лакрицы. — Не знаю, — говорит он. — А тебя? — Я уже забыл, когда меня так… — Кристиан замолкает, подбирая слово. — Тормозили. Макс усмехается. Хохотать нет сил. Он перекатывается на бок, позволяя Кристиану повернуться. Они лежат лицом друг к другу. В темноте глаза Кристиана кажутся черными. — Ты в порядке? — спрашивает Макс. Это такой странный вопрос после всего. — Буду в порядке, если ты не расскажешь, — говорит Кристиан. И улыбается. Снова этой своей улыбкой. Но теперь Макс видит в ней не политику, а просто усталого человека, который тоже устал быть первым. — Договорились, — говорит Макс. Он закрывает глаза. Тишина в номере больше не кажется пустой. Она теплая и тяжелая, как одеяло. Запах табака и пота смешивается с кондиционером. Кондиционер гудит, но теперь это просто белый шум, который убаюкивает. Макс засыпает. И когда он просыпается, в номере снова никого нет. Только белые простыни, скомканные, влажные от пота. Только тишина, которая уже не давит, а просто существует. И странное, непривычное чувство, которое похоже на… нет, не на счастье. На временное перемирие с самим собой. Он смотрит на часы. Встает, идет в душ. Потому что идти больше некуда.