Дети Лжи

Ветер ударил в открытые ставни, создав неприятных гулкий стук. Атмосфера вокруг похолодела, словно сила Хёда вновь вернулась на северные земли. Высокие потолки стали ниже, а тьма заклубилась, на цыпочках подбираясь к живым. Неприятные пульсации побежали по ногам, в голове образовались странные красные вспышки. Мир перевернулся сверху вниз. В горле появился премерзкий металлический привкус. Кровь ударила в виски, от чего Руна зажмурилась и села. — Ты в порядке? — жрица за долю секунды оказалась рядом. Прохладные пальцы коснулись лба послушницы, а пухлые уста принялись что-то нашептывать. Покалывающее ощущение образовалось под коленями, на локтях и кистях, а по затылку пробежались мурашки. Наставница по чтению одернула голову и едва заметно улыбнулась скорее из вежливости, чем в благодарности. — Со мной все хорошо, — голос предательски ослаб. — Испугалась? — Астрид ухмыльнулась с задоринкой, будто все происходящее ее забавляло. — Действительно страшные новости. Кто же мог это сотворить? — Хороший вопрос, — странница вздохнула. — Уже что-то известно? Кто мог пойти на нечто такое? Ответ не успел прозвучать, ведь на смену ему пришел резкий скрип двери. Тяжелое дерево отворилось, и в помещение вошел лидер культа. Уверенный шаг создавал едва слышное эхо. Воздух стал тяжелее, отчего даже маленький вдох было сложно совершить. Жар коснулся лица Руны, делая ее еще более ослабленной. Щеки зардели, голова закружилась, а уста приоткрылись, хватая теплый воздух. Дева отвела взгляд, но после вновь посмотрела на Главу, стараясь успокоить мысли, что вихрем крутились в голове. — Отец. Руна через силу встала и поклонилась, пряча свою слабость. Неловкость застыла в воздухе, став еще одним участником беседы. Внутри вновь и вновь всплывали образы из ночного обряда, который вызвал неоднозначные реакции. Собравшись с силами, новообращенная подавила все ощущения и чувства, встретившись с холодными ореховыми глазами. Равнодушие казалось частью темного одеяния Эйнара. Ничего в нем не выдавало того, что еще совсем недавно он вместе с Левой рукой был со жрицей, при этом позволил Руне наблюдать за ними, словно ничего особенного и не происходило. Темная сила Локи пульсировала по его венам, а деве на миг показалось, что перед ней стоял не Лидер, а сам Бог. — Астрид, — голос мужа был спокойным. — Что ты здесь делаешь? — Пришла сообщить ужасную новость о Герд, — черноволосая вздохнула, набросив на себя незримую вуаль загадочности. — Об ее убийстве! Какой ужас! Прямо возле девичьего дома! Уже выяснили чьих рук это дело? — Нет, — он отрицательно покачал головой. — Я приказал Хагену и Эзекилу узнать, что произошло. Так что не волнуйтесь, — Глава посмотрел на Руну. — Также несколько мужей отныне будут патрулировать девичью половину каждую ночь. Бояться нечего. К твоим покоям, Астрид, я приставил двоих викингов. — Симпатичных? — дева заулыбалась, едва заметно коснувшись новообращенной, будто они не обсуждали смерть человека. — Они опытные воины. Хорошо орудуют топорами и молотами. Их мордашки уже этим вечером будут под твоей дверью — оценишь. Что насчет Герд… — Ох, Руна, — лицо жрицы вновь стало тревожным, а странница окончательно убедилась, что для жрицы все происходящее было лишь игрой. — Она была убита ужасным способом! Кажется… — Астрид. Эйнар не позволил жрице продолжить. Дева осеклась, прикусив язык, а после уставилась с неким вызовом на лидера общины. Подобное поведение старшей из послушниц ничуть не смутило Отца. Безразличие все еще продолжало витать вокруг него, поэтому он лишь едва наклонил голову набок, приструнив подчиненную. — Тебе пора, — Глава кивнул в сторону выхода. — Герд была частью нас. Подготовь небольшой ритуал к ее уходу. Завтра ночью нужно попрощаться с ней. — Как прикажете. Надеюсь, правда скоро вскроется, и виновный будет наказан. — Черноволосая кивнула, а после ушла, в последний раз внимательно осмотрев Руну. Неловкость сквозила по комнате, и к страннице подступил страх от новостей. Деве казалось, что последние слова жрицы были наполнены неким намеком. Будто она все знала или видела в своих снах. «Разве она не могла узнать всю правду у Локи? Что вообще произошло ночью? И как была убита Герд?» — Руна, — в голосе Главы появились нотки интереса. Эйнар сделал шаг, сократив расстояние. Крепкий аромат кедра, дыма и ноток кожи обвил медноволосую. Глаза цвета мха, не сопротивляясь, впились в темный янтарь. Мелкие искринки прыгали в золотом омуте, что завораживал. Казалось, что в этих бездонных очах жил целый иной мир. Руна видела в них много историй, тайн и секретов, от которых становилось дурно. — Ты выглядишь уставшей, — Эйнар прищурился, слегка наклонив голову. — Не выспалась? Мучают кошмары, или скорее… — голос мужа стал глуше. — Наоборот? — Ночью была гроза, — дева сглотнула, став серьезнее и игнорируя любые намеки. — Шумно было. — К сожалению, — Отец кивнул, зацепившись за слова послушницы. — Ты слышала что-нибудь? Крики или голоса? — Нет, — ответ прозвучал уверенно. — Ничего такого. — Руна. Хрупкость повисла над головами живых. Эйнар присел на край стола, отбросив часть темного плаща в сторону. Внимательно рассматривая деву, он читал ее мысли в ужимках и попытках скрыться от его взгляда. Беглянка молча наблюдала за Отцом из-под ресниц, выжидая дальнейших слов или вопросов. Ее пальцы нервно поправили несколько выбившихся из косы прядей, а после упали по швам, словно потеряли все силы. Желание обсудить прошлую ночь не покидало девушку, но она боялась произнести вслух даже единое слово. Ей казалось, что это было наваждение, а тишина стала невольным подтверждением. — Ты не хочешь ничего у меня спросить? Быть может, тебя волнует что-то? — наконец-то Лидер заговорил, устало вздохнув. — Нет. Эйнар улыбнулся, кивнув. Он прищурился, принимая игру, а с этим отметил для себя то, как в его груди разрослось пламя. Знакомое. Темное. Он вновь желал наказать Руну. За ее молчание. За попытку сделать вид, что она не видела ночного обряда. За желание скрыть то, что зародилось в ней этой особенной ночью. А, главное, за ложь. — Пройдемся. Хочу кое-что показать тебе возле девичьего дома. Лидер культа быстро, но плавно встал и направился на выход, не давая даже малейшего шанса отказаться от предложения. Руна прикрыла на краткий миг веки, подавляя пульсацию в висках. Нехотя она послушалась приказа и последовала за гласом Бога. Высокое небо встретило смертных бесконечной глубиной. Белые облака-паруса медленно плыли по синеве, разглядывая жизни маленьких людей-муравьев. Мягкая трава испускала запах свежести, сплетаясь с нотками все еще немного влажной почвы. Деревья уже взрастили свою робкую зелень и теперь стояли густые и шелестящие под легким ветром, словно переговаривались между собой на древнем языке листьев. Сладкий запах цветов, особенно заметен после дождя, обвивал странницу приятным шлейфом. Путь к девичьему дому прошел в грозном молчании, после которого хотелось помыться. Руна плелась за Эйнаром, буравя его спину. В ее мыслях продолжали виться беспорядочные зарницы ночи, что встраивались в картину светлого дня. Ноги налились тяжестью, отказываясь идти. Однако дева двигалась вперед, понимая, что рискует быть наказанной. Добравшись до дома, отец резко отошел к чаще, скрываясь за листвой и поманив за собой беглянку. Удивление скрыть было невозможно, однако Руна юркнула сквозь заросли и застыла рядом с фигурой, облаченной в темные одеяния. Множество кустарников срастались ветвями друг с другом, образуя запутанную паутину. Ветер принес лепестки яблонь и едва уловимый тонкий аромат цветения. Растения тянулись к свету, а земля хранила в себе обещание скорого лета. Где-то высоко, в сияющей синеве, заливался жаворонок. В кущах ароматной сирени перекликались дрозды, а у самых далеких деревьев куковала кукушка, растягивая свое одинокое эхо над зеленым покрывалом. — Погляди, — Эйнар привлек Руну ближе. — Это сорокопут. Мелкая птица, словно вырезанная из пепельного дерева и с достаточно крупной головой, сидела на ветвях кустарника. Вокруг глаз животного оперение напоминало темную маску, скрывающую взгляд хищника. — Маленький сокол, — голос Отца был холодным, но в нем можно было уловить толику восхищения. — Настоящий мясник. Неприятное сравнение вызвало покалывание в девичье груди. Руна сквозь боль втянула побольше влажного воздуха, но промолчала, не желая давать Эйнару повод для беседы. Птица не отрывала взгляда от земли, явно выжидая очередную добычу. Это было типичным поведением подобных созданий — ждать. Природа наградила хищников удивительной способностью терпеть, подыскивая удачный момент для нападения. — Знаешь, почему его так называют? — Нет. — Руна покачала головой. — Он убивает очень необычным способом. Гляди. Высокая трава дрогнула, позволив лишь на краткий миг заметить небольшую полевую мышь. Птица коротко, почти механически повернула голову, словно проверяя, не отнимут ли добычу. А дальше все происходило так обыденно. Взмах крыльев оказался быстрее крохотных лапок. Сорокопут вспорхнул на соседнюю ветку, где торчал длинный острый шип. Одним резким движением он ударил мышь о сучок и насадил ее на колючку. Струйка крови брызнула вверх, будто выпуская душу шерстяного творения в небеса. Маленькое тельце дернулось и обмякло навеки. Птица выглядела совершенно спокойной. Она переступила тонкими лапками, наклонила голову набок, будто не поняла что произошло, а затем начала методично рвать добычу крючковатым клювом. Комья шерсти и мяса исчезали в крохотной глотке, а сам сорокопут слегка потрясывал тонким темным хвостиком. Тошнота мерзким комом поднялась к горлу. Пение птиц и яркое свечение Соль добавляли картине долю издевки. Будто сила солнца служила черным помыслам злых духов. — Интересно, правда? — Это… очень жестоко, — шепот Руны был едва слышен. — Да. Ты права. Поэтому ее и называют «мясником». Внезапно мужчина рассмеялся, да так искренне и зловеще, что в жилах девы застыла кровь. — Герд была убита очень похожим способом, — голос Эйнара похолодел, переполняясь остаточным ледяным смехом. — Кто-то разорвал ее тело и вырвал сердце. А еще она валялась насаженной на кусты и ветви. Прямо здесь, Руна. Во-он там. Странница уставилась на место, которое указал муж. Несколько растений были примяты, словно на них провел ночь некий зверь. Часть особенно толстых ветвей была сломана, а на их острие можно было разглядеть запекшиеся бурые пятна. На потрескавшейся земле, из которой торчали корни, валялось парочку ошметков ткани. Голова загудела слишком резко и оглушительно, будто кто-то ударил в колокол прямо внутри черепа. Медные пряди хлестнули Руну по щеке, когда она резко отшатнулась. Перед глазами вспыхнуло нестерпимым и болезненно ярким светом. На долю секунды весь лес растворился в мутной, местами размытой дымке. Руна зашипела сквозь зубы и зажмурилась. Отойдя назад, она сделала пару шагов. Ноги подчинились раньше, чем разум успел что-то решить. Руна попятилась, но чаща не желала её отпускать — словно лес был живым, желая подчинить деву к себе. Сорвавшись на бег, странница не видела дороги перед собой, ощущая лишь боль. Ветки хлестали по лицу, цепляясь за одежду и другие участки тела. Листья попадали в лицо, слишком громко шурша. Земля под ногами хлюпала, будто пыталась втянуть в себя беглянку. Местами слишком сырая грязь заставляя Руну поскальзываться и замедляться. Каждый шаг давался с трудом. Сверху раздалось карканье. Короткое, резкое, но явно как предупреждение. Стой. Остановись. Зачем ты бежишь. Но карканья продолжали раздаваться. Руна не смела останавливаться, стараясь убежать как можно дальше. Казалось, вся природа ненавидела деву, оплетая вокруг ее тела свои лапы. Будто сам Бог обмана посылал несчастной последовательнице картинки того самого места, где не так давно лежала мертвая послушница Локи, заставляя невольно оборачиваться. Взгляд ловил искривленные лица, что подглядывали из разных щелей. Стаи воронов, что невероятно горланили. Неприятный шепот вновь трепыхался в голове, заманивая в свою ловушку. Время словно загустело. Час стоял на месте. Лес не кончался — он тянулся и тянулся, и каждый новый шаг казался Руне последним, на который у нее не хватит сил. Но в какой-то момент, будто округа сжалилась над девой, густая роща расступилась. У девы почти не осталось сил бежать. Рванное дыхание раздавалось коротко и часто, а в горле что-то клокотало — что-то, что очень хотело стать криком. Она стиснула зубы до боли. Стискивала до боли в челюсти. Шаги за спиной она услышала уже у самого порога. — Руна. Эйнар нагнал ее, остановив и заставив обернуться. Не понимая, что происходит, дева попыталась попятиться. Лицо мужчины плыло. Черты растворялись, складываясь во что-то иное, жуткое. Руна заморгала, в попытке отогнать образ. Но проступало лишь нечто огромное, сотканное не из плоти и крови, а чистого хаоса. Перед глазами Руны вспыхивали обрывки чуждой, искалеченной памяти. Картины сменяли друг друга слишком быстро, оставляя после себя лишь липкий ужас: кровь на ладонях, мертвенно-бледное лицо Герд, переплетение сухих ветвей, похожих на выкрученные пальцы. Из темноты вырастали перекошенные лица — они беззвучно кричали, растягивая рты в уродливых усмешках, и вместе с ними в голове вновь зазвенело. Пронзительно. Нестерпимо. Руна зажмурилась и резко мотнула головой. Шепот-молитвы не успел сорваться с пересохших уст. Она тут же осеклась и болезненно прикусила язык, словно даже имя Богини сейчас было чем-то запретным. Спина наткнулась на дверь. Твердость дерева ударила между лопаток, не позволяя отступить дальше. Под кожей будто ожило нечто мелкое и мерзкое: невидимые твари забегали по рукам, шее, животу, впиваясь крохотными укусами, точно стая голодных пауков. На плечи навалилась невидимая тяжесть, а внутри все затрепетало так, словно под ребрами бился рой насекомых. Эйнар сделал шаг к Руне, оставив меж ними лишь пару сантиметров. Его ничуть не смутило странное поведение прихожанки. Наоборот. Он наблюдал за тем, как дева ломается под собственным страхом, как судорожно цепляется за остатки контроля, и это зрелище затягивало его все сильнее. Отец хотел довести ее до предела. Хотел увидеть момент, когда Руна сама начнет умолять — о помощи, о спасении, о пощаде, которую он мог подарить одним быстрым движением. Его руки уперлись в дверь над медной головой, отрезая путь к спасению. Ароматы мха и чабреца, исходящие от наставницы по чтению, сплелись с кедром и кожей, создавая тонкие нити, что внезапно связали двух совершенно чужих людей. Руна шумно всхлипнула, а ее взгляд стал осознаннее. Тяжелое дыхание вырывалось из груди, что с бешенством вздымалась и опадала. Ногти царапали дерево, выискивая выход. Уголок губ Эйнара дрогнул в медленной ухмылке. Он наклонился к ней нарочито неторопливо, словно растягивал удовольствие. Теплое дыхание коснулось тонкой шеи, скользнуло по коже невидимым ожогом. Жар мгновенно разлился по телу Руны — по рукам, коленям, позвоночнику — и вместе с новым вдохом добрался до самого уха. — То, что случилось с Герд… — низкий, почти ласковый шепот лизнул слух. По затылку пробежали мурашки. — То, как ужасно ты ее растерзала... Уста мужчины практически коснулись кожи. Прихожанка до боли сжала кулаки, впиваясь сломанными ногтями в нежную кожу. Неприязнь вступила в тандем с чем-то новым, отчего дева прикусила нижнюю губу, сдерживаясь, чтобы не завопить. — Останется нашим маленьким секретом, Руна. Эйнар слегка отпрянул, но продолжил нависать. Его взгляд сиял чем-то недобрым, словно говорил: «Теперь ты — часть нас. Такая же, как и мы». Мысль о том, что она могла стать частью культа и сделать то, чего желал Бог коварства, пугала. Все что угодно, но только не это. Дева продолжала молчать, ее глаза наполнялись брезгливостью и мелкими каплями. Отец хмыкнул, а после развернулся и ушел, не проронив более ни слова. День медленно клонился к вечеру, забирая вместе с собой тайный разговор. Ветер практически превратился в бурю, нагнав темных туч. По острову бегал гулкий звук волн, ударяющихся о старые моховые камни. Нигде не было видно людей, детских криков и беготни. Все будто исчезли. Руна, наконец-то собравшись с силами, сорвалась с места и скрылась за толщей древа. Хлипкий вздох подарил облегчение. Помещение молчало, обманом заставляя девушку поверить в безопасность. Однако слова Отца все еще звучали где-то совсем рядом. Руна топнула, закружившись на месте от безысходности, а затем принялась метаться по комнате от кровати до бадьи и обратно. Понимание того, что Эйнар говорил правду не отпускало, изводя все внутренности. «Неужели это правда? Нет…» — НЕТ! — громкий вскрик вырвался из уст. — Я не могла такого совершить! Это просто невозможно! Он лжет! Точно лжет! Эмоции внезапно решили вырваться из девушки. Злость и ощущение, что разум подводит ее, брали вверх над трезвостью. Девичьи руки ухватились за картину и сорвали ее со стены. Руна зарычала, полная гнева, и с подступающей истерикой швырнула работу о стену. — Проклятая старуха! Это твоя вина! Я ничего не сделала! ОН не мог завладеть мной! Усевшись на пол, она впилась в голову пальцами, до боли сжимая кудрявые медные пряди. Говорил ли Глава правду или лишь хотел ее запутать — было важным вопросом. Время неспешно двигало свою колесницу. Песчинки часа утекали сквозь тонкие щели судьбы. — Он все должен записывать для будущего правителя, — еле слышно прошептали уста, а дыхание постепенно приходило в норму. — Наверняка и об этом есть записи. Он должен был. Небольшое окно показывало то, как темень неспешно наступала на остров, принеся за собой силу ночи. Решимость набирала обороты, усиливая желание узнать правду, которая должна была отличаться от слов Отца. Руна, смыв холодной водой все чувства, переоделась в более удобную одежду, переплела косу и накинула на себя черную накидку, скрывая лицо. Одинокая свеча позволила деве увидеть собственную тень, что должна была привести ее к цели. — О милая Фригг, — зеленые глаза с мольбой поднялись ввысь. — Я знаю, что ты слышишь меня. Помоги мне узнать правду.

***

Ночное небо озарялось полной луной. Буйное море дышало чернотой. Волны тяжело бились о скалы острова, будто сами Боги предупреждали о грядущей беде. Однако охмелевшие дозорные не увидели врага, мирно посапывая у таверны с бутылями эля наперевес. Длинные ладьи выскользнули из пучины, как морские змеи, быстро и ловко. Ударившись со скрежетом форштевнями о песок, грозные мужи тут же спрыгнули с драккаров на берег. Их тяжелые шаги продавливали землю, желая запечатлеть свой след. Соленый воздух сгустился, раздувая предстоящую угрозу по острову. Птицы затихли, сверчки замолчали, как должно любому живому существу перед страшной бурей. Вооружившись острыми мечами, тугими луками и тяжелыми топорами, чужаки двинулись вглубь Лудорхольма. Их очи, сверкая орлиным хищным взглядом, метались по сторонам в поисках первой жертвы. На пути к поселению их встретила тихая глушь леса, но стоило им приблизиться к главным вратам, как навстречу выбежал случайный муж, в грудь которого тут же влетела стрела. Острый наконечник пронзил податливую плоть без препятствий, словно наточенный нож, входящий в кусок мягкого жира. Несчастный не успел осознать происходящее и упал на землю, скованный болью. Кровавое бульканье пришло вместо крика, вытекая из глотки густыми пузырями на бороду и землю. Над фьордом выл ветер. Он трепал меховые плащи и уносил в темноту хрип умирающего. Несколько чужаков проникли в поселение, встретив местных жителей. Островитяне, хоть и были пьяны, но опомнились вовремя, ухватившись за оружие. Воздух разорвал гул боевого рога, поднявший на ноги всех. Страшная битва не заставила себя ждать, разыгравшись на спящих землях. Оружие, как продолжение противников, схлестнулось с местными, и бой насмерть начался. Мечи сталкивались с резким, яростным лязгом, и каждый удар разлетался по воздуху, словно раскат грома. Росчерки клинков мелькали в лунном свете серебряными дугами. Удары были прекрасными в своей чистой жестокости. Один из местных викингов, с обнаженными до локтей руками, вырвался вперед, отбивая удар топора. Его холодный взгляд и мощная фигура говорили о смерти, которую он нес за собой. Металл взвизгнул о сталь, отчего искры брызнули ему в лицо. Он рыкнул сквозь зубы и рубанул в ответ, широко размахнувшись. Клинок прочертил воздух с сухим свистом и врезался в щит противника так сильно, что дерево треснуло. Поднялся неистовый крик женщин, которых застали врасплох несколько чужаков, ворвавшихся на остров с другой стороны. Детское рыдание слилось с воплями молодых девиц, которые бросились вместе со взрослыми девами защищать малышей и стариков. Эйнар, как только услышал звук рога, вырвался на поле битвы, готовый к сражению. В руке поблескивал меч. Он бросился в самый эпицентр бойни, как должно было лидеру культа. Вслед за ним вышли Эзекил с Хагеном. Блондин держал лук, шустро натягивая тетиву и пронзая тела врагов. Старик, ухватившись за свою косу, рубил чужаков, будто на него напало безумство. Над полем боя звенел металл яростно и непрерывно. Словно сотни кузнецов в ночи били молотами по наковальням Богов. И среди этого грохота, среди крови, боли и ужаса люди становились чем-то древним, диким и почти легендарным. Словно буря, трое чинов не пропускали ни единого удара, каждый раз в оконцовке заставляя врагов одного за другим падать на колени замертво. — Отец! — один из викингов пробрался к главе. — Они пришли еще и с других сторон! — Знаю, — Эйнар фыркнул. — Хаген, Эзекил, возьмите с собой пятерых и идите к девам, и… Один из чужаков бросился на него с занесенным топором, но рыжеволосый отпрыгнул, уходя с линии атаки. Его сталь с леденящим свистом рассекла воздух и голова противника тяжело рухнула в грязь. Не теряя равновесия, Эйнар прокрутился на пятках, сделал резкий выпад, и меч по рукоять вошел под ребра второго врага, оборвав его жизнь на полувздохе. — И защитите их и детей! Эзекил! Блондин подскочил к Главе, внимательно слушая наставления. Его руки ловко орудовали луком, обрушивая на головы нападающих град из стрел. — Узнай, где Руна. — Поднятый кем-то щит защитил мужей от ответных стрел. — Что? — Проследи за тем, чтобы к ней никто не пробрался, — Эйнар резко ударил, отрубив кисть незнакомцу и оставив кровавую культю. — Чтобы никто ее не тронул. — Понял. — Эзекил кивнул, что-то нашептал ворону, который каркнул и взлетел, покинув поле битвы. Ветер налетал порывами. Он яростно трепал знамена и раздувал пламя горящих домов у берега. Смола и мокрое дерево чадили густым едким дымом. Запах горения смешался со смрадом вспоротых тел. Среди огня, смога и лязга металла люди уже переставали быть людьми. Осталась только ярость и древнее желание выжить любой ценой. Помазанник Богов продолжил биться. Острый меч был продолжением его руки. Сталь впитывала в себя кровь, безжалостно терзая врагам тела, отсекая конечности, и с тошнотворным хрустом пробивая черепа. Удар, парирование, разворот. Эйнар, подпитываясь дикой злостью, вершил кровавую жатву. В его голове, заглушая звон мечей и крики умирающих, пульсировал грозный и рокочущий шепот Бога: «Убей! Убей их всех! Сотри с НАШЕЙ земли!» С каждым отнятым дыханием безмерная ненависть в груди Эйнара разгоралась все жарче. Лицо покрыла алая липкая пленка, ореховые глаза потемнели, наливаясь звериной жаждой. Темная жидкость жирными струями летела в разные стороны. Тошнотворный запах наполнял округу. Несколько женских воплей прозвучали у таверны. Эйнар кивнул и пару тройку воинов бросились на помощь тем, кто стал добычей. Краем глаза он заметил, как кто-то пронзил копьем близкого прихожанина, и раздался сдавленный предсмертный крик. С другой стороны с перерезанным горлом осел на землю добротный кузнец, чьи руки ковали всегда на совесть. Поле боя тонуло в хаосе. Под ногами чавкала грязь, перемешанная с кровью так густо, что трава уже не была зеленой. Повсюду лежали тела. Кто-то еще стонал, цепляясь пальцами за землю. Кто-то смотрел в темное небо уже пустыми глазами. Смерть. Вокруг витал ее темный дух. Эйнар ощущал как мертвые руки дочери Локи тянулись к его земле, а вслед за ней лють лишала его рассудка. Он вырвал меч из груди очередного врага, и фонтан горячей крови полностью окатил его лицо, скрывая естественный цвет кожи под багряными каплями. Сквозь пелену дыма, Лидер заметил как у главного входа в девичий дом, прорывается толпа мужей с тяжелыми цепями и зазубренными тесаками. Они действовали слажено, тесня Эзекила и Хагена, которые не собирались уступать, хоть силы медленно покидали их. Эйнар не издавал ни звука, собрав власть Бога внутри себя. Сорвавшись с места, он прошил строй крепких мужей, одним движением разрезав мягкую плоть. Трое чужеземцев пали разом. Но осталось еще четверо, которые набросились на него. Болезненный удар в колено и неизвестный повалился. Отец, не раздумывая, вогнал ему лезвие в основание черепа. Второй размахнулся топором, муж поднырнул под удар с неестественной для человека плавностью, впечатал локоть в челюсть противника до хруста костей и тут же перерезал ему сухожилия на ногах. Меткая стрела Эзекила влетела в голову третьего врага. Хаген, подскочив, взмахнул косой, забрав душу последнего чужеземца. Вокруг высших чинов образовался круг из мертвых тел. Море у берега было красным от отражения догорающих драккаров. Волны лениво бились о песок, смывая кровь обратно в глубину. Последний рубящий удар упал на шею врага одновременно с ударом грома. Викингам удалось отстоять Лудорхольм этой ночью, и Бог коварства был доволен своими последователями.

***

Безвременное безумие окружало просторы поля битвы, которую точно ниспослала сама Фригг. Люди падали, блевали, бились и плакали. Стоявшая вокруг вонь сливалась с ароматом приближающегося дождя. Прячась в тени леса, Руна, словно незримый силуэт, умудрялась бежать к ставкирке. Грозные вороны летали над полем битвы, выискивая чем бы полакомиться. Их острые клювы не жалели жертв, вырывая кусками свежую плоть. Карканье сплеталось со звуками стали и криками смерти. Пламя и тьма играли вокруг воинов, создав для них отдельный мир войны. Вдали горело несколько сараев с сеном и пшеном. Животные, ощущая битву, мычали и вопили в ужасе, который проникал в душу, пробуждая нечто допотопное. Девичьи ноги неслись к святому дому. Руна не оборачивалась, словно незримость могла отделить ее от происходящего кровопролития. Она пыталась заглушить крики женщин, лязг металла и вопль детей, считая свои шаги. — Эйн, твэйр, тхриир, фйоирир, фимм! Эйн, твэйр, тхриир, фйоирир, фимм! Спешно разгоряченная битва отдалялась, но приходящая на смену тишина пугала еще сильнее. Дева добежала до здания, ударилась плечом о дверь и после толкнула ее, прячась от глаз воинов. Нервно ворвавшись в святое здание, черная тень замелькала меж лав, юркнула мимо статуи Бога, стараясь не глядеть по сторонам. Шаг, еще один, и беглянка оказалась в покоях Эйнара. Звуки боя, казалось, окончательно не утихнут никогда. Вопли боли плелись по земле, словно корни старого Иггдрасиля, что вырвался наконец-то из оков. Темные покои впитывали в себя разгоряченный вой бури. Возле постели находился полупустой кубок из-под меда. Широкий стол был заставлен чернилами и свитками. На краю стоял одинокий ликорис, который прошлой ночью, как и сама Руна, был свидетелем связи жрицы, Лидера и Левой руки. Липкое порождение тревоги стучало где-то в глубине тела, скручивая живот и вызывая во рту засуху. Не думая о прошлом и о будущих последствиях, Руна бросилась к столу, подхватив свечу и принявшись рыскать по разным ящикам и мелким сундукам. Шелест бумаги, удары молнии и раскаты грома отсчитывали мгновения, которые остались у девы. Ее пальцы поспешно перебирали записи Отца, выискивая что-то о связи с Локи, ночном ритуале и гибели Герд. Однако все свитки были о торговле, судах или наказаниях. Казалось, что судьба издевалась, подарив ей шанс пробраться сюда, но тут же скрыв все самое важное. Дева, хоть и двигалась быстро, но старалась не оставить и единого следа. То и дело оглядываясь, она грызла нижнюю губу. Торопливо раскрыв новый ящик, Руна в очередной раз стала рыскать. Блеклый свет от свечи дрожал, вот-вот готовый погаснуть. Раздражение и отчаяние нарастали, а с этим резкость движений мешала искать нужные записи. Открыв очередной сундук и вытащив стопку потрепанной бумаги, Руна застыла на одном из листов. Взгляд пробежался по именам, кажется, всех живущих на острове. Часть имен дублировались и были зачеркнуты, а рядом был написан лунный цикл и причина смерти. Она стала с интересом листать в прошлое. «Двадцать пятая зима, двадцать седьмая… двадцать восьмая…» Записи уже давно изменили почерк. Рука Орма неровно выводила имена прежних служителей. Коричневые разводы сообщали о том, что бывший Глава часто пил, записывая имена людей и их причину смерти. Лесной взгляд бегал по строчкам, пока не наткнулся на родителей. Воздух вышел из груди. Пришедшая в руки дрожь заставила пожелтевшие листы трепетать, а буквы прыгать. Рядом с именами родителей значилась смерть в час зарождения второй луны, а сами «Грэтта» и «Бернт» были объединены линией, от которой вилось имя «Сона». — «Искупление», — уста еле слышно прошептали имя. — Значит, это и есть имя, которое я должна была получить при рождении. Руна едва успела облегченно вздохнуть, но тихий, крайне раздражающий скрип ступеней, коснулся слуха. Вырвав лист, она мгновенно спрятала его за пазуху и заползла под стол. Тяжелые мужские шаги приближались медленно, но уверенно. Странница видела только край сапог, остановившихся совсем рядом со столом. На пол упали тяжелые капли. Вокруг повисла страшная выжидающая тишина. Казалось, будто вошедший не просто стоял, а прислушивался. Несколько секунд ничего не происходило, а потом сапоги медленно двинулись ближе. Очень медленно. Руна зажала рот рукой, чувствуя, как леденеет все внутри. В груди стало тесно от ужаса. Она опустила взгляд в пол, будто если не смотреть, то ничего дурного не случится. Однако случилось. Сначала внизу стола появилась тень, затем рука, спокойно коснувшаяся края, и только после этого мужчина неспешно наклонился, заглядывая внутрь. Дева ощущала взгляд на себе, а с этим осознавала свою участь. Тягуче, стараясь отложить момент ужаса, Руна подняла голову. Ужас буйной птицей трепыхался в груди, до боли разрывая ее на части. Кровавые капли с неприятным звуком упали на пол. Взгляды двух людей, наполненные противоположными эмоциями — страхом и яростью, пересеклись. — Руна. В голосе Отца ощущалась необузданность. Кровь маской лежала на его лице. Голый торс был покрыт рубинами жизней, отнятых у врагов. Эйнар улыбнулся безумно, слово сошел с ума. Его глаза, потерявшие темноту, горели ярким медовым янтарем. — Как славно, что ты уже здесь.