Осколки золотых зеркал

Гараж жилого комплекса Понда был местом, где маски обычно давали первую трещину. Здесь не было случайных прохожих, только бетонные стены и холодный свет люминесцентных ламп. Пхувин ждал у своей машины, когда внедорожник Понда медленно заехал на парковку. Когда дверь открылась и Понд вышел наружу, Пхувин почувствовал, как в груди что-то болезненно дернулось. Старший выглядел… погасшим. Его плечи были опущены, а движения казались замедленными, словно он двигался под водой. Они не бросились друг к другу. В их мире резкие движения были опасны. — С возвращением, Пи’, — тихо сказал Пхувин. Понд остановился в паре шагов. Он долго смотрел на Пхувина, изучая каждую черточку его лица под кепкой, словно проверяя, всё ли на месте. Его взгляд был тяжелым, полным той самой глухой усталости, которая не лечится сном. — Я думал, этот полет никогда не закончится, — ответил Понд. Его голос был севшим, почти неузнаваемым. — Поехали? Вещи в багажнике. Они сели в машину Понда. В салоне пахло кожей и тем самым горьковатым парфюмом, который Пхувин всегда ассоциировал с безопасностью. Но сегодня даже этот запах не приносил облегчения. Им обоим было слишком плохо — так бывает, когда долго несешь непосильный груз, и когда его наконец разрешают поставить на землю, ноги начинают подкашиваться. — Менеджеры звонили? — спросил Пхувин, когда они выехали за пределы города. — Я выключил телефон еще в аэропорту. Сказал, что если они не дадут мне три дня, я просто не выйду на следующий эфир. Кажется, мой тон их напугал. — Ты смелый, — Пхувин слабо улыбнулся, глядя на пролетающие мимо огни пригорода. — А я просто сказал, что у меня сильная простуда. Они поверили, потому что я действительно выгляжу как ходячий мертвец. Понд крепче сжал руль. Его костяшки побелели. — Мы не мертвецы, Пху. Мы просто… на техобслуживании. --- Чем дальше они отъезжали от Бангкока, тем гуще становилась темнота за окном. Огромные рекламные щиты, с которых они улыбались миру, сменились силуэтами деревьев. Пхувин чувствовал, как с каждым километром его охватывает странное оцепенение. Без привычного шума, без расписания, без необходимости постоянно контролировать свои жесты, он начинал проваливаться в ту самую серую зону, где чувства притупляются до минимума. Ему снова стало не по себе — так же, как вчера в Токио. В груди возникло ощущение, будто там поселился холодный сквозняк. Он сжался в кресле, стараясь стать как можно меньше. Понд заметил это. Он всегда замечал. Он не стал спрашивать «ты в порядке?», потому что это был самый глупый вопрос в их ситуации. Вместо этого он просто прибавил громкость музыки — тихий, меланхоличный инструментал, который заполнял пространство, не требуя слов. — Скоро будем на месте, — негромко произнес Понд. — Там есть камин. Я попросил, чтобы его подготовили. Пхувин кивнул, не открывая глаз. Ему было страшно оставаться в этом доме. На людях они играли счастье. Дома, в своих квартирах, они переживали свою боль в одиночку. Но теперь им предстояло быть вместе в полной тишине. Без сценария. Без камер. И это пугало больше, чем любой хейт в интернете. «Что, если мы увидим, что между нами действительно ничего не осталось, кроме этой общей тьмы?» — промелькнула мысль у Пхувина, но он тут же отогнал её. --- Загородный дом Понда был спрятан среди холмов. Это было здание из стекла и дерева, которое должно было казаться уютным, но в ночи выглядело как прозрачная ловушка. Когда они вошли внутрь, их встретил запах сухих трав и дерева. Камин уже тлел, отбрасывая на стены длинные, дрожащие тени. Пхувин остановился посреди гостиной. Он не знал, куда деть руки. Без телефона, который постоянно вибрировал от уведомлений, без персонала, который говорил, куда идти, он чувствовал себя потерянным. Понд бросил ключи на стол. Звук показался оглушительным в пустом доме. — Я принесу пледы, — сказал он, стараясь звучать обыденно. — Ты можешь сделать чай? Или что-нибудь еще? Пхувин прошел на кухню. Его движения были механическими. Он открыл шкаф, достал две чашки, и вдруг замер. Его взгляд упал на экран телефона, который он всё-таки достал из кармана по привычке. Уведомление из Instagram: его фан-аккаунт выложил новую подборку фото с подписью: «Наши мальчики наконец-то отдыхают! Представьте, как им сейчас уютно вдвоем, вдали от всех. Наверное, Понд готовит Пхувину ужин, и они смеются над какими-то своими шутками. Завидую этой атмосфере тепла!» Пхувин горько усмехнулся. Прямо сейчас он стоял на стерильно чистой кухне, его трясло от внутреннего холода, а Понд в соседней комнате, вероятно, боролся с очередным приступом тошноты от переутомления. Никакого смеха. Никакого тепла. Только две тени, которые боялись столкнуться друг с другом в этом пространстве. Он выключил телефон и положил его экраном вниз. — Чая нет, — крикнул он охрипшим голосом. — Нашел только травяной сбор. Подойдет? — Подойдет, — отозвался Понд из глубины дома. --- Через полчаса они сидели у камина. Понд на полу, прислонившись спиной к дивану, Пхувин — чуть поодаль, завернувшись в тяжелый шерстяной плед. Огонь потрескивал, и это был единственный звук в доме. Им снова было не по себе. Это молчание не было тем «целительным» молчанием, о котором пишут в книгах. Оно было тяжелым. Пхувину казалось, что если он сейчас заговорит, он просто рассыплется на части. А Понд смотрел на пламя, и в его глазах отражались рыжие искры, но взгляд оставался мертвым. — В Китае было… громко? — наконец спросил Пхувин, просто чтобы разрушить этот вакуум. Понд медленно перевел на него взгляд. — Громче, чем обычно. Они кричали так, будто если они замолчат, я исчезну. Иногда мне хотелось, чтобы так и случилось. Чтобы я просто растворился в этом крике. Пхувин подтянул колени к груди. — У меня в Токио было чувство, что я — это не я. Будто я смотрю фильм про какого-то успешного парня, который подозрительно похож на меня, но я не имею к нему никакого отношения. А потом фильм заканчивается, и я остаюсь в пустом зале. И мне страшно, Пи’. Понд придвинулся чуть ближе — совсем немного, на расстояние вытянутой руки. — Я знаю. Это чувство… оно как песок. Забивается везде. В глаза, в рот, в мысли. И ты не можешь его вытряхнуть. Он протянул руку и на мгновение коснулся плеча Пхувина через плед. Просто короткое нажатие, как проверка: «ты здесь?». — Мы приехали сюда, чтобы отдохнуть, — сказал Понд. — Но, кажется, мы просто привезли всё это с собой. — Мы и есть «всё это», — ответил Пхувин. — Мы не можем оставить это в Бангкоке, Пи’. Оно внутри нас. Под кожей. --- В ту ночь они так и не смогли нормально уснуть. Пхувин лежал в своей комнате (они всегда спали раздельно, боясь, что общая постель станет той самой чертой, которую они не готовы пересечь), глядя в потолок. Ему казалось, что стены дома давят на него. Он встал и тихо вышел в коридор. Проходя мимо комнаты Понда, он увидел, что дверь приоткрыта. Понд сидел на кровати, обхватив голову руками. В тусклом свете луны он выглядел невероятно хрупким. Вся его «золотая» аура, вся его мощь айдола исчезли. Остался только измученный человек, который не знал, как дожить до утра. Пхувин не вошел. Он не мог. Он знал, что если он сейчас подойдет и обнимет его, они оба сломаются окончательно. Они еще не были готовы к такой искренности. Он вернулся к себе и снова открыл телефон. Еще один пост, еще одно фото из прошлого: они смеются, держась за руки на пляже. «Они такие искренние! Сразу видно, что им никогда не бывает грустно рядом друг с другом. Завидую такой легкости!» Пхувин закрыл глаза. Ему хотелось кричать от этой зависти. Люди завидовали их тюрьме. Они завидовали тому, что на самом деле было их самым большим проклятием — необходимости быть идеальными в мире, который не прощает слабости. Он выключил телефон и швырнул его в угол комнаты. В темноте он слышал, как в камине внизу догорают угли. Они были в лесу. Они были одни. Но маски всё еще были на них, приросшие к лицу за эти два года так плотно, что снять их означало содрать кожу. --- Утро в загородном доме не принесло того очищения, о котором пишут в туристических буклетах. Пхувин проснулся от того, что в комнате было слишком светло. Солнце бесцеремонно заливало кровать, подчеркивая каждую пылинку в воздухе. Он чувствовал себя так, будто его избили — кости ныли, а в голове стоял монотонный гул. Он подошел к зеркалу в ванной и замер. Вот он — настоящий Пхувин Тангсакюен. Бледная кожа, темные круги под глазами, которые уже не замажешь коротким сном, и взгляд, в котором не было ни капли того задора, за который фанаты платили бешеные деньги. Ему было не по себе от собственного отражения. Он быстро плеснул в лицо ледяной водой, стараясь смыть это ощущение чужеродности. На кухне уже был Понд. Он стоял у окна, прижавшись лбом к стеклу. На нем была простая серая футболка, которая висела на нем чуть свободнее, чем месяц назад. — Кофе кончился, — не оборачиваясь, сказал Понд. Его голос звучал так, будто он не разговаривал несколько дней. — Есть только тот травяной сбор. — Обойдусь водой, — Пхувин сел за стол, чувствуя, как неловкость заполняет кухню. — Ты спал? — Пару часов. Снилось, что я на сцене, и у меня отваливается микрофон, а я не могу вспомнить ни одного слова песни. Понд наконец обернулся. Его лицо было таким же «пепельным», как и у Пхувина. В этом доме, без софитов, они выглядели как два призрака, случайно зашедших на чужую кухню. — Давай что-нибудь приготовим? — вдруг предложил Пхувин. — По-настоящему. Как нормальные люди. У нас есть яйца, хлеб... Это была отчаянная попытка зацепиться за реальность. Понд кивнул, хотя в его глазах читалось сомнение. Для них «приготовить завтрак» было сложной задачей не потому, что они не умели, а потому, что это требовало вовлеченности, на которую у них не было сил. Они начали двигаться по кухне. Понд разбивал яйца, Пхувин резал хлеб. В какой-то момент их руки случайно соприкоснулись у разделочной доски. Пхувин отдернул руку так быстро, будто обжегся. — Извини, — прошептал он. — Всё нормально, Пху. Но ничего не было нормально. Это мимолетное касание напомнило им о том, что они живые, из плоти и крови. И это было больно. Потому что живое тело требует чувств, а их чувства были заперты в сейфе, код от которого они забыли два года назад. --- Они ели в тишине. Еда казалась безвкусной, несмотря на то, что была домашней. Пхувин снова невольно потянулся к телефону, но вовремя одернул руку. — Знаешь, — Понд отодвинул тарелку, — в Шанхае я видел пару. Они сидели на скамейке в парке под дождем. У них был один зонт на двоих, и они ели какие-то дешевые булочки из круглосуточного магазина. Они смеялись так… громко. И я поймал себя на том, что смотрю на них из окна своего внедорожника и буквально задыхаюсь от зависти. Понд горько усмехнулся, глядя в свою чашку. — Я — топ-айдол, у меня на счету миллионы, меня обожают страны. А я смотрел на их дешевый зонт и думал: «Почему у них есть это, а у меня — нет?». У них была свобода быть никем. А мы с тобой, Пху… мы обязаны быть Всем. Пхувин слушал его, и в груди становилось всё теснее. — Самое страшное, — добавил Пхувин, — что те люди, скорее всего, смотрят на наши фото и думают: «Вот бы нам такую жизнь». Они не знают, что этот зонт — самое ценное, что может быть. Возможность просто сидеть под дождем и не думать о том, как ты выглядишь в этот момент в объективе сасэна. Они снова замолчали. Эта исповедь Понда была слишком тяжелой. Она сорвала еще один слой их защиты. Теперь они сидели друг перед другом почти «обнаженными» в своей боли. И это было невыносимо. --- Днем они решили выйти к озеру, которое находилось в паре сотен метров от дома. Лес был густым, пах хвоей и прелой листвой. Пхувин шел впереди, глядя под ноги. Ему казалось, что природа должна помочь, но вместо этого она только подчеркивала его ничтожность. Деревьям было всё равно, кто он такой. Озеру было плевать на его рейтинги. Когда они дошли до берега, Пхувин остановился. Вода была темной, почти черной, и абсолютно неподвижной. — Здесь так тихо, что слышно мысли, — сказал Пхувин. — И мои мысли мне не нравятся. Ему снова стало плохо. Та самая тревога, которая вчера накрыла его в Токио, начала медленно подниматься от живота к горлу. Он почувствовал, как мир вокруг начинает терять четкость. Сосны поплыли, небо стало слишком низким. — Пхувин? — голос Понда доносился как будто из-под воды. Пхувин сел прямо на влажную траву, обхватив голову руками. Ему хотелось закричать, но голоса не было. Это было то самое состояние «не-бытия», когда ты чувствуешь себя просто сгустком страха. Понд тут же оказался рядом. Он не прикоснулся к нему сразу — он знал, что в такие моменты Пхувину нужно пространство. Он просто сел рядом, закрывая его своей тенью. — Я здесь, Пху. Просто смотри на воду. Она никуда не торопится. И мы не торопимся. Пхувин дышал часто и прерывисто. — Пи’... почему нам так плохо? Мы же всё сделали правильно. Мы добились успеха, мы заработали денег, мы... мы вместе. Почему это ощущается как медленная смерть? Понд посмотрел на озеро. Его лицо осунулось, глаза ввалились. — Потому что мы забыли, кто мы такие без этого успеха, Пху. Мы два года кормили монстра под названием «Бренд», и он съел нас самих. Мы — пустые оболочки. И нам страшно заполнить эту пустоту чем-то настоящим, потому что мы боимся, что настоящее окажется слишком уродливым или хрупким. Пхувин наконец поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, которые он даже не заметил. — Я так устал быть идеальным, Пи’. Я так хочу просто... сломаться до конца. Чтобы не нужно было больше ничего чинить. Понд медленно протянул руку и накрыл ладонь Пхувина своей. На этот раз Пхувин не отстранился. Его пальцы были ледяными, и тепло Понда ощущалось как нечто инородное, почти пугающее. Они сидели у озера больше часа. Тишина леса постепенно начала впитываться в них, притупляя острые углы паники. Но это не было исцелением. Это была лишь временная анестезия. --- Вечером, вернувшись в дом, они снова разошлись по своим углам. Пхувин чувствовал себя выжатым до капли. Он зашел в свою комнату и упал на кровать, даже не снимая куртки. В голове всплыли слова менеджера: «Будь сияющим». Он представил, как скоро ему снова придется улыбаться. Как ему снова придется делать вид, что он — тот самый счастливый парень с обложки. «Мы не сможем долго так жить», — понял Пхувин. — «Мы либо сойдем с ума, либо уничтожим друг друга». Он слышал, как в соседней комнате Понд ходит взад-вперед. Шаги были тяжелыми, неровными. Понд тоже боролся. Он тоже пытался найти выход из этого зеркального лабиринта, но находил только новые отражения своей усталости. Пхувин достал телефон. Огромное количество пропущенных от агентства. Новые предложения, новые контракты, новые фотосессии «для двоих». Мир требовал их любви. Мир требовал их счастья. И миру было плевать, что за это счастье они платили своими душами. Он выключил телефон и уставился в темноту. Через два дня им нужно было возвращаться. Возвращаться в строй. Возвращаться к игре. И в эту секунду Пхувин почувствовал, что та черта, о которой они договорились никогда не пересекать — черта настоящей, глубокой, болезненной близости — стала тоньше волоса. Но они всё еще слишком сильно боялись того, что находится по ту сторону. — Еще не время, — прошептал он в пустоту комнаты. — Мы еще слишком сломаны.