Löwenzahn du mein

Станция в Оранжерее была маленькой, но уютной. Деревянная скамейка, старые расписания на стене, запах пирожков буфета неподалёку. Николай стоял у края перрона, переминаясь с ноги на ногу. Рюкзак тянул плечи, а внутри всё сжималось от странного чувства — смеси страха и предвкушения. — Не вертись, — Сказала женщина поправиляя воротник куртки, но вот только, он сидел идеально. Ирина Ивушкина была женщиной невысокой, с мягкими чертами лица и вечно озабоченным взглядом. Она уже в сотый раз оглядывала сына, будто пыталась запомнить каждую чёрточку. — Мам, я уже большой, — Николай улыбнулся, но улыбка вышла кривовой и слегка перекошенной. — Большой, — Согласилась женщина, — Но всё равно остающиеся сыном, и там, в Столице, ты для них будешь… — Странным человеком из другого места, — подсказал Николай. Ирина вздохнула, — Не странным, а… Другим. На своём языке они говорят, по-немецки. Скажи что нибудь, прямо сейчас! — Mama, beruhig dich, ich kann sofort anfangen, Deutsch zu sprechen, keine Sorge.— Ответил Коля с сильным русским акцентом, который резал слух даже самому себе. Хоть понимать немецкую речь и писать на этом карканье смешанным с лаем, он умел, а вот говорить, никак нормально не получалось. Ивушкина поморщилась. — Боже, милый мой Коля, как же ты будешь там учиться, с этим акцентом? Сразу ведь поймут, что ты не из этих краёв птица, да не дай бог начнут плохо относиться! — Как-нибудь, — Он пожал плечами. — Творчество же, языком не говорит. Мать вздохнула, полезла в карман лёгенького пальто, достав маленький конверт. — Вот, возьми, если захочешь вспомнить дом в трудную минуту. Ивушкин открыл его. Внутри лежал засушенный одуванчик. Жёлтые лепестки давно поблекли, но пушистая головка ещё держала форму, сохраняя живость в нём. — Чтоб помнил, что я всегда рядышком, с тобой связываюсь по этому одуванчику, — быстро шепнула женщина. Поезд подал гудок, предвещая, что скоро тронется. Если так посмотреть, то весь поезд был составом из пяти вагонов, крашенных в бледно-серый, больше похоже на троллейбус. Сейчас он медленно подползал к перрону, будто ожидая людей. Коля сунул конверт во внутренний карман куртки, рядом с тремя мелками — жёлтым, белым и зелёным, взял из дома, так, на всякий. — Я буду писать, — Пообещал Ивушкин. — Конечно пиши, и… Коля? — Мать вдруг обняла его, крепко, так, что послышался хруст, как сам Колян предположил, своей спины, — Не сдавайся там, ты мой сын, ты не должен.... — Она не договорила. — Знаю, мам, я всё прекрасно знаю и понимаю. Он оторвался от её ласковых рук, и отошёл, быстро подойдя к одному из вагонов. Почти сразу же найдя своё купе, ведь не мудрено, поезд маленький. Когда махина тронулся, Коля прижался лицом к стеклу. Мать стояла на перроне, маленькая, в сером пальто маша рукой провожая. Потом перрон закончился, оттадаляясь и скрываясь в темноте участку, что связывали отдельные государства, становились единой системой. После нескольких минут прибывание без света, за окном потянулись поля: аккуратные, квадратные, поделённые на грядки, где стояли клубы растительности. Виднелись яблони и груши, с гордо раскидистыми виноградниками, где были видны копошащиеся фигурки людей. Они мелькали в пышной зелени, толпясь друг на друга, перенося внушительные корзины, где были наполнены сверху донизу плодами, которые успели собрать за этот день, или считаные часы. Такими занятиями промышляли только в одном месте: Зелёный сад. Видимо маршрут строился между всеми секторами, чтобы показать всю свою красоту. Спустя многовение, поезд заехал в туннель, и это картинка померкла перед глазами сразу же в темноте вагона. Потом, когда они выехали из туннеля, пошли трубы. Дым валил клубами, заполняя всё пространство рядом с собой. Из-за этого создавался эффект, почти чёрного небо. Людей совершенно не было видно, везде заводы, да этот дым. Нет, конечно были намёки на следы живых людей, но они быстро мешались с газом из труб, исчезая, будто не существовало их на этом свете. Ржавый пояс, как и рассказывали в байках да историях, кто там был проходом. Из-за этого пейзажа, в русском проснулось странное желание, порисовать. Он быстро достал блокнот, пытаясь одним глазом набросать трубы, а другим подглядывать на картину да окном поезда. Но к великому сожалению, рука не слушалась. Выводила лишь кривые линии, что после превращались в каракульки. Внутри начало сжимается сердце, ноя от неимоверной тоски которая захлестнула нашего героя в неожиданные мгновения. Тут, снова засияла беспроглядная темень, но после появился желанный просвет, что Коленька глянул в окошко поезда. Сразу же виднелись величественные шпили, которые были на верхушках массивных зданий, украшенных редкими скульптурами или узорами с гигантскими понарамными окнами. Стекло, сталь, ровные линии, преобладали в этом мирке. Если бы можно было назвать все их разные части, то эта сторона была могущественной, но такой бездушной. Город, где всё подчинялось порядку, где не было ничего яркого и выделяющего, кроме как статуй, только и те сливались цветов со всем этим странным и даже уродливым зданиям. Город, встретил его сразу холодно , с порога заявляя: не было место Коленьке. *** Столичный вокзал встретил стерильно-смертельной чистотой. Полы натирали до зеркального блеска, что в них можно было почти смотреться как в зеркало. Люди в форме и строгих костюмах сновали мимо, пробегая по этим зеркалам, снова туда сюда, почти не глядя по сторонам. Николай, в своей куртке, с рюкзаком, чувствовал себя цветным, неуместным пятном на идеальной белой скатерти. — Ивушкин? — Перед ним вырос человек в сером кителе. В руках у него был планшет, с едва видимой, прикреплённой к планшету ручкой. — Да, это я, — Быстро сказал Коля, едва заметно кивнул, начиная волноваться под неприветливым взглядом проводника. — Следуйте за мной, я ваш экскурсовод на отведённое время, покажу где вам надо будет находиться, когда будете учиться здесь. Ивушкин лишь на это кивнул, и незаметно сжался от взгляда, хотя скорее от всего вида мужчины. По дороге, когда они шли к самому зданию Академии, Ива понял одно: в Столице все с грозным взглядами и без большого набора слов в обычном разговоре. Он пытался разговаривать, расспрашивать, что да как, да ничего дельного не выходило. Этот экскурсовод, на половину, хотя даже больше половины вопросов просто промолчал и проигнорировал их, а даже если и не, то отвечал чётко, почти односложно! В последний раз, когда русский хотел было его спросить, как после застыл как вкопанный, чуть не открыв рот от изумления. Академия была гигантской, нет, ОГРОМЕННОЙ! Даже не войдя в её, Коленька видео всю великолепия и величественность этого места. Да, может она была скудной на другие цвета, но на архитектуру не поскупилась, и это слегка опьяняла. — Чего вы застыли? — Голос экскурсовода вывел Коляна из культурного шока, — Сейчас мы пройдём к общежитию Академии. *** Общежитие Академии, находилось в десяти минутах ходьбы. Само общежитие не было как с наружи, так и внутри особо величественым в отличии от самой Академии. Просто здание по канонам в Столице, да и только. На такие здания, Николай насмотреться успеет, переживать насчёт этого не стоило. Комната которую выдели Коле оказалась маленькой, с двумя узкими койками, двумя столами да двумя стульями. На окне располагались бело-серые жалюзи, которые закрывали вид на соседнее здание. Соседом оказался белобрысый парень с холодными зелёными глазами и сжатыми губами, мелькнул на пороге, вяло приветственно кивнув да был таков. Даже не удосужился спросить, как зовут. Николай хотел было его окликнуть, остановить да начать возмущаться поэтому поводу, но лишь промолчал, вспоминая слова матери. Сейчас он не в том положении, чтоб хотя бы как нибудь возмущаться. *** Первые недели слились в однообразную, местами неприятную карусель. Лекции на немецком, которые Николай понимал через слово. Преподаватели в всегда идеально выглаженных костюмах, на которых не было ни какой нибудь пылинки, не то что говорить про пятна, или боже упаси, кляксы! Мастерские, где всё должно быть правильно, по ГОСТу, по инструкции которая взялась для Коли непонятно откуда, но причём её все знали. Однажды, в такой день, Ивушкин принёс маленький набросочек. На нём цвели одуванчики, пробивающиеся сквозь трещины в асфальте, пушась и обращаясь в белогривых пушинок, которые развеивали их по ветру. Преподаватель, пожилой немец с лицом похожим на маску и идеально начищеными ботинками, долго смотрел на это, выискивая и прожигая взглядом работу. Спустя добрыз минут пять, вынес приговор к искусству. — Слишком много красок, наивно для нашего общества. Мы не рисуем сорняки, которые топтать надо, у нас есть отведённые темы. Труд, развитие, будущее. Переделайте, иначе не приму работу. Коле пришлось переделывать, хоть, ай как не хотелось. Было же нормально, но нет, злополучный профессор, чтоб он был проклят, сказал надо другое! Но против системы, не попрёшь. Начал рисовать станки, портреты руководителей, схемы Академии, и иногда некоторых улиц в Столице. Выходило плоско, бездушно, просто хотелось блевануть и забыть всё это как страшный, мать его, сон! Но когда он сдавал свои рисунки, их отправляли в корзину, теперь без лишних слов и разъяснений. Однокурсники над ним не смеялись — они даже не замечали, да чего таить, просто делали вид, что их однокурсника Николая Ивушкина, никоги ни где не существовало. Будто его и не было вовсе. И это ранило, больше всего. Ведь, он привык, что все о друг друге беспокоятся, спрашивают если чего случится, а здесь так инородно, одиноко. Местами становилось мерзко. Мерзко от ситуации. Мерзко от бессилия. Мерзко от безысходности в ситуации. Коля пытался отправить письмо, весточку своей матери, мол: я живой всё хорошо, да и этого не получилось. Сказали, что к великому сожалению, в Столице нельзя пересылать письма или телеграммы в другие места помимо тех мест, где они сейчас. Но Ивушкин терпел. И терпел достойна, как настоящий мужчина. Только, терпения заканчивается всегда и у всех. Рано или поздно, неважно. Через три недели он сломался от всех этих факторов и событий. *** Было как и всегда, безцветное утро. Ива сидел в мастерской, смотрел на чистый лист, внутри него поднималась тошнота. Рука с кистью дрожала, непроизвольно подрагивая. Надо же начать новый, правильный рисунок, который в дальнейшем придётся сдавать. Только не сегодня, и так он намучился с этим. Нахуй эту систему, хотя бы сегодня, хотя бы здесь. Русский медленно отложил кисть, смотря на её как на врага народа. Встал из-за стола, быстро вышел в коридор, направляясь к выходу. Открыв дверь, юркнул на улицу. Солнце светило ярко, мягко лажась на поверхность зданий, будто говоря, что сегодня случится невозвратное, точкой отсчёта. Только вот, оно казалось плоским, как на картинке которая находилась просто под углом наклона. Николай шёл без цели, засунув руки в карманы, просто слоняясь по улицам, иногда неосторожно задевая прохожих своим плечом. Никто на него не реагировал. Все как крысы бежали в разные стороны. Сами пальцы, которые как и хозяин бродили в кармане, нащупали мелки. Те самые мелкие, которые были из его краёв. Из его настоящего дома. Он в момент понял, что хочет что нибудь нарисовать. И что именно, в голове прояснилось так резко, будто сам бог на это указал. Одуванчик. Где-нибудь надо воплотить в жизнь! Хоть где-то надо показать себя настоящего! Сам город был спланирован так, чтобы нигде не оставалось мёртвых зон. Везде камеры, везде патрули, местами с собаками, но это было редко. Русский шёл, сворачивая в переулки, где на сожеления стояли, чёрт бы их побрал, камеры! Приходилось петлять, пока не оказался в узком проходе между двумя плотно спланированными зданиями. Стены были таким близки к друг другу, что даже в состоянии боком было ощущение сдавливания и потеря воздуха. В конце прохода виднелась ржавая дверь. Она была старой, сразу была видна. Её наверное открыть было невозможно, но подойдя ближе, она оказалась слегка приоткрытой. Он решил её отодвинуть, слегка так, и на его удивление она поддалась. В лицо сразу дыхнул запах пыли, старым деревом, да чем-то сладковатым, будто здесь когда-то продавали попкорн, который въелся запахом в эти стены. Свет пробивался сквозь разбитые окна под потолком, редкими полосами ложась на пол кое где провалеными. Это был кинотеатр. Конечно заброшенный, давно забытый и брошенный людьми. На стенах выцветшивые плакаты фильмов, кресла выдраны, а даже если и нет, то обивка расцарапана или обшарпанная, но на удивление, сцена и часть стены уцелели. Идеальное место для уединения, но самое главное, камер и контроля даже в помине, в этом мире нет! Коля вытащил мелки, медленными шажками подошёл к стене, рассмотрел её более детально, как после провёл линию. Жёлтый лёг мягко, ярко, будто тот самый лучик солнца из родного домика в Оранджерее. Он рисовал не думая, просто выплёскивая всё, что накопилось за три недели. Стебель, зелёный, надёжный, не сломается от простого дуновение ветерка. Дальше, пушистую жёлтую головку, а потом добавил новый одуванчик, только уже округливший с белым пушинки, которые вот-вот слетят при первой возможности. Ива закончил свой рисунок, отступив шаг назад. Два одуванчика смотрели со стены. Живые и неправильные в этом городе монстре. Николай улыбнулся, немного зажмурившись от своей работы. Впервые за долгое время, за всё время проведённое в этих стальных стенах. Но увы, ни радость, ни счастье не может длиться бесконечно. Скрип половицы прозвучал как выстрел, быстро возращая его в реальность. Коля из-за этого дрогнул, как после, резко обернулся. У около той самой, ржавой двери стоял человек. Высокий, в чёрной куртке, которая больше была похоже на пальто, но не дотягивала до этого названия. Тёмные волосы которые были слегка прилизанны назад, но явно до этого были взлохмаченные и стояли ежом на голове. Лицо было не полностью видно из-за небольшой тени, но всё же угадывалось резкость скуластось, взгляд глаз, холодных и внимательные. Поза была, мягко говоря странная. Но всё же, от всего этого вида Ива замер, но не дрогнул после, не испугался. Только в голове отчётливо мелькнуло: Сейчас ударит и поминай как звали... Но потом, этот парень сделал шаг, и свет упал на его лицо. Наконец, Коленька увидел, что в холодных глазах нет злобы, или чего-то свойственного такой эмоции. Лишь некая растерянность. После, его взгляд опустился на левую щёку незнакомца. Она была ободрана, но не просто: от виска по скуле, почти к подбородку и уголке губ тянулся ветвистые шрамы, будто это полотно сшитое на скорую руку. От такой картины, Колян улыбнулся, только в этот раз менее широко. Улыбка была не наглая, не вызывающе, а просто — открытая. Так, обычно улыбаются, когда нечего терять. Да и Николаю терять здесь было нечего. Он бы и сам с радостью всё это потерял. — Здесь же всё равно никто не ходит, — Сказал он неожиданно мягко, — Никому не помешает это. Парень продолжал стоять, не сдвинувшись с места. Секунду он молчал, разглядывая то стену, то лицо Николая. Потом внимательнее начал разглядывать стену, где находился рисунок. Одуванчики горели из-за лучей, которые начинали на них падать из-за близкого начала заката. — Что это? — голос низкий, с металлическими нотками. — Ты про то, что тут нарисовано, — Коля слегка наклонил голову. — Одуванчики, видел их когда-нибудь? — Видел, — после паузы ответил тот. — На картинках только, в живую, никогда. Ивушкин прищурился. Парень был странный, но не похожим на других людей в этом треклятом городе. Не похож был и на охранника, и на студента. Скорее на солдата, который случайно зашёл не в ту дверь, но, откуда тогда от знает про её существование? Неужто сам иногда сюда приходит? — Меня Николай зовут, — Решил представиться Коляша, не зная что будет дальше, — Можно просто Колей, звать, как вашей душе угодно. А вас как, если не секрет конечно? Парень помедлил. Казалось, он решает, стоит ли вообще отвечать. Потом коротко ответил, отчеканивая своё Имя. — Николаус, сокращённо Клаус. — Николаус, — повторил Коля, пробуя имя на вкус, после чего, слегка прищурившись. — Красиво звучит... Мы получается тёзки, Николай по немецки будет Николаус, весело получилось. Клаус не ответил. Лишь снова глянув на стену, потом на Колины мелки, торчащие из кармана и его слегка измазанные пальцы. — Ты из другого сектора, — Утверждение, не вопрос прозвучал со стороны Николауса. — Если поточнее, я их Оранжереи. — Будто мурчание вырвалось со стороны русского. — Я уж понял. Наступила особая тишина. В разбитое окно залетел ветер, прошёлся словно хозяин по дому, шевельнул бумажки на полу как после убегая обратно назад, в окно. Николаус перевёл взгляд на часы, которые оказывается всё это время висели на противоположной стене. — Здесь небезопасно, — Сказал неожиданно немец, — Если хочешь дорисовать… Приходи завтра, в это же время. Коля кивнул, немножко удивившись тем, что тот сразу перешёл на "ты", когда др этого, они говорили на "вы". Но собственно ладно, кому было не плевать на это. И тут, в голове поселилась такая мыслишка: этот странный парень не станет его трогать. Странное знаете ли ощущение, но кому не плевать? И так у людей жизнь слишком сумасшедшая. — Приду, — Быстро ответил Ивушкин, оставаясь на месте. Николаус лишь быстро кивнул, развернулся и вышел так же бесшумно, как появился. Наверное ушёл на какое-то своё задание, — Подумал про себя Колька, усмехнувшись, ведь через секунду, след немца простыл, и сложилось ощущение, что никого кроме него, не было здесь. Так Коля остался один. Снова остался один. Только вот теперь странное восприятие одиночества. Русский посмотрел на одуванчики, потом туда, где только что стоял незнакомец. После пятиминутного раздумия, достал из кармана засушенный цветок, тот самый, который дала ему, его мать. Так, Коленька снова начал разглядывать, и так без него, намученный цветок. Странный город, — Подумал он в миг, — Странные люди, но теперь в жизни есть хоть какое-то разнообразие. И от этого, на душе тогда стало неожиданно тепло.