Осколки золотых зеркал

Бангкок задыхался от неона. На огромном билборде в центре города Понд Наравит улыбался так ослепительно, что казалось, его радость может осветить весь квартал. Рядом, на соседнем экране, Пхувин Тангсакюэн прикусывал губу в дерзкой ухмылке, сводя с ума миллионы фанатов. «Идеальный дуэт, который официально не пара, но чья химия неоспорима», — так писали таблоиды. Их называли «Золотыми мальчиками». Когда они появлялись на ковровой дорожке вместе, толпа взрывалась. Другие айдолы смотрели на них с плохо скрываемой завистью. Они видели двух молодых, успешных, бесконечно влюбленных в жизнь (и, очевидно, друг в друга) парней, которые умудрялись сохранять искренность в насквозь фальшивом мире шоу-бизнеса. — Боже, они снова это делают, — прошептала за кулисами молодая певица, наблюдая, как Понд на виду у всех поправляет воротник пиджака Пхувина, а тот в ответ тихо смеется, касаясь ладонью его плеча. — Как можно быть настолько счастливыми после 14-часового рабочего дня? Они словно из другой реальности. Если бы она подошла ближе, она бы увидела, что пальцы Понда слегка дрожат, а смех Пхувина — лишь отточенный за два года навык сокращения нужных мышц лица. --- Для Понда ад начинался в тот момент, когда закрывалась дверь его фургона. Последние два года он жил в состоянии «функциональной комы». Его утро начиналось не с кофе, а с попытки вспомнить, зачем ему нужно вставать. Внутри него зияла дыра, оставленная чередой личных потерь и давления контракта, который выжимал из него всё человеческое. Он привык к роли «защитника», «старшего брата», «идеального мужчины». Но по вечерам, сидя в своей безупречно чистой и ледяной квартире, он часами смотрел в одну точку на стене. Его мучили панические атаки, которые он научился скрывать даже от менеджера. Каждый вдох давался с трудом, словно воздух превратился в густой кисель. Единственным якорем был Пхувин. Но именно близость с ним была самым страшным испытанием. Понд любил его до боли в грудной клетке, но эта любовь казалась ему ядом. «Если я впущу его в свою пустоту, он задохнется вместе со мной», — думал он. Он видел шрамы на душе младшего, видел ту же усталость в его глазах, и его охватывал ужас от мысли, что два тонущих человека, схватившись друг за друга, просто быстрее пойдут ко дну. --- Пхувин был мастером имитации. Он мог шутить, подкалывать Понда перед камерами и выглядеть как самый беззаботный человек в мире. Но его «дом» был крепостью из тревоги. Два года назад что-то внутри него надломилось. Возможно, это был хейт, возможно — осознание того, что он больше не принадлежит себе. Он перестал спать без таблеток, а еда казалась безвкусным картоном. Его любовь к Понду была его единственным светом, но этот свет был холодным. Он боялся прикасаться к Понду дольше, чем того требовал фансервис, потому что боялся, что тот почувствует, как сильно Пхувин «сломан». Ему казалось, что он — разбитая ваза, которую склеили на скорую руку, и любое неосторожное движение, любая глубокая эмоция превратит его в груду бесполезных осколков. --- Зал ревел. Только что Понд и Пхувин закончили совместное выступление. На сцене они были стихией: синхронные движения, искры в глазах, мимолетные касания рук, от которых фанаты в первых рядах падали в обморок. Как только они зашли в затемненную зону за кулисами, где их не видели камеры, маски сползли мгновенно. Понд тяжело оперся на стену, его лицо стало мертвенно-бледным. Тяжелое сценическое дыхание быстро переходило в гипервентиляцию. Пхувин тут же оказался рядом. Он не обнял его — это было бы слишком «громко», слишком опасно для их хрупких границ. Он просто встал в шаге от него, закрывая собой от проходящего персонала, и положил руку на стену рядом с головой Понда. — Дыши, — тихо сказал Пхувин. Его собственный голос дрожал от ментального истощения. — Просто дыши. Я здесь. — Слишком... шумно, — прохрипел Понд, зажмурившись. — Они все смотрят, Пху. Они все ждут, что мы... — Знаю. Но сейчас мы одни. Почти. Они стояли в полумраке. Вокруг суетились ассистенты, мимо пробегали другие айдолы, бросая на них восхищенные взгляды: «Смотрите, Пхувин снова поддерживает Понда, какая невероятная связь!». Ирония ситуации была в том, что в этот момент Пхувин сам едва держался на ногах. Его охватывала депрессивная апатия — та самая, при которой хочется просто лечь на этот грязный пол и никогда не вставать. Но он стоял. Он был «счастливым Пхувином» для мира и «тихой опорой» для Понда. — Ты сегодня не ел, — не спросил, а утвердил Понд, приоткрыв глаза. Он заметил, как осунулось лицо младшего под слоем грима. — Не хотелось. — Ты обещал. — Мы оба много чего обещали, Пи'Понд. Они посмотрели друг другу в глаза. В этом взгляде не было той искры, которую ловили объективы фотокамер. Там была серая, бесконечная усталость двух людей, которые слишком долго притворялись живыми. — Поехали ко мне после шоу? — шепнул Понд. — Никаких разговоров. Просто... посидим. — Как обычно? — Пхувин горько усмехнулся. — Как обычно. --- Дорога от концертного зала до жилого комплекса Понда всегда казалась вечностью. Внедорожник с тонированными стеклами мягко покачивался на неровностях асфальта, отрезая их от внешнего мира. Но даже здесь, в этой кожаной утробе машины, тишина не была уютной. Она была тяжелой, как свинцовое одеяло. Пхувин сидел у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Огни ночного города сливались в длинные разноцветные полосы. Он чувствовал на себе взгляд Понда, но не оборачивался. Если он обернется, Понд увидит, как в глазах Пхувина медленно гаснет тот самый «звездный» блеск, оставляя лишь пустоту. «Они все хотят быть нами», — думал Пхувин, вспоминая восторженные крики фанатов. — «Они хотят нашу "любовь", нашу "энергию". Но если бы они коснулись моей руки прямо сейчас, они бы отпрянули, потому что я холодный, как труп». Два года. Ровно столько длился этот странный марафон выживания. Пхувин помнил тот день, когда его депрессия окончательно пустила корни. Это не было внезапным событием. Это было медленное разъедание: сначала пропал аппетит, потом сон стал рваным, а затем чувства просто… выключились. Оставив лишь тревогу, которая, как неисправная сигнализация, выла где-то на задворках сознания 24/7. — Ты снова это делаешь, — негромкий голос Понда разрезал тишину. — Что именно? — Пхувин даже не пошевелился. — Уходишь в себя так глубоко, что я не могу тебя достать. Пхувин горько усмехнулся, его дыхание оставило маленькое пятнышко пара на стекле. — А ты разве не там же, Пи'? Мы оба в одном подвале, просто в разных комнатах. Понд промолчал. Он посмотрел на свои руки. На сцене они казались сильными, уверенными — руки, которые подхватывают партнера в танце, руки, которые машут тысячам людей. Сейчас они лежали на его коленях, безжизненные и чужие. Понд вспомнил, как на прошлой неделе один из его друзей-айдолов, выпивая с ним (вернее, наблюдая, как Понд делает вид, что пьет), сказал: «Чувак, я так тебе завидую. У тебя есть Пхувин. Между вами такая магия... Я смотрю на вас и верю, что в этой индустрии можно найти родную душу. Вы — единственные, кто не выглядит как проект». Понд тогда просто улыбнулся своей «фирменной» улыбкой — той, что делает глаза-щелочки и заставляет людей верить в добро. Он не сказал другу, что эта «магия» — единственное, что заставляет его сердце биться, но она же — его самый большой страх. «Если я родная душа Пхувина, то я — проклятие», — думал Понд, глядя на отражение младшего в стекле. — «Потому что во мне нет ничего, кроме усталости. Я не могу дать ему тепла, потому что сам замерзаю. Как две ледяные скульптуры могут согреть друг друга? Мы только поцарапаем друг друга гранями». --- Квартира Понда была воплощением минимализма, который граничил со стерильностью. Никаких лишних вещей, никаких фотографий на стенах. Только холодный мрамор, металл и панорамные окна с видом на город, который никогда не спит. Для всех это был «логово топ-звезды», для Понда — камера одиночного заключения. Когда дверь закрылась, Пхувин стянул с себя расшитый пайетками пиджак, который весил целую тонну, и просто бросил его на пол. В этой квартире им не нужно было быть идеальными. Они прошли в гостиную. Понд не зажигал свет, только тусклую подсветку вдоль плинтусов. Это был их ритуал. В темноте их «сломанность» была не так заметна. Пхувин сел на диван, подтянув колени к подбородку — поза, которую он никогда не позволил бы себе на публике, где он должен был излучать уверенность и грацию. Понд сел на другом конце дивана. Между ними было расстояние в метр, но это ощущалось как пропасть. — Как прошел твой прием у врача в четверг? — тихо спросил Понд. — Новые таблетки. Сказали, помогут с тревогой, — Пхувин уткнулся лицом в колени. — Но от них я чувствую себя так, будто меня обернули в вату. Я слышу звуки, вижу людей, но я не… здесь. А у тебя? Те кошмары… они вернулись? Понд закрыл глаза, откидывая голову на спинку дивана. — Каждую ночь, Пху. Я просыпаюсь от того, что не могу дышать. Мне кажется, что потолок падает на меня. А потом я вспоминаю, что завтра снова интервью, где я должен рассказывать, как я «счастлив вдохновлять людей». Он издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья. — Иронично, правда? Мы вдохновляем миллионы людей жить, в то время как сами едва находим причину, чтобы почистить зубы утром. — Пи'Понд… — Пхувин поднял голову. В полумраке его глаза блеснули. — Почему мы не можем просто… закончить это? Перестать играть? Понд посмотрел на него. Его сердце болезненно сжалось. Он хотел подползти к нему, обнять, прижать к себе так сильно, чтобы их разбитые части хоть на секунду сошлись в одно целое. Но страх был сильнее. Страх того, что если он коснется Пхувина сейчас, он просто разрыдается. А айдолы не рыдают. Понд Наравит — опора. Понд Наравит — сила. — Потому что тогда у нас не останется вообще ничего, — ответил Понд. — Эта игра — единственное, что связывает нас с реальностью. Если мы снимем маски насовсем, мы просто исчезнем. Останутся только эти две тени на диване. --- Они замолчали. Это было то самое молчание, где слова излишни и даже опасны. Пхувин медленно протянул руку по обивке дивана. Его пальцы остановились в нескольких сантиметрах от ладони Понда. Он видел, как Понд смотрит на это движение. В воздухе искрило напряжение — то самое, которое фанаты принимали за «химию влюбленных». На самом деле это было напряжение двух утопающих, которые боятся, что если один схватится за другого, они оба захлебнутся. «Я люблю его», — Пхувин произносил это про себя как молитву. — «Я люблю его так сильно, что готов умереть за него. Но я не могу быть с ним. Я слишком грязный внутри, слишком поломанный. Моя депрессия — это черная дыра. Если я позволю ему любить меня по-настоящему, он провалится в неё. Я не могу так поступить с ним». Понд видел, как дрожат пальцы Пхувина. Он знал, о чем тот думает. Потому что он думал о том же самом. — Помнишь, что написали в Twitter сегодня под нашим фото с саундчека? — вдруг спросил Пхувин, пытаясь разрядить обстановку, хотя голос его оставался безжизненным. — Что именно? Там тысячи комментариев. — Кто-то написал: «Я бы отдала всё, чтобы хоть один день прожить так, как живут Понд и Пхувин. Они знают секрет абсолютного счастья». Понд горько улыбнулся. — Секрет прост: нужно просто разучиться чувствовать что-либо, кроме боли, и тогда любая другая эмоция будет казаться счастьем. Пхувин наконец сократил расстояние. Он не взял Понда за руку, нет. Он просто коснулся своим мизинцем его мизинца. Маленький, почти незаметный контакт. Но для них это было сравнимо с ударом тока. Понд не отстранился, но и не сжал его руку в ответ. Они просто замерли в этом хрупком «почти». — Мы никогда не перейдем эту черту, да? — прошептал Пхувин. — Мы не можем, малыш, — голос Понда надломился на последнем слове. — Мы слишком хрупкие для настоящей любви. Нам нужно сначала починить себя, но мы даже не знаем, где лежат запчасти. Они сидели так до самого рассвета. Город за окном начал просыпаться, неон погас, уступая место серому, неуютному утру. Скоро приедет стафф, скоро снова нужно будет надевать дорогие костюмы, красить глаза, чтобы скрыть темные круги, и выходить к людям, чтобы сиять. Они снова станут «птицами в свободном полете». И никто никогда не узнает, что у этих птиц вместо крыльев — костыли, а вместо сердец — осколки зеркала. --- Память — это комната, в которую Пхувин старался не заходить. Но иногда, в такие серые предрассветные часы в квартире Понда, дверь туда распахивалась сама собой. Два года назад они еще не были «Золотыми мальчиками». Они были просто двумя талантливыми парнями, которые искренне горели сценой. Пхувин помнил тот вечер: после финала их первого крупного совместного проекта они стояли на крыше агентства. Ветер трепал волосы, а в груди было странное, щекочущее чувство — предвкушение чего-то огромного. — Мы справимся, Пху, — сказал тогда Понд. Его глаза светились, и в них не было той свинцовой усталости, которая живет там сейчас. — Мы станем лучшими. Но цена «лучших» оказалась непомерной. Сначала начались бесконечные диеты, превратившие прием пищи в математическую пытку калориями. Потом — бессонные ночи репетиций, где за каждую ошибку следовал холодный выговор менеджера. Но сломало их не это. Сломало их осознание того, что они больше не люди, а активы. Пхувин помнил тот день: звонок от матери, которая плакала в трубку, потому что хейтеры узнали её адрес и завалили почтовый ящик угрозами. В тот день Пхувин должен был выйти на фанмитинг и улыбаться три часа подряд. Он стоял за кулисами, его трясло, а менеджер просто поправил ему грим и сказал: «Твои слезы не принесут прибыли. Соберись». Он собрался. Но внутри что-то хрустнуло, как тонкий лед. Понд прошел через свой ад в то же время. Смерть близкого человека, на похороны которого его не отпустили, потому что «график съемок нельзя сдвинуть». Он танцевал на сцене в тот час, когда гроб опускали в землю. Он улыбался в камеру, а внутри него умирала целая вселенная. Именно тогда они посмотрели друг на друга и поняли: они единственные, кто знает правду. Единственные, кто понимает, что их «счастье» — это контрактное обязательство. Они стали друг для друга убежищем, но это убежище было построено на руинах их психики. Они полюбили друг друга именно в тот момент, когда разучились любить себя. И это стало их главной трагедией. --- Утро ворвалось в квартиру вместе с резким звонком телефона Понда. Менеджер. Пора. Через час они уже сидели в гримерной телестудии. Вокруг них суетилась целая армия людей. Стилисты выбирали аксессуары, визажисты замазывали синеву под глазами Пхувина, которая за ночь стала еще заметнее. — Боже, посмотрите на них! — восторженно прошептала одна из ассистенток, обращаясь к коллеге. — Понд так нежно смотрит на Пхувина через зеркало. Это просто канон! Я бы всё отдала, чтобы мой парень смотрел на меня так же. Понд действительно смотрел на Пхувина через отражение. Но в этом взгляде не было романтики — в нем был немой вопрос: «Ты сегодня выдержишь? Ты не упадешь?» В гримерную зашел лидер популярной группы, которая выступала в тот же день. Он подошел к Понду и похлопал его по плечу. — Эй, Наравит! Как тебе это удается? Рейтинги вашего последнего шоу зашкаливают. Все только и говорят о том, какая вы идеальная пара. Мой менеджер ставит вас в пример: «Будьте такими же искренними и живыми, как Понд и Пхувин». Понд выдал свою безупречную смешинку в уголках губ. — Просто нам повезло друг с другом, — ответил он голосом, который звучал тепло и уверенно. Внутри него в этот момент разверзалась бездна апатии. — Когда рядом правильный человек, всё кажется проще. — Счастливчик, — вздохнул айдол с неподдельной завистью. — Я бы хотел проснуться хоть раз и почувствовать то же самое, что чувствуешь ты. Эту легкость. Пхувин, которому в этот момент наносили хайлайтер на скулы, едва не рассмеялся вслух. «Легкость? Ты хочешь чувствовать, как твои легкие заполняются бетоном каждый раз, когда ты открываешь глаза? Ты хочешь зависеть от дозировки антидепрессантов, чтобы просто суметь выдавить из себя "привет"?» Но Пхувин лишь вежливо кивнул и добавил: — Главное — найти своего человека. Зависть окружающих была самым жестоким аттракционом в их жизни. Их считали образцом, золотым стандартом счастья. Люди строили свои мечты, опираясь на их фальшивый фасад. И это заставляло их чувствовать себя еще более виноватыми за свою «сломанность». Они были как два актера, играющих в пьесе о рае, пока сцена под их ногами медленно горела. --- Когда грим был закончен, а костюмы надеты, наступил самый сложный момент. «Последняя проверка». Они остались в гримерной вдвоем на пару минут перед выходом в студию. Пхувин стоял перед зеркалом, поправляя серебряную цепь на шее. Его руки всё еще слегка подрагивали. Понд подошел сзади. Он не обнял его за талию, как сделал бы это в кадре. Он просто положил ладони на плечи Пхувина — тяжело, заземляя его, не давая ему улететь в очередную паническую атаку. — Пху, — негромко позвал он. — Я в порядке, Пи'. Я соберусь. Обещаю. — Не надо «собираться» ради меня. Просто… просто не исчезай сегодня. Помни, что я рядом. Пхувин посмотрел в зеркало на руки Понда. Эти руки были его единственной связью с реальностью. — Иронично, да? — прошептал младший. — Все эти люди снаружи… они завидуют тому, чего не существует. Они любят призраков. — Пусть любят, — Понд сжал его плечи чуть сильнее. — Пока они любят призраков, они не трогают нас настоящих. А нас настоящих… их слишком мало, чтобы ими делиться. Пхувин глубоко вздохнул, расправил плечи и нацепил ту самую дерзкую ухмылку, которая заставляла фанатов кричать от восторга. В его глазах мгновенно вспыхнул искусственный свет, профессиональный азарт айдола. — Пойдем, Пи'Понд. Пора идти и быть счастливыми. Они вышли из гримерной плечом к плечу. Понд что-то весело прошептал Пхувину на ухо, тот заливисто рассмеялся, легонько толкнув старшего в бок. Фотографы тут же начали щелкать затворами, фиксируя «момент искренней радости». Вспышки слепили. Крики фанатов оглушали. Они вошли в свет софитов, держась за руки — два разбитых человека в золотых доспехах, которые весь мир принимал за крылья. --- Студия была залита агрессивно-розовым светом. Ведущий, популярный комик с вечно приклеенной улыбкой, так бурно приветствовал их, что у Пхувина на секунду заложило уши. Зал беспрестанно скандировал их имена: «Понд-Пхувин! Понд-Пхувин!». Они сели на диван в центре студии. Понд, как всегда, занял чуть больше места, по-хозяйски закинув ногу на ногу, а Пхувин устроился рядом, почти невесомо, как птица, готовая сорваться с ветки. — Итак, ребята! — Ведущий подался вперед, его глаза блестели от предвкушения сенсации. — Весь мир сходит по вам с ума. Ваши совместные фото набирают миллионы лайков за считанные минуты. Скажите честно... в чем секрет? Как вам удается сохранять такую невообразимую гармонию? Мы все вам завидуем черной завистью! Понд мягко рассмеялся. Этот смех был его лучшим оружием — низкий, бархатистый, он создавал иллюзию абсолютного спокойствия. — Секрет? — Понд на секунду взглянул на Пхувина, и в этом взгляде для фанатов была «любовь», а для Пхувина — поддержка. — Наверное, в том, что мы не пытаемся быть кем-то другим, когда мы вместе. Мы просто... позволяем друг другу быть. Пхувин подхватил подачу, его голос звучал звонко и беззаботно: — Да, Пи'Понд — единственный человек, который знает, как я ужасно ворчу по утрам, и он всё еще готов со мной работать. Это ли не истинная гармония? Зал взорвался смехом и умиленным «о-о-оу». Но внутри Пхувина в этот момент происходила катастрофа. От яркого света софитов у него поплыло перед глазами. Голоса в студии начали сливаться в нестройный гул. Ему казалось, что стены студии медленно сдвигаются, превращаясь в тиски. «Только не сейчас. Пожалуйста, только не паническая атака в прямом эфире», — умолял он свое тело. Понд почувствовал это. Он не смотрел на Пхувина, но он кожей ощущал, как тот начинает «сыпаться». Не меняя выражения лица, Понд непринужденно положил руку на колено Пхувина. Для зрителей это был жест нежности. На самом деле Понд сжал пальцы чуть сильнее, передавая младшему свой ритм, свою устойчивость, буквально заземляя его через это касание. — Но давайте поговорим о серьезном, — голос ведущего стал тише, интимнее. — Ваши фанаты очень переживают. Вы оба выглядите... немного похудевшими в последнее время. Многие пишут, что в ваших глазах иногда проскальзывает грусть. Это из-за тяжелого графика? Или, может, есть что-то, чего мы не знаем? В студии повисла тишина. Это был тот самый момент, когда маска могла треснуть. Пхувин замер. Его мозг судорожно подбирал ответ, но вместо слов была пустота. Он посмотрел на камеру, и на мгновение его настоящий взгляд — замученный, депрессивный, лишенный всякой надежды — встретился с объективом. Понд среагировал мгновенно. — Грусть? — он весело вскинул брови. — О, это просто образ для нашего нового концепта! Мы готовим кое-что глубокое и меланхоличное. Знаете, артист должен уметь транслировать разные эмоции. А похудели мы от танцев — Пхувин заставляет меня репетировать до потери пульса, он настоящий тиран на тренировках! Кризис был миновал. Ведущий заглотил наживку, зал снова засмеялся. Пхувин незаметно выдохнул, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под дорогой рубашкой. «Они никогда не поверят в нашу правду», — подумал он, глядя на восторженные лица в первом ряду. — «Даже если я сейчас встану и закричу, что я хочу просто исчезнуть, они скажут, что это потрясающий перформанс». --- Когда шоу закончилось и они наконец оказались в тишине гримерной, Пхувин просто рухнул в кресло. Его трясло. Понд стоял у окна, глядя на то, как фанаты у входа в здание размахивают их плакатами. — Нас чуть не поймали, — прошептал Пхувин, закрыв лицо руками. — Нас никогда не поймают, Пху. Люди видят только то, что хотят видеть. Им не нужны два сломанных парня. Им нужны боги. А боги не плачут. Понд подошел к нему и, преодолевая собственное оцепенение, коснулся макушки Пхувина. Это было самое интимное, что они позволяли себе за последние месяцы. Без камер. Без фансервиса. Просто одно разбитое существо утешало другое. — Нам нужно держаться, — сказал Понд. — Еще немного. — Зачем, Пи'? Зачем нам всё это, если внутри — ничего? — Чтобы не стать окончательно ничем. Пока мы здесь, пока мы рядом — мы хотя бы существуем. Они вышли из здания через черный ход. Ночной воздух был холодным и свежим. На парковке их ждала машина. Завтра их фото снова облетят интернет. Завтра их снова назовут «самой счастливой парой индустрии». Завтра миллионы людей будут завидовать их «свободному полету», не зная, что этот полет — долгое падение в бездну, где они просто крепко держатся за руки, чтобы не разбиться в одиночку. Два года депрессии. Два года лжи. Два года любви, которая была слишком велика для их израненных сердец, и потому оставалась невысказанной, запертой в молчаливых часах ночи. Глава закрылась вместе с дверью автомобиля. Впереди была еще одна ночь в пустой квартире, где им снова предстояло быть никем, чтобы завтра утром снова стать всем миром для других.