friend of the devil (a friend of mine)/друг дьявола (друг мой)

Гарри и Седрик во многом похожи. Они оба любят фильмы ужасов и сухое красное вино. Их любимое мороженое — мятное с шоколадной крошкой, но едят они его только у Флориана. Они оба ответственные молодые люди со строгим расписанием, в котором учеба и тренировки сбалансированы так, что на других друзей почти не остается времени. Теперь они выступают за одну и ту же университетскую команду по плаванию, совсем как в далекой старшей школе. Гарри быстрее в вольном стиле, но баттерфляй Седрика непревзойден. Ни один из них не интересуется девушками. Конечно, они отличаются в паре вещей, но все, в чем они отличаются, лишь лучше помогает им дополнять друг друга: у одного хорошо подвешен язык, другой — прекрасный слушатель. Седрик заставляет Гарри смеяться, а Гарри заставляет Седрика краснеть. Капли воды стучат по стеклу окна, словно крошечные камешки. Вечер окутывает комнату спокойной тишиной, которая всегда следует за долгим, суматошным днем занятий. Она приносит такое же рассеянное утешение, как теплое одеяло холодной ночью. Мягко и уютно; мирно. Дом. Гарри развалился на кровати с открытой тетрадью, но мыслями он где-то далеко; страшно далеко от многословного эссе, которое нужно сдать на следующей неделе. Он то теряет концентрацию, то возвращается к реальности каждые пару минут. Затем быстро записывает пару слов, прежде чем снова погружается в бездумное оцепенение. Тишина им подходит, думает Седрик, и если он иногда и кидает слишком уж долгие взгляды на Гарри, когда тот проводит рукой под футболкой, чтобы почесать место чуть ниже ребер, то ну… — Что такое? — спрашивает Гарри с кривой улыбкой, проводя пальцами по волосам. Он всегда чувствует, когда Седрик на него смотрит. — Ничего. Хочешь, помогу? — Не, все нормально. Просто делаю перерыв. — Твой перерыв длится уже сорок пять минут. — Ты говоришь как моя мама. — Приму за комплимент, — ухмыляется Седрик. — Она классная. Гарри со смешком садится, захлопывает тетрадь и потягивается: руки сцепляет за головой, спину выгибает вперед, открывая гладкий смуглый изгиб нижней части живота. — Ладно, — зевает он. — Может, мне и правда не помешает немного помощи. Это чертовски скучно. Седрик плюхается рядом с ним на кровать и придвигается ближе, пока они не оказываются прижаты друг к другу вплотную. Он открывает тетрадь и заставляет себя остановить взгляд на записях Гарри; пробегает по всем перечеркнутым словам, брошенным на полпути предложениям и мыслям, которые начинались уверенно, но никуда не приводили. Он старается не отвлекаться на слабый солоноватый запах кожи и на то, как их ноги касаются друг друга — но тут Гарри облизывает губы, и влажное движение его языка по мягкой дуге верхней губы заставляет Седрика сглотнуть в тщетной попытке избавиться от внезапной сухости в горле. Часть его надеется, что Гарри сейчас не посмотрит на него, потому что тогда он точно заметит румянец, поднимающийся по шее, и неловко рассмеется, запуская цепную реакцию полусформированного флирта, который всегда оставляет Седрика растерянным и слегка сбитым с толку. Другая его часть же надеется, что Гарри посмотрит, может, наклонится чуть ближе и позволит своему дыханию коснуться разгоряченной щеки Седрика. Они дружат уже четыре года, но Седрик все еще поражается тому, что заставляет его чувствовать Гарри. Это мелочи, которые каждый раз застают его врасплох: задумчивое покусывание кончика ручки, кривые улыбки после тренировки по плаванию, блеск в зеленых глазах, когда он предлагает зайти в паб перед вечерней лекцией. Из-за них сердце Седрика каждый раз спотыкается и делает глупый, сбивчивый кульбит. Гарри — медленно струящийся солнечный свет вдоль его позвоночника, свет, который оседает под кожей и заставляет его чувствовать себя цельным. Тихий ручеек, из тех, что текут ровно и спокойно и всегда успокаивают. Искра всегда была там, дремлющая и безобидная. Однажды она разгорится, и ее пламя сравнится по жару с солнцем, но пока Седрик доволен тем, что впитывает тепло от плеча Гарри и читает его записи, пока неровные строки почерка не расплываются в пятна синих чернил. — Земля вызывает Седрика, — Гарри толкает его локтем, выбивая из мыслей. — Ты вообще-то должен помогать. Седрик поднимает взгляд и придвигается еще чуть ближе, пока его нос не касается виска Гарри. — Да… да, я помогаю. Гарри уверен, что он сошел с ума. Впрочем, это было бы неудивительно, учитывая нагрузку. Университет — мало похож на легкую прогулку вечерком по парку, и балансирование между занятиями и тренировками почти не оставляет ему времени даже на то, чтобы перевести дух. Первые два года были безумными, и следующий не собирается щадить его, принеся в жизнь бесконечные эссе, чтения глыб материала и прочие дела, за которыми нужно следить… так что да, было бы неудивительно, если бы он начал видеть призраков, слышать голоса или придумал пару воображаемых друзей. Но это — сейчас — как ни крути, не в его голове. Малфой, Лестрейндж и их обычная компания напыщенных придурков стоят у корпуса F. Они окружены облаками сигаретного дыма, и воротники их пальто подняты в прохладном осеннем воздухе. Они говорят тихо, но смеются громко, а выражение лица Кэрроу намекает, что они передают друг другу не только табак. Сначала в них нет ничего необычного. Потом Гарри видит Тома. Это должен быть Том, заключает он. Он стоит рядом с Лестрейнджем, высокий и статный, и в позе его те грация и изящества, которые встречаются лишь у немногих. Лестрейндж шепчет ему что-то на ухо, и Том кивает, сжав губы в тонкую линию, словно услышал что-то неприятное. Кэрроу протягивает ему косяк, но он отказывается, отмахнувшись рукой. Когда его взгляд скользит к Гарри, у Гарри холодеет кровь. В красивых чертах мелькает искра узнавания, но она исчезает так же быстро, как появляется. Гарри хмурится, испытывая тошноту от собственных тягуче-сладких фантазий. Он продолжает идти, и каждый шаг глухо отзывается по булыжной мостовой, а дыхание становится резким, коротким. Он сворачивает за ближайшую арку, едва не спотыкаясь в спешке. Том на два года младше его, значит, технически это мог быть он. Сердце Гарри колотится о ребра, пока он пытается взять себя в руки. Он мог быть первокурсником… но уже две недели как начался осенний семестр, и кампус не такой уж большой. Гарри должен был уже увидеть его хотя бы раз… все же это единственное логичное объяснение. Но этот семестр уже требует от него слишком много, чтобы еще и разглядывать всех новичков, так что, должно быть, дело в этом: Гарри просто не замечал Тома, а Том просто не замечал Гарри. Где-то на задворках сознания тоненький голосок поет не-ве-ерно, не-ве-ерно, но Гарри отмахивается от него. Нет никаких доказательств, что Том знал, что Гарри будет здесь. Его мозг работает на пределе. Каковы шансы? И если это был Том, как он оказался с этими напыщенными придурками? Том Гарри — не-ве-ерно, не-ве-ерно — не имеет ничего общего с этими людьми. Он держится особняком и не стремится куда-то пробиться. Его не интересуют ни их деньги, ни их выпивка или травка, его интересуют только книги и учеба и… Гарри. Вот только когда Гарри оборачивается, чтобы еще раз взглянуть, Том разговаривает с Малфоем так, словно они прекрасно знают друг друга. Он наклоняется к нему, внимательно слушает, что тот говорит, и отвечает чем-то, от чего Малфой одобрительно хмыкает. Он проводит взглядом по Тому вверх и вниз совершенно неподобающим образом. Хуже того, Том, кажется, наслаждается этим. Гарри смотрит глазами сухими и широко раскрытыми, не в силах отвести взгляд. Его ноги будто приросли к земле, сердце застряло в горле. Что-то уродливое распускается в его груди. Не в силах сдержаться, он выходит из-за арки. — Том? — он делает шаг к нему. Имя странно ложится на язык, мучительно знакомое и в то же время чужое; забытая старая песня. Том склоняет голову набок. Карие глаза впиваются в Гарри, но их темнота скрывает любые эмоции. Они не должны быть настолько завораживающими. — Ты знаешь Поттера? — Лестрейндж раздражен. Пепел с конца косяка сдувает порыв ветра, не дав ему упасть на землю. Уголок губ Тома дергается, словно он едва сдерживает улыбку. Он изменился. Повзрослел. Почти догнал Гарри по росту, но его черты стали острее, скулы — более выраженными… он такой же бледный и красивый, как всегда, и мягкий завиток волос, вечно падающий на лоб, остался прежним. Его глаза все те же. Гарри уже сосчитать не может ночей, которые он провел, глядя в них, тогда, когда все еще имело смысл. Том оглядывает его с ног до головы, замечает поношенное худи и свободные джинсы. Гарри краснеет, вопреки себе; кровь разогревается, словно кто-то щелкнул переключателем внутри. — Вроде того, — наконец говорит Том. Его голос тоже тот же. Он звучит как шелк и льется как мед. Больно, как же, блядь, больно. Он больше ничего не объясняет. Через мгновение он уже уходит вместе с остальными, но оборачивается через плечо и еще раз смотрит на Гарри с улыбкой. Есть нечто крайне тревожное в Томе Риддле. Седрик не может понять, что именно. Быть может, дело в его движениях — длинные конечности и жуткая плавность в каждом жесте, может, в пристальном взгляде — он следит за всеми ними, то ли в самой его речи — акцент не соответствует его манерам. Может быть, дело в том, как он наслаждается самим присутствием Гарри с почти религиозным фанатизмом. Может быть, в том, как его взгляд скользит по телу Гарри, как будто он уже видел и кожу, и плоть под ней. — Ты его знаешь? — наконец спрашивает он после пары бокалов вина. И добавляет, не сдержавшись: — Тебя это вообще устраивает? Они сидят в комнате, потому что Седрик отказался идти в паб. Воздух липкий, пол — минное поле из учебников и наполовину влажных плавок. Надо бы открыть окно, отмечает Седрик про себя, но его тело слишком тяжелое, чтобы двигаться. Гарри прикусывает нижнюю губу и пожимает плечами. — Да. Вот и все, что он говорит. Седрик не знает, как надавить. У него сжимается желудок, но он не может выделить из смутного сгустка тревоги нечто конкретное. Самое худшее — Гарри… Гарри, похоже, вообще этим не обеспокоен. Том появляется в кампусе, как вспышка молнии, и исчезает так же быстро, часто заставляя Седрика сомневаться, был ли он вообще там или Седрик просто сходит с ума. Но это не может быть совпадением. Ни за что на свете, потому что это повторяется снова и снова, и кажется, будто Гарри и Том играют в какую-то извращенную версию догонялок. Сначала это похоже на плохой фильм, застрявший на повторе: утром у бассейна, днем в столовой, вечером у корпуса C. Том всегда там, как призрак, с точностью швейцарских часов, а Гарри блаженно не замечает, что за ними следят. Потому что это, без сомнений, слежка. — Он ничего не делает, — защищается Гарри. — Он делает более чем достаточно! Меня от него мурашки, и с юридической точки зрения даже простое преследование… — С каких пор ты учишься на адвоката? — Просто поговори с ним, ради бога, — ворчит Седрик. — Скажи ему ОТВАЛИТЬ! Гарри косится на него. Том останавливается у края фонтана; его отражение искажено водой. Он делает вид, что не услышал, но Седрик знает — услышал. Вот и отлично. Ему хочется его задушить. Через пару дней это превращается в лихорадочный сон наяву. В читальном зале библиотеки Том сидит на ряд позади них, сгорбившись над толстой книгой, но его острый взгляд направлен на затылок Гарри. В кофейне он молча пьет фильтр-кофе за угловым столиком, опустив голову и скрестив ноги, и иногда поднимает взгляд, когда думает, что Седрик не смотрит. Седрик всегда смотрит. По дороге в общежитие после тренировки по плаванию он небрежно проходит мимо них и бросает на Гарри странный блестящий взгляд. Гарри встречается с ним глазами, но ничего не говорит. Когда Седрик упоминает это, Гарри говорит, что не понимает о чем речь. Седрик вдруг оказывается посторонним, третьим лишним, воровато заглядывающим в странную связь, которую он не может осмыслить. Он чувствует, как исчезает. Его будто не существует; он задается вопросом, существовал ли он вообще. Два дня, которые он заставляет себя выждать перед тем, как снова поднять тему, кажутся невыносимо длинными. Он готовится, будто осторожно ступая по яичной скорлупе. Гарри обычно сразу же закрывается, когда на него давят, и Седрик чувствует себя ужасно из-за этого, но напряжение, висящее в комнате слишком велико, чтобы его игнорировать. Он выбирает завтрак, надеясь, что это нейтральная территория. — Тебе еще не надоело, что он таскается за нами? Потому что мне — да. Тост замирает на полпути между тарелкой и ртом Гарри. — В смысле? — Он… тебя не беспокоит? — Он тебя беспокоит? — Конечно, беспокоит! Почему ты притворяешься слепым? У этого парня явно к тебе интерес, а ты позволяешь ему так за собой увиваться? Хоть немного самосохранения прояви, дружище! Гарри смотрит на него и смеется, но смех его горький и резкий. — Да хватит тебе, Сед. Седрик его ненавидит. Ненавидит за то, что он ведет себя так. За то, что он постоянно улыбается и дразнится. За то, что не понимает, что делает с Седриком, и больше всего — за то, что Седрик влюбился в него так чертовски сильно, что это практически больно. — Нет, — возражает он, — ничего мне не хватит, Гарри. Я хочу знать. Что у тебя с ним? Гарри снимает с тоста чеддер и засовывает его в рот, жует слишком долго. — Это тот старый друг, о котором я тебе однажды рассказывал. Глаза Седрика расширяются. — Из Литтл-Хэнглтона? — Да. — Ты никогда не говорил его имя. — Его зовут Том. — Я так и понял, — фыркает Седрик. Он колеблется, стоит ли давить дальше. Ревность — это глупо, напоминает он себе, а мелочность — непривлекательна. Они друзья, и хотя то, что они не являются чем-то большим, ранит так остро, что сейчас Гарри трудно доверять, Седрик все равно доверяет. Он доверяет Гарри. Гарри никогда не давал ему повода для сомнений. — Я могу поговорить с ним. Если он не поймет, я пойду в полицию и… Гарри напрягается на этом слове. — Ладно, я поговорю с ним сам. Не нужно сходить с ума, все нормально. Это не нормально. Седрик намазывает тост джемом. — Да. Конечно. Гарри снимает очки и протирает их краем футболки, опустив взгляд. Седрик закрывает тему. Он жует завтрак, хотя тот на вкус как картон. Четыре года радиомолчания, и вот это. Словно сдирать корку с раны, уходящей в самую кость. Гарри не знает, должен ли он радоваться тому, что ему дали пространство, или злиться, что его игнорируют. Теплая ностальгия и обида смешиваются в сладкий яд. Тот самый, что шипит на дне желудка и обманывает, заставляя чувствовать тепло, чтобы ты не понял, что на самом деле замерзаешь насмерть. Это бред. Так продолжаться не может, решает он после семнадцати дней, когда Том ведет себя как призрак. Он делает Седрика параноидальным и раздражительным, и Гарри это не устраивает. Если Том хочет поговорить (а он, черт возьми, должен), Гарри позволит ему. Если не хочет — Гарри его заставит, потому что это подвешенное состояние между ними — просто полнейший пиздец. Такой же пиздец, как то, как его пульс взлетает, когда Том поворачивает голову вбок, позволяя той самой кудрявой прядке упасть ему на глаз. Он смотрит на Гарри, заправляя ее обратно за ухо, и по позвоночнику Гарри пробегает дрожь, прежде чем его накрывает тошнота. Он выбирает вечер пятницы. Они в библиотеке, и уже поздно. Несколько чересчур усердных студентов задерживаются после полудня, но даже они уходят в паб, когда солнце начинает садиться. К тому времени, как Седрик начинает зевать, остаются только они втроем. Гарри и Седрик сидят у окна, а Том сидит в трех рядах от них, даже не больше не стараясь притворяться, будто читает. Седрик демонстративно игнорирует многозначительные взгляды Гарри. — Иди, Сед. Я приду в комнату через полчаса, и потом мы все еще успеем спуститься к озеру, если хочешь. — Не, уже поздно для этого. Тренировка завтра утром, помнишь? Гарри кивает, но смотрит на Тома. — Да, конечно. Тогда без озера. Я ненадолго. — Скажи ему уже отъебаться, — ворчит Седрик. Он подавляет очередной зевок, от которого зевает и Гарри, затем хватает сумку и уходит с обещанием достать вина. Когда эхо закрывшейся двери стихает, Гарри встает и направляется к столу Тома с большей уверенностью, чем у него есть на самом деле. — Какого хера ты творишь? — Гарри, — Том отодвигает стул и встает. В его глазах впервые нет насмешливого блеска, на губах нет ухмылки — только серьезная тяжесть, будто все его карты уже выложены на стол, курок спущен, победа Гарри — дело решенное, — вот только Гарри не знает, хочет ли он побеждать. Что вообще значит победа, когда обе дороги, и та, что выложена терном, и та, что устлана шелком, ведут в ад? — Ты не можешь просто продолжать таскаться за мной и не говорить ни слова. Минимум, что ты можешь сделать — это, блядь, поговорить со мной. — Я не нахожу изъянов в своем методе, — Том делает шаг ближе, так что они оказываются лицом к лицу. Гарри перерос его на несколько дюймов, но желание сжаться в комок и отступить все равно вспыхивает внутри. — Но раз ты, похоже, не можешь удержаться от разговора со мной, полагаю, я могу немного тебе уступить. Привлекательный — бесцветное слово. Он чертовски красив; он — произведение искусства, высеченное из белой плоти. От него пахнет мылом, чайными листьями и стылым осенним ветром, и этот запах запускает лавину воспоминаний. Гарри мысленно бьет себя по лицу за то, что помнит вкус его языка. Он прижимает его к ближайшему книжному стеллажу, к Биверу, Чомски и Форсайту. Том сминается, как бумага, под натренированным телом Гарри; они прижаты друг к другу так тесно, что слышат, как их сердца отдаются эхом о корешки книг. — Это все, на что ты способен? — стонет Том, качнув бедрами, наполовину насмешливо, наполовину серьезно. — Хочешь подраться? Гарри живет по множеству строгих правил, которые сам себе установил. Он нарушает каждое из них, когда целует Тома. Том хватает его за лицо и притягивает ближе, и тонкий скользкий язык встречает приоткрытые губы. Хватка крепкая, но кожа мягкая, и Том на вкус как грех и сахар, смертельный и божественный. Гарри рассыпается на куски и собирается заново. — Драка не входит в мои планы, — выдыхает Том ему в рот, пока его рука скользит под рубашку Гарри, обхватывая тазовую кость. Это безумие; ноги скользят, пальцы сжимаются, носы сталкиваются, пока они пытаются перевести дыхание. Поцелуй, рожденный из боли и еще одного чувства, которое Гарри не осмеливается признать, превращается в чистое отчаяние. Такое ощущение, будто он не видел дневного света годами, и теперь, когда видит, он не уверен, сможет ли выдержать это жжение. Поэтому он целует Тома глубже, сильнее, кусает его губу и прижимает их пахами друг к другу, отказываясь думать. В конце концов, отрицать он умеет отлично. — Ты с ним трахаешься? — Том отталкивает его, только чтобы снова притянуть. — Ты трахаешь своего жалкого маленького дружка, Гарри? — Я его ни разу не трогал, — выдавливает Гарри сквозь зубы; его мысли гудят и распадаются. — Но ты это прекрасно знаешь, не так ли? — Я вижу, как он на тебя смотрит. — Том переворачивает их, и теперь очередь Гарри ударяться о стеллаж. — И, думаю, тебе это чертовски льстит. — Ты не имеешь права говорить мне, что я чувствую и с кем я трахаюсь. Я могу перетрахать весь кампус, если захочу. Том целует уголок его рта с болезненной нежностью, прежде чем отстраниться. — И все же, — он усмехается. Он обхватывает рукой горло Гарри и целует его, лишая воздуха и чувств, пока библиотека не начинает расплываться, а перед глазами не принимаются мельтешить звезды. Гарри отталкивает его. Если бы библиотекарь вошла, она, вероятно, подумала бы, что они дерутся, а не целуются. Поцелуи выходят грязными и беспорядочными, зубы сталкиваются, слюна бежит по подбородкам; стеллаж дрожит, и незакрепленные бумаги слетают со стола на пол, как маленькие белые птицы. Пальцы Тома возятся с молнией Гарри. Он кусает его за шею, прокусывает кожу и всасывается в уже начавшее наливаться красным пятно. Гарри шипит от боли и стягивает джинсы, тяжело дыша, будто только что пробежал марафон. Он испускает тихий жалкий стон; его мышцы слабы, а член пульсирует, и он отказывается встречаться взглядом с темными глазами, когда толкает голову Тома вниз. Том облизывает губы, опускаясь на колени, и берет его в рот, дюйм за медленным дюймом, в восхитительном, мучительном скольжении, пока член Гарри не касается задней стенки его горла. Он глубоко вдыхает, уткнувшись носом в темный участок волос, и глухо мычит вокруг него. Затем начинает сосать с мастерством, которое заставило бы покраснеть самых опытных шлюх; лижет головку и проглатывает каждую пульсацию, позволяя слюне стекать по подбородку на деревянный пол. Гарри держит глаза закрытыми, не в силах смотреть, боясь увидеть насмешку или, хуже того, преданность на лице Тома. Он запускает пальцы в мягкие волосы и покачивает бедрами. Вперед и назад, ровно и беспощадно, он трахает рот Тома с оглушительно пустой головой, наслаждаясь влажной небрежностью и приглушенными стонами, пока его кровь гудит от подавляемого ежесекундно рвотного рефлекса, каждый — маленькая смерть, за которой следует великое возрождение. Смешно, как мало нужно. — Не кончай еще, — Том отстраняется ровно настолько, чтобы хрипло зарычать, когда хватка Гарри в его волосах усиливается. Он упирается обеими руками в бедро Гарри и снова берет его в рот. Он качает головой вверх-вниз, и, когда он смотрит вверх сквозь ресницы, глаза его стеклянные и полуприкрытые. Это должно быть ощущается подобно раю, это и есть рай, но почему тогда в груди Гарри нарастает боль, когда он наконец встречается с ним взглядом? — Ох, блядь… — Гарри толкается бедрами, за что получает сердитый взгляд и шлепок по бедру. Его удерживают, сдерживают, звучит хлестко четкий приказ перестать двигаться, но он слишком далеко зашел, чтобы думать о чем-то, кроме порочного языка, скользящего по нижней стороне его члена, и всасывания, которое будто вытягивает из него душу. — Блядь, Том, я не могу… — он захлебывается словами, когда мир гаснет, ослепительно белый за его глазами. Когда он кончает, это жестоко. Его разрывает на части. Он бы иссох, растворился, упал тенью на землю, но ему некуда отсюда деваться. Он пытается оттолкнуть Тома, но тот хватает его за запястья и не останавливается, лижет и глотает с плотно сомкнутыми губами, не позволяя пролиться ни капле. Слезы цепляются за ресницы Гарри, когда его наконец отпускают. Он шмыгает носом, подтягивает джинсы и позволяет Тому подняться и поцеловать его — медленно, нежно, словно пытаясь смягчить жестокую правду. — Ты скучал по мне? — Том приподнимает подбородок Гарри, заставляя его встретиться взглядом. Гарри отчаянно тянется за воздухом, словно только что опустился на дно. Он хватает ртом воздух, который отчего-то никак не желает удерживаться в легких. — Каждый день. Вода в бассейне едва теплая. Седрик хотел бы, чтобы она была такой же холодной, как обычно. Ему нужен шок, укус холода. Это бы заземлило его и сделало все реальным. Его конечности как мертвый груз, но он отталкивается от стенки, чтобы в очередной раз повторить упражнение. Гарри ведет почти на целую ширину дорожки. Он едва поднимается за воздухом, словно медитирует или что-то в этом роде. Седрик следует его ритму по чистой привычке. Это мышечная память; их тайминг, их форма, абсолютно все у них совпадает. Пока не перестает. Легкие и мышцы Седрика горят. Он поднимается за воздухом только тогда, когда видит, что Гарри делает то же самое на другом конце, и это начинает ощущаться как какое-то подсознательное самоистязание. Что-то не так. Вселенная перекошена, и чем скорее они во всем разберутся, тем скорее смогут вернуться к норме. Может быть, даже к чему-то лучшему — Седрик цепляется за свой безнадежный оптимизм. Гарри вылезает из бассейна, и мокрые волосы липнут к виску, когда он разминает шею, наклоняя ее из стороны в сторону. На его плече красуется фиолетовый синяк, почти похожий на засос. Седрик старается не пялиться и не осуждать. Бог свидетель, он бы хотел быть тем, кто пробует эту золотистую кожу на вкус... но он отмахивается. Наверное, ударился о стенку бассейна. Гарри бы не стал делать ничего подобного с Томом Риддлом. — Подожди! — Седрик поднимает очки на лоб и кладет локоть на край бассейна. Он прочищает горло, понимая, что на них смотрят. — У нас все нормально? Гарри останавливается в движении, уже с полотенцем на плече. Он колеблется долгие несколько ударов сердца, но затем делает шаг назад и тянется вниз, чтобы сжать руку Седрика. Его смягчившийся взгляд немного ослабляет узел в животе Седрика — достаточно, чтобы терпеливо подождать, пока Гарри не найдет слова. — Да, конечно. Все нормально. Увидимся позже? — Чтобы ты продолжил со мной не разговаривать? Гарри вздыхает. — Я с тобой разговариваю. — Ты понимаешь, о чем я. Это мелочно, и Седрик презирает себя за это, но даже у него есть предел. — Пойдем сегодня в паб, — предлагает он. — Выпьем пару напитков. Мы давно никуда не выходили. — Не знаю, я обещал Тому пойти в библиотеку и готовиться к промежуточным экзаменам, и… — Да блядь, серьезно. Ты можешь провести один вечер вдали от Тома, разве нет? Ты провел сотни без него, и еще один тебя не убьет. Он знает, что не должен так себя вести, но это лучшее, на что он способен. Ему хочется ударить Гарри или, может быть, расплакаться. Наверное, закричать и швырнуть что-нибудь в стену, и посмотреть, как это разбивается на маленькие кусочки, которые уже никогда не склеить. Он, конечно, этого не делает. Бросаться вещами — развлечение в духе мелодраматичных придурков, а Седрик не придурок. Но желание все равно есть. Гарри сжимает переносицу. Он смотрит на него, но без очков взгляд расфокусирован. — Ладно. Увидимся позже. Седрик кивает, на данный момент довольный. Начало положено. Когда он направляется на первую пару дня, то видит Тома, стоящего у здания и ждущего Гарри. Седрик нерешительно протягивает оливковую ветвь, махнув рукой. Взгляд Тома стоит тысячи слов, и ни одно из них не предназначено для приличного общества. Седрик решает не ждать Гарри. Он заходит в здание, не оглядываясь, и настраивается на еще один день. Теперь они друзья, Гарри и Том, и это нормально. Седрик не может их за это винить. Гарри заслуживает больше друзей. Седрик понимает, даже если это все немного странно и неловко, и он не знает, сможет ли когда-нибудь к этому привыкнуть. Он просто слишком привык быть единственным другом Гарри. Гарри принадлежал ему с того дня, как Поттеры переехали в Годрикову Впадину, и он привык к этому теплу. Гарри никогда не говорит о прошлом. Он говорит, что его жизнь началась в тот день, когда они переехали, и то, что он здесь нашел — поистине нечто особенное. Что он счастлив, и этого достаточно. Седрик ему верит и прощает скрытность, отчасти потому, что сам не любит лезть в душу, а отчасти потому, что каждый раз, когда Гарри спрашивают о Литтл-Хэнглтоне, он проводит пальцами по длинному белому шраму на внутренней стороне руки и замыкается на дни — становится тихим, почти не ест и иногда даже пропускает бассейн. Это пугает. Седрик усвоил это на горьком опыте, но по крайней мере до этого он успел узнать о доме на холме. Он знает, что бабушка и дедушка Тома умерли из-за утечки газа. Он знает, что Том провел несколько недель у Поттеров после трагедии. Он знает, что Том стал и оставался первым и единственным другом Гарри, пока Поттеры не решили оставить Литтл-Хэнглтон позади. Друзья детства могут быть проклятием, завернутым в подарочную упаковку — Седрик это знает. У него тоже были такие дружбы, одни угасли, другие стали горькими. Но все они остаются с тобой навсегда, вечно маячат на грани сознания, даже те (особенно те), о которых ты стараешься не думать, но время обрастает вокруг них, ты сам обрастаешь вокруг них, и ожог, который они оставили на твоей коже, со временем тускнеет. Ему было жаль Тома, когда он впервые услышал эту историю. Это грустная история и, что важнее, старая. Гарри с тех пор с Томом не разговаривал. Он всегда настаивает, что не скучает по нему, не хочет с ним говорить и дает понять, что ему все равно. — Есть только настоящее, — сказал он однажды, положив голову на плечо Седрика, — и нынче счастливое время. Возможно, это было правдой. Том ворвался обратно в жизнь Гарри с силой урагана, подняв пыль и обломки и сорвав крышу с их укромного мирного существования. Гарри меняется. Седрик чувствует это в пустоте его слов, в неуверенности его улыбок, в напряжении его мышц. То немногое, что Седрик знает о Томе, многое объясняет. Он постоянно напоминает себе, что не может ненавидеть Тома просто за то, что тот держится за то, что ему дорого. Точно так же, как Седрика нельзя винить за попытки удержать то, что он любит больше всего на свете.