Осколки золотых зеркал

Токио встречал Пхувина дождем и бесконечными вспышками. Сольный фанмитинг был продан за три минуты после открытия касс. Для японских фанатов он был «Принцем с печальными глазами» — образ, который менеджеры культивировали с особой тщательностью. Они не знали, что печаль в его глазах не была художественным приемом. Это была хроническая усталость души, которая давно перестала просить о помощи. Пхувин стоял за кулисами огромного зала. Гул пяти тысяч голосов за тонкой перегородкой напоминал шум океана перед штормом. Его руки, скрытые длинными рукавами шелковой рубашки, мелко дрожали. Визажист в последний раз прошелся кистью по его губам, добавляя им влажного блеска. — Ты выглядишь потрясающе, Пхувин-сан, — прошептала ассистентка. — Пожалуйста, подари им свою лучшую улыбку. Пхувин кивнул, глядя в зеркало, но видел там не себя, а пустую оболочку. «Улыбка номер четыре», — мысленно пронумеровал он нужное выражение лица. Та, что с легким прищуром и едва заметным наклоном головы. Та, что заставляет сердца фанатов биться чаще, а его собственное — сжиматься от отвращения к самому себе. Когда он вышел на сцену, свет прожекторов ослепил его. Крики стали оглушительными. Он пел, танцевал, шутил через переводчика и подмигивал камерам. Он был идеальным продуктом. Но внутри него шел совсем другой процесс. Каждый шаг по сцене давался ему так, словно он шел по битому стеклу. Его депрессия сегодня была особенно тяжелой — она ощущалась как физический вес в груди, мешающий сделать глубокий вдох. В середине шоу на огромном экране пустили видео-сюрприз. Это были нарезки его выступлений, интервью и... кадры с Пондом. Фанаты взвыли от восторга. На экране Понд обнимал его за плечи на прошлогодней премии, что-то шептал, и Пхувин на видео выглядел таким... живым. Пхувин замер, глядя на экран. В этот момент ирония ситуации достигла своего пика. Ведущий шоу спросил: — Пхувин-кун, мы знаем, что Наратвит-сан сейчас занят на съемках в Бангкоке. Каково это — быть здесь одному? Вы, должно быть, очень скучаете по своему лучшему другу? Пхувин сжал микрофон так сильно, что костяшки пальцев побелели. — Конечно, — ответил он, и его голос даже не дрогнул. — Без Пи'Понда здесь немного тише. Но я чувствую его поддержку даже через тысячи километров. Мы всегда на связи. Зал зашелся в умиленном крике. Другие айдолы-солисты, сидевшие в вип-ложе, смотрели на него с нескрываемой завистью. «Ему так повезло», — читалось в их взглядах. — «У него есть кто-то, кто делает его завершенным. Ему не нужно нести это бремя в одиночку». Если бы они знали. Если бы они только могли почувствовать ту ледяную пустыню, которая разрасталась в груди Пхувина в ту секунду, когда видео закончилось. Он не «чувствовал поддержку». Он чувствовал, как его медленно засасывает в воронку тревоги, потому что Понда не было рядом, чтобы сжать его колено. Не было того, кто одним взглядом скажет: «Я вижу тебя настоящего. Ты не один в этом цирке». --- В это же время в Бангкоке, где солнце палило так, будто хотело выжечь всё живое, Понд Наравит стоял на съемочной площадке новой драмы. На нем был тяжелый костюм, пот катился по спине, но лицо оставалось безупречным. — Мотор! Начало сцены! — скомандовал режиссер. Понд должен был играть влюбленного мужчину. Он смотрел на свою партнершу — красивую, талантливую актрису, — и произносил слова о вечной любви и преданности. Его голос звучал глубоко, в глазах стояли слезы (актерское мастерство Понда всегда было на высоте), но внутри него была абсолютная, звенящая пустота. Он не видел актрису. Он видел Пхувина в тот вечер, когда они сидели на полу в его квартире и молчали два часа. Он вспоминал, как Пхувин тогда едва слышно сказал: «Пи', я боюсь, что однажды я просто забуду, как это — чувствовать себя человеком». — Снято! Идеально, Понд! — крикнул режиссер. — Вот это химия! Все парни в стране будут тебе завидовать, ты выглядишь как самый счастливый влюбленный в мире. Понд вежливо поклонился, принимая комплименты. К нему подошел коллега по съемочной группе, молодой актер, который только начинал свой путь. — Пи'Понд, научи меня так играть. Ты выглядишь так, будто действительно сгораешь от чувств. Это из-за того, что у тебя в жизни всё так прекрасно? Ну, я имею в виду... ты и Пхувин. Все говорят, что вы — идеал. Наверное, легко играть любовь, когда ты сам ею окружен? Понд посмотрел на парня. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то пугающее — холодное и острое, как скальпель. Но через секунду маска вернулась на место. — Знаешь, — мягко сказал Понд, — иногда самые яркие чувства мы показываем тогда, когда внутри нас совсем ничего не осталось. Это называется профессионализм. Он отошел в сторону, к своему фургону. Ему нужно было всего пять минут тишины. Зайдя внутрь, он рухнул на диван и закрыл глаза. Его мутило. Депрессия Понда была другой — не тихой и ватной, как у Пхувина, а агрессивной, выматывающей. Она ощущалась как постоянный шум в ушах, как осознание того, что он заперт в золотой клетке, и ключи от неё он сам выбросил два года назад. Он достал телефон. У Пхувина в Токио сейчас должен быть перерыв. Понд открыл их переписку. Последнее сообщение от Пхувина было три часа назад: просто фотография облачного неба из окна отеля. Ни единого слова. Понд начал печатать: «Я посмотрел отрывки твоего выступления. Ты молодец. Поешь красиво». Он удалил это. Слишком формально. «Мне плохо без тебя». Удалил. Слишком честно. Слишком тяжело для Пхувина, который и так едва держится. В итоге он отправил просто: «Пей больше воды. В Токио душно». Через минуту пришел ответ: смайлик в виде маленькой белой птицы. Понд прижал телефон к груди. Это была их «птица в свободном полете». Горькая шутка, которую понимали только они. Птица, у которой подрезаны крылья, но которая обязана парить выше всех, чтобы зрители не разочаровались. --- Вечер в Токио заканчивался для Пхувина в стерильном номере дорогого отеля. Организаторы праздновали успех, в ресторане внизу рекой лилось шампанское, а менеджеры подсчитывали прибыль. Пхувин отказался от ужина, сославшись на мигрень. Он сидел на полу у панорамного окна, глядя на огни Токио. В руках у него был стакан воды и те самые таблетки, которые делали мир «ватным». Ему было страшно. Страшно от того, что он здесь один, и его мысли начинают пожирать его заживо. В сольных турах самое страшное — это время после шоу. Когда адреналин уходит, и ты остаешься один на один со своей поломанностью. Он вспомнил лица фанаток в первом ряду. Они плакали от счастья, глядя на него. Они завидовали его жизни. Они думали, что его жизнь — это сказка. «Если бы вы знали», — прошептал Пхувин в темноту комнаты. — «Если бы вы знали, что этот "принц" сейчас мечтает просто перестать существовать хотя бы на час. Чтобы не чувствовать этого давления в груди. Чтобы не быть "проектом"». Он снова посмотрел на сообщение от Понда. «Пей больше воды». Это было так по-пондовски. Забота, скрытая за простыми словами. Понд боялся говорить о чувствах так же сильно, как и Пхувин. Они оба знали: если они начнут говорить о том, как им больно, плотина рухнет. И они просто утонут в слезах друг друга. Поэтому они выбирали молчание. Они выбирали быть рядом, даже когда их разделяли моря. --- В три часа ночи Токио не спит, он гудит неоном, но в номере Пхувина стояла такая тишина, что он слышал стук собственного сердца. И этот стук был неритмичным, паническим. Пхувин лежал на ковре, не в силах дойти до кровати. Депрессия часто приходила к нему в паре с тревогой, и сегодня они решили устроить пир. Ему казалось, что его кожа стала слишком тонкой, что любой звук или свет причиняет физическую боль. В голове крутились обрывки фраз из интервью, крики фанатов, замечания менеджера о том, что он «выглядел недостаточно сияющим» во второй части концерта. «Я не справляюсь», — билась одна единственная мысль. — «Я подвожу всех. Я подвожу Понда. Я — просто пустая коробка из-под дорогого подарка». Его рука, словно живя собственной жизнью, нащупала телефон. Он не хотел звонить. Он знал, что в Бангкоке час ночи, и Понду завтра вставать в пять на съемки. Но паника сдавила горло так, что он начал хрипеть. Гудок. Один. Второй. Третий. — Пху? — голос Понда в трубке был хриплым от сна, но мгновенно сфокусированным. Пхувин не мог ответить. Он просто прижал телефон к уху и судорожно выдохнул. Из глаз брызнули слезы — злые, горячие, которые он копил весь день. — Дыши, малыш. Просто дыши вместе со мной, — голос Понда стал тихим, обволакивающим, как тяжелое одеяло. — Я здесь. Я никуда не ухожу. Слышишь? Пхувин зажмурился. Он слышал, как на том конце провода Понд сел в кровати — зашуршали простыни. Он представлял, как Понд сейчас потирает переносицу, пытаясь прогнать сон, и как его лицо, обычно такое суровое, становится мягким от этой невыносимой, болезненной нежности. Они не говорили о проблемах. Они не обсуждали диагнозы. Понд просто начал рассказывать что-то совершенно приземленное: о том, что он купил сегодня невкусный кофе, о том, что кошка у соседа снова орала на балконе, о том, какое небо было над Бангкоком в сумерках. Это был их код. Понд строил словами стену вокруг Пхувина, защищая его от его же собственных демонов. Через сорок минут дыхание Пхувина выровнялось. — Спасибо, Пи', — прошептал он, и его голос был похож на шелест сухой листвы. — Поспи, Пху. Завтра ты вернешься домой. Я буду ждать в аэропорту, перед тем как улететь. Пхувин закрыл глаза, всё еще прижимая телефон к уху, даже когда связь прервалась. Эта невидимая нить была единственным, что удерживало его от окончательного падения. --- Утро Понда началось с ледяного душа и двойного эспрессо, который не принес бодрости, а лишь заставил сердце колотиться быстрее. Он не спал после звонка Пхувина — просто лежал в темноте, глядя в потолок и ненавидя этот мир за то, что он делает с ними обоими. Снимали финал лакорна. Сцену свадьбы. Локация была роскошной: загородная вилла, море цветов, сотни свечей и массовка в дорогих нарядах. Все выглядело так идеально, что Понда подташнивало. Его партнерша, в ослепительно белом платье, улыбалась ему, и операторы ловили каждый их взгляд. — Понд, больше страсти! — кричал режиссер. — Ты наконец получаешь девушку своей мечты! Ты должен светиться от счастья! Понд взял актрису за руки. Его пальцы были холодными, как лед. Он смотрел ей в глаза и видел в них только отражение осветительных приборов. — Я обещаю быть с тобой всегда, — произнес он свою реплику. Его голос звучал так искренне, что у половины съемочной группы на глазах выступили слезы. «Какая ирония», — думал Понд, пока священник в кадре читал молитву. — «Я стою здесь, на этой фальшивой свадьбе, обещаю вечную любовь женщине, которую едва знаю, а человек, ради которого я готов вырвать свое сердце, сейчас плачет в другой стране, и я не могу даже обнять его». Во время перерыва к нему подошел продюсер, сияя от удовольствия. — Понд, это золото! После этой серии твоя популярность взлетит до небес. Все девушки будут завидовать твоей невесте. Ты — воплощение идеального мужчины. Как тебе удается так глубоко прочувствовать момент? Ты ведь, наверное, и сам мечтаешь о такой свадьбе с Пхувином? Продюсер подмигнул, явно намекая на их «официально-неофициальный» статус самой обсуждаемой пары. Понд заставил себя улыбнуться — той самой улыбкой, от которой у фанатов перехватывало дыхание. — Кто бы не мечтал о счастье, господин Продюсер? — уклончиво ответил он. Внутри него в этот момент что-то окончательно омертвело. Ему хотелось сорвать этот дурацкий бутоньерку с лацкана, смыть грим и просто бежать. Но он остался. Он доиграл сцену, он принял поздравления, он сфотографировался с фанатами, которые пробрались на площадку и смотрели на него как на бога. Они завидовали его «сказке». Они не видели, что «бог» едва держится на ногах от истощения и ненависти к собственной лжи. --- Международный аэропорт Суварнабхуми в четыре часа дня был похож на растревоженный муравейник, но VIP-лаундж оставался оазисом тишины. Пхувин только что сошел с рейса из Токио. Он был в огромном худи, глубоко натянутой кепке и маске, скрывавшей почти всё лицо. Его глаза были красными от недосыпа и слез. Он чувствовал себя так, будто его пропустили через мясорубку. Понд ждал его в дальнем углу лаунджа. Он улетал в Китай через полчаса. На нем был стильный дорожный костюм, он выглядел безупречно — «Золотой мальчик», готовый покорять новую страну. Но как только Пхувин подошел ближе, Понд увидел, как дрожат плечи младшего. Они оказались в зоне, скрытой от камер и персонала. Всего пара метров пространства, где им не нужно было быть айдолами. Пхувин просто уткнулся лбом в плечо Понда. Он не плакал — у него больше не было слез. Он просто впитывал запах парфюма Понда, смешанный с запахом лака для волос со съемок. Понд не обнял его в ответ — в аэропорту даже в VIP-зоне могли быть лишние глаза. Он просто положил руку на предплечье Пхувина и слегка сжал его через ткань худи. — Ты дома, — тихо сказал Понд. — А ты улетаешь, — прошептал Пхувин в его плечо. — Всего три дня, Пху. Я вернусь, и мы закроемся у меня. Никаких телефонов. Никакого света. Только тишина. Потерпи еще немного. — Я боюсь, что когда-нибудь я просто не дождусь этих трех дней, — Пхувин поднял голову. В его взгляде была такая безнадежность, что Понду захотелось закричать. Это был момент истины: двое самых завидных людей Азии стояли посреди аэропорта, окруженные роскошью и славой, и чувствовали себя нищими. Они завидовали обычным людям, которые могли просто взяться за руки и пойти в кино. Которые могли болеть, плакать и быть слабыми, не боясь обрушить акции своей компании. — Наратвит-сан, пора на посадку, — негромко произнес подошедший менеджер. Понд вздрогнул. Маска мгновенно вернулась на его лицо. Взгляд стал профессионально-спокойным, спина выпрямилась. — Иди в машину, Пху. Отдыхай. Пхувин кивнул. Он смотрел, как Понд уходит к выходу на посадку, окруженный стаффом. Понд обернулся лишь на секунду, поправил сумку на плече и едва заметно кивнул. Для любого случайного свидетеля это был просто вежливый жест двух коллег, которые случайно пересеклись в аэропорту. Пхувин вышел к своей машине. У ворот его ждала толпа фанатов, которые узнали о его прилете. — Пхувин! Мы любим тебя! Как прошел Токио? — кричали они. — Ты выглядишь таким крутым! — вторила им другая группа. Пхувин поднял руку, приветствуя их. Он улыбнулся — ярко, искренне, как умел только он. — Спасибо всем! Токио был потрясающим! Я так счастлив быть дома! Он сел в машину и, как только дверь закрылась, его лицо моментально обмякло, превратившись в безжизненную маску. Он достал телефон и увидел уведомление: «Понд Наратвит только что выложил сторис: "Лечу в Китай встречать своих любимых фанатов! Настроение — супер!"». На фото Понд сидел в кресле самолета и ослепительно улыбался. Пхувин закрыл глаза и прижался лбом к холодному стеклу автомобиля. — Свободные птицы, — прошептал он. — Мы просто чертовы свободные птицы. --- Китай встретил Понда не просто любовью, а обожанием, которое граничило с безумием. Отель в Шанхае был осажден. Сотни людей дежурили у входа, в лобби, даже на этаже, несмотря на охрану. Понд сидел в своем номере на 5-м этаже, чувствуя себя запертым в стеклянном кубе. Он только что закончил прямой эфир для китайской платформы. Два часа он улыбался, пробовал местную еду и отвечал на вопросы о том, какой тип девушек ему нравится. Каждое слово давалось с трудом. Внутри него клокотала ярость, смешанная с глубочайшим отчаянием. «Вы любите идею обо мне», — думал он, глядя на экран телефона, где сыпались тысячи сердечек. — «Вы любите картинку. Но если бы я открыл вам дверь сейчас и вы увидели бы, как я сижу здесь, не в силах даже снять кроссовки, потому что у меня нет сил пошевелиться... вы бы разочаровались». Раздался резкий стук в дверь. Понд вздрогнул. Охрана должна была быть на посту. — Пи'Понд! Пожалуйста, посмотри на нас! — донесся приглушенный девичий визг из коридора. Сасэны. Они пробрались мимо охраны. Понд замер, его сердце забилось в горле. Это было не просто нарушение границ, это было напоминание о том, что у него нет ничего своего. Даже его страх принадлежал им. Он подошел к двери и прислонился к ней лбом. Он слышал их дыхание с той стороны. Они завидовали его жизни, они хотели быть частью его реальности. А он в этот момент завидовал им — за их способность так неистово чего-то хотеть, так искренне верить в сказку. Он достал телефон и увидел сообщение от менеджера: «Понд, завтра на фанмитинге нужно будет исполнить ту песню, которую вы пели с Пхувином. Фанаты очень просят. Сделай вид, что тебе грустно без него, это поднимет охваты». Понд сжал телефон так, что побелели пальцы. «Сделай вид». Они просили его имитировать то, что и так разрывало его на части. Это было высшим проявлением жестокости индустрии — превращать твою настоящую боль в маркетинговый инструмент. --- Пхувин в это время находился в своей квартире в Бангкоке. Здесь не было фанатов, не было камер, но это было ничуть не легче. Тишина была такой густой, что её можно было резать ножом. Он попытался заняться чем-то обычным. Поставил чайник, открыл книгу. Но через пять минут он поймал себя на том, что просто сидит на кухне, глядя на то, как пар поднимается над чашкой. Его депрессия за эти два года превратила его в созерцателя собственной гибели. Он зашел в социальные сети. Это было ошибкой. В ленте мелькали фотографии Понда из Китая. Понд на сцене, Понд смеется, Понд делает «сердечко» руками. И комментарии: «О боже, Понд выглядит таким счастливым! Слава богу, а то в аэропорту он казался грустным». «Видели, как он посмотрел в камеру? Это точно взгляд для Пхувина!». «Я так завидую их связи, это же настоящая судьба». Пхувин отшвырнул телефон. Зависть. Снова это проклятое слово. Люди строили алтари их отношениям, которые на самом деле были двумя калеками, подпирающими друг друга в темноте. К нему зашел менеджер, чтобы занести документы на подпись. Он окинул Пхувина оценивающим взглядом. — Пху, ты снова выглядишь как привидение. Тебе нужно больше солнца. Фанаты в Японии заметили, что ты был «не в духе». Рекламодатели недовольны. Если ты не вернешь себе тот «сияющий» вид, нам придется пересмотреть контракт на следующий квартал. Пхувин поднял на него глаза. В них не было страха, только бесконечная, ледяная усталость. — Вы хотите, чтобы я «сиял»? Хорошо. Я надену маску. Но не удивляйтесь, если под ней однажды ничего не окажется. Менеджер лишь хмыкнул, не принимая его слова всерьез. Для него Пхувин был дорогой машиной, которая просто требовала техобслуживания. — Просто выспись, парень. У тебя есть всё, о чем другие только мечтают. Посмотри на Понда — он же справляется. Бери с него пример. Когда дверь за менеджером закрылась, Пхувин сполз по стене на пол. «Бери пример». Он знал, какой ценой Понду дается это «справляется». Он знал о панических атаках Понда, о его бессоннице, о том, как тот кусает губы в кровь, когда его никто не видит. --- Три дня разлуки тянулись как три десятилетия. В Китае Понд сорвал голос на фанмитинге, исполняя ту самую «их» песню. Он действительно «сделал вид», что ему грустно, и фанаты рыдали от восторга, не понимая, что в этот момент он не играл. Он действительно умирал без этого хрупкого, сломанного мальчика, который остался в Бангкоке. В последнюю ночь перед вылетом Понд прислал Пхувину сообщение. Никаких слов, только аудиозапись — шум дождя в Шанхае. Пхувин слушал этот шум, лежа в своей кровати, и ему казалось, что этот дождь смывает с него всю ту фальшь, которой его облили за день. Они были двумя частями одной сломанной системы. По отдельности они были эффективными единицами шоу-бизнеса, но только вместе они напоминали себе, что они всё еще люди. Пусть и израненные, пусть и боящиеся любви, но живые. Завтра Понд приземлится. Завтра они снова увидят друг друга. И завтра им снова придется выбирать: открыться и рискнуть уничтожить друг друга своей тьмой, или продолжать этот танец «счастливых птиц» под завистливые взгляды миллионов.