Löwenzahn du mein

Николай уже выходил из общежития, держа руки в карманах своей куртки. День выдался мягко говоря, ужасным. Его работу, хотя даже нет, просто увидели случайный рисуночек на клочке бумаги, да отчитали! Ведь лекции настолько наскучили, что Коля рисовал на клочках бумаги всякие закорючки да родные цветы. За это время, Ивушкин открыл способность слушать, автоматически переводить в голове, при этом заниматься своими делами и после того как его спросят: про что мы говорили? Он сразу ответит, и перескажет. Полезное качество, но в тот момент, Ива настолько забылся в своём творчестве, что незаметил преподавателя который увидел то, что его студент мягко говоря, ничего не писал и не слушал. Вспоминать всё это не хотелось, ведь скоро он придёт в тот кинотеатр, и встретит Клауса. Продолжая петлять в переулках да улицах, русский снова оказался перед той самой, ржавой дверью. Открыть в этот раз, стало немного сложней, но справившись даже с этой преградой, он снова оказался в этом кинотеатре. Первым что бросилось в глаза, это были вчерашнии одуванчики на противоположной от двери стенки. Они остались нетронутыми — никто не стёр, не закрасил, но Николай остановился перед ним, улыбнулся, провёл пальцем по жёлтому мелку. Николаем таким жестом, поздоровался с ними, будто сказал: Здравствуйте, я снова с вами, не беспокойтесь. Таким образом, Коля остался в тиши пустынного места. И только благодаря этой тиши, он смог услышать некое сопение. На это сопение, Ивушкин сразу обернулся в сторону источника звука. И этим источником, оказался сам Клаус непонятно откуда. Он сидел на уцелевшим кинотиатреском кресле, прислонившись спиной к сложеным куче вырваным сидушкам. Лучи из разбитых окон под потолком, не проникали в ту сторону, где был немец. В полумраке его лицо казалось вырезанным из камня, без преувеличений! Скулы стали ещё резче, прямой нос стал похожим на клюв орла, чёрные волосы, стали ещё темней, создавая ощущение, что это был уголь, а не волосы. Как Ивушкин понял, он спал. Видимо долго ждал его, и успел уснуть. Ну или же так вымотался, что просто оказавшись в безопасности, сразу вырубился. Ива хотел было подойти, разбудить его, но как только доска под его ногами мимолётно скрипнула, Николаус вздрогнул и сразу же открыл глаза. Глаза были сразу направлены на него. — Ты пришёл, — сказал Клаус так, словно не спал секунду назад. И то что он проговорил, это было не утверждение, лишь констатация факта нахождения здесь. — А не должен был? От обещание никак не отвертишься же, — Говоря это, Коля подошёл ближе. Клаус ничего не ответил, лишь прищурился, оценивающе разглядывая русского. Русский замер на секунду от этого, но не отвёл взгляд. Напротив, лишь открыто глянул в ответ. Вместо этого он вдруг улыбнулся своей обычной улыбкой, какой улыбался в родном доме, при матери. Она была открытой для всего этого мира, как казалось человеку который видел её. Слегка озорной, будто самый шкодливый мальчишка который только что натворил глупостей, но при этом, не чувствует вины оо слова вовсе! — Я мелков принёс, — Сказал Николай, вытаскивая из кармана те самые мелки, которыми рисовал вчера. Николаус ещё раз поглядел на него, а после встал со своего трона. Быстро подойдя ближе, встал напротив Коли. Стоял он довольно близко, как ни следовало бы, если они были случайными знакомыми. В нос Ивушкина сразу ударил запах чего-то, металлического, порохового, и под этим; едва уловимый запах старой бумаги. — Можешь показать, как рисуешь? —Быстро спросил немец. Ива лишь кивнул, и быстренько подошёл к стенке, начиная рисовать какую-то ахинею. Так и начались их странные встречи, которые перестали в бесконечные беседы о чём угодно. Встречались они почти каждый день. Конечно же в одном и том же месте, всё так же— в кинотеатре время при этом, не менялось. Николаус всегда приходил первым или появлялся бесшумно, когда русский уже рисовал. По началу, они почти не разговаривали. Так, обычно перекидывались пару фраз и только. Клаус просто глядел, как Николай выводит новые одуванчики. После одуванчиков появились другие цветы, дальше птицы, а там и до животных дошло. Мелки других цветов, или такие же, но новые, заботливо приносил немец, ведь как сам выразился: начал покупать в какой-то подпольной барахолке. А Коля, что на это отвечал? Говорил только: ой спасибо большое, ты мне жизнь спас, думал уже, что всё, перестану рисовать. Местами, когда Ивушкин вырисовывал какие-то детали или новых жителей картины, Клаус спрашивал. — Это что? Иве приходилось отвечать. Ему в радость вообще было, что его спрашивают и дают всё рассказать об этих вещах, — Скворец это! Они в Оранжерее каждую весну прилетают! — А это, что да цветы такие? — Маки это, но если быть точнее, то именно здесь это маковое поле. От этих ответов, Николаус замолкал надолго, просто продолжая пялиться на него и его творение. Николай не давил, просто рисовал дальше, иногда напевая какие либо песенки под нос. На четырнадцатую встречу, Коля принёс бутерброды. Спиздил в столовой, да в рюкзаке пронёс к себе, а потом выложил на уцелевшие сиденья здесь. — Ты что, из столовой утащил? — Спросил Клаус, разглядывая еду, поднимая бровь. — В точку! Там всё равно их почти не ест, — Коля взял свой честно украденный бутер. — У вас тут еда правильная, сбалансированная чёрт её возьми, но такая безвкусная, что пиздец. Лично по моему мнению, для роботов была сделана. Немец на это заявление помедлил, но тоже решился взять еду. Поднёс ко рту, да откусил, после прожевал. — Я обычно не обращаю внимания на вкус еды, — Сказал он наконец, — И в правду, безвкусная, хоть на стенку лезь. Коля лишь усмехнулся от того, что Николаус начал вставлять в разговор такие фразочки. А после, рассмеялся в голос, и его смех эхом разнёсся по пустому залу. На двадцать шестой день, Клаус застал Колю за странным занятием. Тот стоял у той самой стены, где уже распустился целый луг цветов, и что-то выводил ручкий на кусочке бумаги. — Что ты делаешь? — Портрет твой рисую, — Не оборачиваясь, ответил Ивушкин. — По памяти, хочу проверить, насколько хорошо запоминаю лица. Немец аж замер. После отмер от своего состояния и медленно подошёл глянул через плечо. На листке, его собственное лицо смотрело с листа. Оно было жёсткое, с резкими тенями, но вот глаза... Коля нарисовал их простым карандашом, как и весь портрет, но было ощущение, что они были ледяными, почти светящимся. — Зачем это? — Спросил тот тихо. Ивушкин усмехнулся, — Потому что красивенько, — Легко ответил Ива, — Да и запомнить хочу. Николаус от этого отвернулся. Отошёл к месту где был когда-то проектор, встал спиной. Русский не видел его лица, но заметил, как побелели костяшки пальцев, сжимающиеся в кулаки. — Ты очень странный, — Проговорил Клаус через некоторое время, — В Столице никто не рисует, просто так. Николай пожал плечами, хмыкнув, — Ты не забывай, я не из Столицы, — Он вернулся к портрету, — Я рисуют всё, что хочу и вижу. — И что ты видишь? — Именно сейчас? — Коля поднял голову, опять глянув на его спину, скользя взглядом, по плечам, — Если честно, то человека, который не знает, что он красивый. Который, кажется, никогда не слышал, что у него очень милые глазёнки. Тишина буквально упала на кинотеатр, накрыв их обоих. Немец аж развернулся. На его лице не было злости, но было что-то, что Ивушкин не смог объяснить и понять. — Тебе нельзя так говорить, — Сказал Николаус, — Здесь это... Очень опасно. — Это ещё почему? — Потому что здесь вообще всё опасно, — Клаус провёл рукой по шраму на лице, будто хотел спрятать его, — Особенно если ты не такой, как все. Ива положил листок на сиденье кресла, подошёл ближе, совсем близко. Так, что они почти касались плечом друг друга. — Я всегда был не такой как все, — Меня даже в родных краях, тоже не понимали. Слишком много цветов, слишком много света. Рисуй правильные вещи, Ивушкин, рисуй своих одноклассников или просто улицы. — И ты рисовал, то что тебе говорили? — Спросил немец. — Ну, а ты как думаешь? — Николай улыбнулся, — Приходилось конечно! Немец посмотрел на него долгим взглядом, а потом — впервые за все дни; уголоки его губ чуть дрогнул. Не улыбка конечно, но что-то близкое к ней. На тридцать первый день русский опоздал. Николаус ждал уже, полчаса точно, когда дверь скрипнула и в проёме появился запыхавшийся, раскрасневшийся парень. — Прости, — выдохнул Николай, пригибаясь и протискиваясь внутрь. — Меня сосед задержал, пришлось вертеться и отмазываться. — Какой ещё сосед? — Клаус заметно напрягся. — Ну а какие у меня соседи могут ещё быть? Из общежития конечно! Белобрысый такой, всё время молчит, странный тип короче. А вот сегодня, ему приспичило меня спросить, типа: э, Ивушкин, или как там, не важно, куда намылился? Мне пришлось сказать, что на прогулку сваливаю, в парк. Немец ещё пуще прежнего нахмурился. — Нельзя, чтобы кто-то узнал о нас с тобой. Если узнают, что ты ходишь сюда... — Успокойся, не узнают, — отмахнулся Ива, — Я сказал, что гулять ухожу один, да и вообще, — Он вдруг посерьёзнел, — Если ты боишься за наши этакие встречи, я могу перестать приходить. Николаус недоверчиво поглядел на него. На пшеничные волосы, которые были растрёпанные после бега. На серо-голубые глаза, в которых сейчас не было былого озорства. На шрам, который делал его лицо похожим на личико мальчишки, который слишком много раз падал, но каждый раз вставал. Он не хотел лишаться всего этого, или уж на то пошло, облодателя всего этого. Только не сейчас, ни за что не сейчас! — Не надо, — Будто на одном дыхании сказал Клаус, — Приходи сюда ещё раз и ещё! От этих слов, русский аж выдохнул. Вот и улыбка вернулась на его лицо, а в глазах снова загорелись мелкие огоньки искр. — Ты кстати, мне обещал найти ярко жёлтый мелок, — Неожиданно сказал Николай, — Принёс его? Немец пару секунд потупил взгляд на него, глазами похлопал, а после быстро кивнул. Спустя секунд пять, из кармана он выудил ярко жёлтый мелочек, который купил на той самой подпольной барахолке. Коля в раз засветился от радости. Забрал сразу же мелок, а после быстренько развернувшись спиной к нему, через секунду оказался около пустой части стены. Клаус на всё это лишь смотрел ему вслед. На губах у него не было улыбки, но в груди, где-то в районе сердца, что-то странно сжалось, как тогда, в первый день, когда эти глазки посмотрели на него. Пробил он меня взглядом, насквозь при чём, — Подумал немец, понимая весь абсурд ситуации. В душе он уже начинал думать, смеяться ему с этого или плакать. Но наверное, в этой ситуации лучше всего смеяться. На тридцатый восьмой день пошёл некий снег. Не тот, не чистый и далеко не белый, который иногда выпадал в Оранжерее, а серый, почти чёрный, с примесью сажи. Ивушкин сидел на сцене, смотрел, как хлопья падают на стекло под потолком и оставляют грязные разводы. — У нас такого нет, — Сказал Ива, когда Николаус подошёл к назначенному времени. В этот раз, русский решил прийти заранее, чтоб удивить Клауса, — У нас снег белый, чистый. Немец подошёл к нему, — У нас всегда так, — После чего сел рядом, плечом почти касаясь другого плеча, — Промышленность виновата, с заводами. Всё это летит сюда. — Это не оправдания такому снежку, грязно же очень, — Николай из-за этого поморщился. — Когда нибудь, привыкнешь. — Я не горю желанием, вот к этому, привыкать. Николаус повернул голову, в наглую опять разглядывая Колин профиль. — Не зная почему, но ты какой-то... Нездешний? Как ты говорил, не от мира всего. — А разве это плохо? — Спросил Ивушкин. — Не знаю, может.. — Клаус замолчал, но после ответил, — А может, наоборот, это очень хорошо. Ива улыбнулся краем губ. — Клаус, — сказал он вдруг. — Чего? — А какая у тебя фамилия? А то имя это хорошо, но всё же. Просто я привык знать фамилии всех своих друзей. Немец усмехнулся. Друзей... Он, что, ему друг? Как же быстро русский привязался к нему.. И это начало забавлять. Впервые за месяц с неделей, это была почти настоящая улыбка. — Моя фамилия, Ягер. — Ягер, — Повторил Николай, пробуя на вкус, — Знаешь, Ягер у нас переводится как охотник, прикольно. А моя фамилия Ивушкин, как Ива, знаешь? — Ивущкин, — Николаус произнёс это так, будто учил иностранное слово, — Запомню это. Снег всё падал, загрезняя разбитое окно под потолком. В кинотеатре было холодно, но Колян какого-то хера не мёрз. На сорок пятый день Коленька пришёл с синяком под глазом. Николаус увидел его, когда тот только переступил порог. Вскочил с кресло которое отозвалось жалобным скрипом, подошёл настолько близко, насколько мог, а после схватил за подбородок, поворачивая лицо к лучам солнца пробивавшися через стекло. — Кто это с тобой сделал? — Да ничего, — Ивушкин попытался отстраниться, но Ягер держал мёртвой хвжаткой. Пришлось сказать правду. — Сосед, ну тот, белобрысый, я про него тебе уже рассказывал. Опять спросил, куда я хожу. Я опять сказал, что в парк. Посмотрел потом на меня презрительным взглядом, и сказал что в парке меня не видели. Ну а дальше, слово за слово... Ива не успел договорить, — Ты ударил его? — Немец оборвал его, всё ещё сжимал лицо, разглядывая синяк. Пальцы были жёсткими, впивались намертво, но при этом, слегка подрагивали. — Пришлось, но я это, не сильно то, — Русский слегка сжал зубы, поморщившись, — А он, блять, гандон, сильно. Но в итоге, отстал. Немец сжал пальцы, но после отпустил. Отошёл на полтора шага, а после осторожно провёл рукой по лицу славянина. — Это моя вина, — Сказал Николаус глухо, — Не надо было тебе сюда ходить, я знал, всегда знал, что это опасно. — Клаус, — Николай сделал шаг вперёд, протянув руку и положив её ему на плечо,— Ты чего это? Это я виноват, не умею, да и никогда не умел врать. Ягер дёрнулся слегка, тихо говоря, — Ты вообще много чего не умеешь, — Не умеешь прятаться, не умеешь как все бояться, не умеешь сливаться в толпе быть таким, как все! — В конце своей речи, он начинал повышать голос, а под конец вообще на крик сорвался. Коля лишь молча слушал это, а после тихо, почти шёпотом спросил, — А ты получается, умеешь? Немец замолчал от этого. В его глазах, что-то всколыхнулось, после дрогнуло. — Умел, наверное, щас уже не уверен.. Во всяком случае, раньше не замечали, что я делал это... Сказав всё это, Николаус смотрел на Ивушкина долго, дольше чем положено друзьям. Они снова оказались в тишине. В ней искрились недосказанные слова, которые имелись теперь у обоих. Клаус неожиданно протянул руку вперёд и кончиками пальцев коснулся шрама на Колиной щеке, бережно обводя его. — Откуда это? — Спросил Ягер. Ива не отстранился на прикосновения, — Мама рассказывала, — Коля не отстранился. — Когда я мелким был, упал с ветки дерева, но когда упал, рассёк себе щёку об острые камни. Так и получилось... Она потом говорила, что этот шрам на букву У похож. Сказала, образовалась от слова улыбка. Сказала это, чтобы я всегда улыбался, даже когда больно. — И ты с тех пор всегда улыбаешься? — Ну бля, а ты как думаешь? — Ивушкин рассмеялся, а после игриво ухмыльнулся, кривоватенько конечно, из-за синяка, но всё же. Немец кивнул, убрав руку. — Мне кажется, нам на сегодня хватит, — Тихо проговорил он, — Давай завтра, там, снова встретимся, ты же придёшь?.. — Приду конечно, — Пообещал Ива, — Я всегда сюда прихожу. Николаус медленно кивнул, как после вышел, как всегда, без лишнего шума. Так русский остался один. На сорок девятый день, Клаус пришёл позже обычного. Николай уже начал беспокоиться из-за этого, но когда ржавая дверь скрипнула, гора с плеч упала. — Ягер, и чего ты так долго? — Коля обеспокоенно на него глянул, быстро встав с рваного кресла, — Я уже начал себе воображать... — Прости, что долго меня не было... — Немец вздохнул, и прислонился плечом к полуоткрытой двери, — За мной щас была слежка. — Чего блять? — Ивушкин сразу напрягся от этих слов. — Вот именно, что блйат! Оказываются следили меня, и давно, неделю, точно. Сегодня потеряли, я всё таки их заметил и успел скрыться, — Сказал Николаус, повторив за Ивой русский мат, — Они знают, что я сюда хожу, но не знают, с кем. — Так подожди, кто они? — Мои, кто ещё, Столичные псы как их называют, — Клаус нервно сжал руки, устало подняв голову на Иву, — Я должен был доложить о тебе в первый же день. Как понимаешь, не доложил. Теперь они хотят знать, почему не сделал это, чего меня подбило ослушаться правил которые мне с детства в голову вбили. Русский нахмурился и просто подошёл к нему, оказавшись рядом. — Уходи, — Тихо попросил его Ягер, — Не приходи больше сюда, это может плохо кончится... — Да ни за что. — Кольйа... — Русское имя далось с трудом, но всё таки вырвалось с губ немца. — Клаус блять, да нет же! Я буду с тобой до конца теперь, не отвертишься ты от меня, чёрт немецкий! — Воскликнул Николай схватив его за плечи, вцепившись в них, — Ты спас меня от состояния безысходности, тогда! Не выдал, сказал что могу прийти завтра! Моя теперь очередь рисковать, сукин же ты сын! — Ты не понимаешь, — Николаус попытался отстраниться от его рук, но сделал это настолько вяло, что сопротивление будто не было, — Если узнают, что я встречаюсь с тобой... Меня могут, перепрограммировать? Я своими глазами видел как таких как мы, буквально оторвали друг от друга и их больше никто не видел! Я уже знаю, что со мной могут сделать, я готов к такой участи, но вот ты... — А что я то? — Коля наклонил голову влево, — Отправят обратно в Оранжерею? Заставят рисовать правильные картинки? Я уже пробовал, как-то нихуя не получилось. — Они могут тебя убить или чего хуже, пытать, а это намного болезненнее, там такие пытки есть, — сказал Клаус тихо, почти шёпотом. — Как я понял по твоим словам, тебя тоже могут подвергнуть всем этим ужасам, — Ивушкин странно улыбнулся, — Мы пока что вместе — значит сильнее, — Так мне во всяком случае в детстве говорили. Ягер посмотрел на его руки, потом на лицо. На шрам на щеке, на улыбку, которая не сходила даже сейчас. — Ты глупый и безрассудный сумасшедший, — Неожиданно сказал тот. — Наконец-то ты догадался кто я на самом деле, — Согласился Ива, — Но только, ты сам общаешься с этим сбредившим человеком. Немец лишь моргнул, не ответив. Но под ладонями русского расслабился. Они стояли так долго. Молчали, глядя друг на друга, не отводя взгляд ни на секунду. За разбитымм окном под потолком падал чёрный снег, вея неприятным запахом сажи. Только вот, это никого из них двоих не смущало ведь в кинотеатре было тепло.