friend of the devil (a friend of mine)/друг дьявола (друг мой)

Угарный газ — коварная тварь. Он просачивается незаметно и бесшумно, и ему нужно всего пара минут, чтобы задушить тебя. — Настоящая трагедия, — ровно произносит ведущая вечерних новостей, но Лили бьет это глубоко — ее от душераздирающей несправедливости и горя от незнания истинного масштаба причиненного ущерба почти оглушает. О том, как бедный мальчик, у которого только что отняли бабушку и дедушку, справляется с этой внезапной переменой, она может только догадываться. Они ведь жили в одном доме, и Лили знает, что именно они вырастили ребенка, которого вечно бросает отец, объездивший весь континент. Стокгольм, Варшава, Санкт-Петербург — он выбирает что угодно, лишь бы не сидеть в доме в сонном пригороде-сестре Грейт-Хэнглтона. Теперь всему этому придет конец. Можно назвать это милостью Господней: Том не пострадал, по крайней мере внешне. Почему он не спал — никто не понимает. Кто позволяет ребенку бродить по поместью ночью и даже не запирает дверей? Его нашли замерзшим и перепуганным в саду: он сидел, крепко обхватив руками колени. Должно быть, он испугался до смерти, один… но дети — любопытные маленькие создания, полные энергии и тяги к приключениям, а мистеру и миссис Риддл уже далеко за восемьдесят. Наверное, они просто рано задремали. Бывает. Как будто Гарри сам не смог бы выскользнуть тайком на пару авантюр, задайся он такой целью, думает Лили с легкой улыбкой. — Конечно, Томас, — Лили сжимает плечо скорбящего мужчины одной рукой и вытирает слезу другой. — Нас это совсем не затруднит, Том может пожить у нас столько, сколько понадобится. — Спасибо, — вздыхает Томас. Он измотан, его рубашка ужасно измята, а глаза — красные. Он только что совершил перелет через несколько часовых поясов, и, вероятно, немного пьян; он прилетел домой с одной из своих долгих командировок, как только до него дошла новость. Лили не может представить, чувство вины какой страшной силы он испытывает. — Я возьму себя в руки, но пока я боюсь, что мне… нужно поговорить с адвокатами, переназначить рейсы, организовать похороны, и… я не могу делать это с ребенком на руках, ему не следует… я должен был быть там… вся эта проклятая разъездная работа и корпоративная кабала… теперь дьявол смеется надо мной, точно смеется… — он замолкает. Лили понимающе кивает. — Это совсем не сложно, Гарри будет в восторге от друга! Тому здесь будет хорошо, пока ты все не уладишь и не встанешь снова на ноги. Нет ничего постыдного в том, чтобы опереться на чужое плечо в такие тяжелые времена, Томас. Проживи свое горе и позволь себе чувствовать боль, только не дай ему поглотить тебя. — Ты благословение, Лили, — голос Томаса срывается. Она снова кивает и не осуждает. Том прекрасный, живой мальчик; возможно, чуточку слишком взрослый и серьезный для своих лет. Отрадно видеть, как Гарри выманивает этого крошку из скорлупы и завлекает в ребяческие шалости. Не проходит и двух недель, как Том становится его тенью и бегает вместе с ним, играет в салочки и строит крепости, и Джеймс только качает головой, когда они превращают его любимую кладовку с инструментами в настоящий кавардак. Его горе не отражается на лице, но реальность, вероятно, еще просто не обрушилась на него в полной мере. Лили крепко обнимает его, когда чувствует его меланхолию, и он бессильно повисает в ее руках с вялыми конечностями, податливый и хрупкий, как маленькая птичка. Он и выглядит так же: легкокостное телосложение и широко распахнутые глаза. Лили поражена тем, как Том влияет на ее сына. Он поощряет Гарри есть овощи, рассуждает о микро- и макронутриентах (откуда он только этого всего понабрался, она даже предположить не может), и убеждает его помогать в саду (от них больше хлопот, чем помощи, но Джеймс цепляет благодарную улыбку и говорит спасибо им за их тяжелый труд). Он приносит свои книги, чтобы читать их вместе, и Гарри, который раньше никогда не проявлял интереса к книгам, вечерами сворачивается с ним на диване; их маленькие ноги торчат и болтаются над ковром, а их густые, лохматые головы так близко, что они похожи на сиамских близнецов. Проходят недели, и визиты Томаса укорачиваются с долгих обедов до быстрых чаепитий. Похороны тяжело проходят для всех них; Том берет Гарри под руку, когда гробы опускают, и его лицо становится бледнее, чем когда-либо. Он смотрит на яму в земле, и пусть его прекрасное, ангельское лицо совершенно бесстрастно, рот его превращается в тонкую линию. Это немного жутковато, но горе творит странные вещи даже с самыми стойкими взрослыми, не говоря уже о ребенке. Томас разбит. Ситуация немного неловкая, но Лили не торопится подталкивать его к решениям, а он тоже не поднимает эту тему. Том расцветает, а Гарри счастливее, чем когда-либо. Летние дожди уже давно сменились осенними ветрами, когда Томас заявил, что считает себя готовым забрать сына домой. — Я не хочу уходить, — говорит Том холодно. Он стоит, как маленький призрак, рядом с загорелой, живой фигуркой Гарри, и смотрит на отца с упрямым блеском в глазах. — И я не хочу, чтобы он уходил! — ноет Гарри. — Почему он не может остаться? — В понедельник начинается школа, вы увидите друг друга там, — рассудительно говорит Лили. — И Том всегда может приезжать к нам с ночевкой. Правда, Джейми? — Абсолютно. В любое время, приятель. — А Гарри может приезжать к нам? — Не вижу причин, почему нет, — улыбается Томас Лилии и Джеймсу. — Я планирую бывать дома чаще, и немного детского смеха пойдет мне на пользу, полагаю. Мальчики крепко обнимаются, обхватывая друг друга руками и прижимаясь щеками. Лили больно их разлучать, но она делает глубокий вдох и собирает всю свою храбрость, чтобы жизнерадостно помахать рукой на прощание, проглатывая рыдание. — Это лимонный пирог? Том кивает с усмешкой и закрывает дверь так тихо, как только может. — Нашел в кладовке. Уже за одиннадцать, и если их поймают, им, без сомнения, снова достанется. Но заставлять Тома спать в гостевой комнате, когда он приезжает в гости, — такая глупость (даже если это была его комната долгие месяцы в прошлом году), а в Хэтчетфилде осталось еще пять глав. Гарри никогда бы не подумал, что книги могут быть такими захватывающими, но потом Том начал притаскивать ему всякие страшные истории и детективы об убийствах, и теперь он просто не может насытиться ими. — Осторожно, он рассыпчатый, — шепчет Том, когда Гарри заталкивает в рот большой кусок. Том, однако, ломает пирожное пополам и съедает свою половину так аккуратно, что Гарри хочется размазать другую половину у него по лицу. Затем он кладет книгу на кровать и забирается под одеяло, которое приподнято для него в безмолвном приглашении. Они сидят рядом, спинами к стене, то и дело сталкиваясь коленями, когда приглушенно смеются над забавными моментами и спорят об убийце. — Это Донна. Точно Донна! — Чушь собачья, Гарри. Если она окажется убийцей, это будет ужасающе ленивый сюжетный поворот. Нет, это кто-то, кого ты не подозреваешь, кто-то, кто, по твоему мнению, не способен на убийство. Подумай. Кто еще выиграл бы от смерти Ричи? Гарри мычит и переворачивает страницу липкими пальцами. Том прижимается ближе и кладет голову Гарри на плечо. Его кожа пахнет их мылом — свежо и сладко. Это приятное чувство. Страницы переворачиваются и переворачиваются, и оказывается, что это была вовсе не Донна (конечно, не она), но Том не насмехается над ним за то, что он купился. Гарри рассеянно тянется за следующим лимонным пирожным в пластиковой коробке — и оно уже засунуто в рот к тому времени, как он замечает, что взял последнее. Рука Тома замирает в воздухе и затем падает обратно на кровать. Сладкий пирог становится горьким во рту у Гарри. Это, должно быть, написано и у него на лице. — Ничего страшного, — говорит Том со сладкой серьезностью, — я все равно хотел, чтобы оно досталось тебе. — Нмф… — пытается возразить Гарри, но у него слишком полон рот пирога, чтобы нормально сформулировать слова. Поэтому он делает единственное логичное, что приходит ему в голову: он достает наполовину пережеванный пирог изо рта, стараясь не раздавить его еще сильнее, и протягивает эту липкое месиво Тому, чьи брови взлетают вверх при этом жесте. — Какого хрена, Гарри? Ты что, думаешь, я это съем? — он тычет в это пальцем, как в какого-то инопланетного монстра. — Это верх нецивилизованности. Гарри пожимает плечами. — Да ладно, мы же всем делимся. Ты семья. — Семья? — Очевидно! — Гарри закатывает глаза и толкает Тома плечом, о чем тут же жалеет, потому что чуть не сбрасывает его с кровати. Гарри сильно вырос за этот год, и Том, похоже, не собирается догонять его в ближайшее время. По сравнению с ним Том выглядит настоящей тоненькой веточкой, и Гарри быстро хватает его за запястье, чтобы удержать. — Мои слюни — твои слюни. Братаны. Том смотрит на него со странным выражением лица. — Я тебе не брат. — Да, ты брат, придурок. Братец из другой ракушки. — Мне это не нравится. Я не хочу быть твоим братом, — хмурится Том. — Почему нет? — Потому что не хочу! — Какая разница. Тогда будешь лучшим другом. Мы же лучшие друзья? — Пирожный шарик уже стал холодным и влажным в руке Гарри. — Просто возьми уже! — Ладно, — лицо Тома внезапно озаряется улыбкой, будто занавес поднялся. Он наконец берет пирожное и съедает его без дальнейших колебаний. — Лучшие друзья. Вскоре они ложатся и медленно проваливаются в сон. Гарри вдыхает приятный аромат шампуня Тома. Внутри у него все тепло и пузырится; возможно, поэтому им и не разрешают есть сладкое поздно ночью. — Какого хера он делает в нашей комнате? Седрик знает, что он иррационален. Не то чтобы Гарри не может приводить людей в их комнату… но он никогда этого не делал, а тут все по-другому. Это Том. Он — полная противоположность всему тому, чем Гарри когда-либо был и за что ратовал. Он останавливается, чтобы сделать несколько глубоких вдохов, и надеется, что тускло тлеющие паника и вина в его желудке исчезнут, но все напрасно. Том сидит на кровати Гарри, скрестив лодыжки, и бесстыдно притворяется, что принадлежит этому месту. Он слишком близко к Гарри, и им на удивление комфортно друг с другом. От этого Седрик хочет оторвать ему руки лишь больше. Он не может осознать этого. Мир потихоньку искривляется, принимая какую-то странную форму, солнце теряет свое тепло, а течения с каждым днем становятся все яростнее и бороться с ним невозможно. Его кости стынут, он быстро идет ко дну, изо всех сил пытаясь дышать. Гарри смотрит на него, потом на Тома — растерянно и неуверенно, не зная, что делать. Седрик смотрит на него с ожиданием, в то время как Том больше сосредоточен на рамке с фотографией, стоящей на столе Гарри, — воспоминании о лучшем дне: Гарри обнимает Седрика за плечо и целует в щеку, у обоих на шее блестят золотые медали, и улыбка Седрика такая широкая, что видны ямочки на щеках. Сейчас это кажется чуждым. Надежда загорается внутри, как пламя свечи во тьме, когда зеленые глаза встречаются с его собственными. Время растягивается между ними, как резинка, ожидая малейшей поблажки, чтобы, щелкнув, вернуться на место. — Мы можем уйти, — тихо предлагает Гарри. Это неправильное «мы». Все неправильно, все. Седрик и Гарри — это «мы». Они были «мы» с первой недели старшей школы. Они прошли через все взлеты и падения вместе… делились всем, кроме тепла своих тел. Этому еще только предстоит случиться. Седрик не знает, что сделать со своим сердцем, чтобы оно перестало кровоточить, но он не позволит Тому забрать это. Забрать его. Отчаяние проталкивает свою уродливую голову сквозь трещины, растворяя здравый смысл. — Не надо. Оставайтесь, — говорит он непринужденно. Он подходит к кровати Гарри и садится между ними, убедившись, что его бедро касается бедра Гарри. — Я думал, мы собирались посмотреть тот фильм, о котором говорили… можем посмотреть его все вместе, если хочешь. Закажем пиццу побольше. Твои друзья — мои друзья. Он игнорирует зарождающийся ужас в груди, когда Том одаривает его улыбкой Чеширского кота, а переводит глаза на Гарри, который выглядит так, будто не знает, куда повернуться. Он закусывает нижнюю губу, покрасневшую и припухшую, и Седрику приходится призвать всю свою силу воли, чтобы отвести взгляд. — Я не знал, что у вас были планы. Упаси меня боже отнимать Гарри у тебя, Диггори, — мурлычет Том. — Просто нам есть о чем поболтать, как ты понимаешь. У Седрика ломит зубы от невероятных усилий, которые он прикладывает, чтобы улыбнуться в ответ. — Уверен, что есть. Не волнуйся, Том, мы с Гарри проводим друг с другом более чем достаточно времени. Мы очень близки. Лучшие друзья и все такое. — Да что ты. — Лицо Тома полно невыносимого самодовольства. Он тянется через колени Седрика, чтобы коснуться руки Гарри. — Увидимся позже, дорогой. Приятного просмотра. Когда он уходит, воздух вокруг них становится плотнее. Седрик заказывает их любимую пиццу и возится с DVD-плеером, выдергивает шнур, чтобы вставить его обратно — все, лишь бы не смотреть на Гарри. Он достает чистый диск, чтобы протереть его снова, и пытается не думать о том, чем эти двое занимались до его прихода. — Прости, Сед. Теплые, сильные руки обнимают его. Это так правильно, что Седрик почти всхлипывает от облегчения. — Тебе не за что извиняться. — Я… хотел бы объяснить. Ненавижу, когда мы ссоримся. — Мы не ссоримся, — бормочет Седрик. Красное пятно на плече Гарри дразнит его, но он зарывается носом в шею Гарри, чтобы не видеть его. — Я просто скучаю по тебе. Девушка-курьер приезжает как раз вовремя, чтобы предотвратить дальнейшие слова. Седрик дает ей слишком щедрые чаевые. Они устраиваются на кровати Гарри. Запах пепперони перебивает тот аромат, что оставил Том, но тот, прежний запах, все равно застревает в глубине горла Седрика, как старый кашель. — Я люблю тебя, друг, ладно? Ничто этого не изменит. Это неправильное «я люблю тебя», но Седрик только покрепче обнимает Гарри. Губами он прижимается к его виску и задерживается там достаточно долго, чтобы начало щипать в глазах. — Я знаю. Так мне включать? Они начинают фильм. Седрик жует жирную пиццу, в то время как его сердце пожирает его заживо. Его нога перекинута через ногу Гарри — такое им не в новинку, они часто сидят так, но сейчас это ощущается по-новому и нежно, как незаживший порез. — Я тоже тебя люблю, — тихо добавляет он, когда музыка вступительных титров усиливается, позволяя своим словам утонуть в ней. Друзья не жмутся друг к другу так, как они. Они не целуют друг друга в щеку и висок, и уж точно не засыпают так близко друг к другу. Верно? Лежа в постели Гарри в одежде, в которой проходил весь день, с широко открытыми глазами среди ночи, Седрик остро осознает, что если он хочет заполучить Гарри для себя, ему нужно действовать, пока он безнадежно не отстал. Пока Том не поглотил Гарри — разум, душу и все драгоценные косточки. Ему нужно бросить кости и сказать ему, что он на самом деле чувствует. Гарри наблюдает, как Том молча залезает в ванну. Он забавно выглядит, сидя с прямой спиной, согнутыми ногами и коленями, торчащими из воды, как два белых холмика, но он всегда так делает поначалу. Когда он устраивается и расслабляется в горячей воде, его выражение лица полностью меняется: взгляд смягчается, плечи опускаются, напряжение уходит из мышц. Возможно, Гарри оставил дверь приоткрытой. Это не первый раз, когда они делят ванну, то есть. Это стало своего рода тайным ритуалом, который Гарри, врать он не станет, очень нравится. Он оставляет дверь открытой, и Том прокрадывается внутрь, пока родители Гарри смотрят телевизор или болтают на кухне. От осознания, что их могут поймать в любую минуту, захватывает дух, но до сих пор их ни разу не прерывали. В них нет страха быть увиденным кем-то, кроме друг друга. Они не смотрят на причиндалы друг друга (только чуть-чуть). Они большей частью сидят и разговаривают. Они целовались однажды (дважды) просто потому, что это казалось естественным и момент располагал к этому, но никогда не было никаких настоящих прикосновений. Хотя мальчики в школе все бредят развивающимися изгибами девочек — некоторые из них и правда довольно хороши — Гарри думает, что предпочитает хрупкую фигуру Тома чьей-либо еще. Он был бы не против прикосновений, но Том, кажется, еще не задумывается о таких вещах, что нормально. Два года назад у самого Гарри тоже не было таких мыслей… но многое с тех пор изменилось. Его тело выросло, и его мечты — тоже. Даже когда Том дома, с отцом, в поместье Риддлов на холме, Гарри преследуют его образы. Он выбирает одно из бесчисленных воспоминаний о том, как тело Тома прижимается к нему под одеялом, и подгоняет его под свое настроение. Иногда он желает лишь поцелуя — настоящего, с языком и мягкими звуками. Иногда он сжимает свой член и представляет, что его обхватывают длинные тонкие пальцы вместо его собственных; сплошь плавные движения и крепкая хватка, пока он не кончает прямо на простыни. Иногда ему снится, что он полностью погружен внутрь бледного тела Тома, так глубоко, что достигает его души, толкаясь в нем и прижимая его дрожащее тело ближе, чем когда-либо. Это сны, от которых он просыпается бездыханным утром и избегает Тома в коридоре, когда они сталкиваются в школе, пока ему не удастся взять сердцебиение под контроль. Ему не стыдно, нет. Он просто не уверен. Он задается вопросом, думает ли Том или будет думать о нем так же. Так же ли часто его мысли уносятся к Гарри, видит ли и чувствует ли он тоже ничего, кроме Гарри, каждый раз, когда закрывает глаза. Признания под одеялом ночью и нежные поцелуи в щеки спящего и ничего не осознающего друга. Трепещущее сердце трудно успокоить. Он может ждать вечность, думает он, хотя и не может совсем подавить трепет, бегущий вверх по спине при виде Тома, чья кожа сейчас розовая от горячей воды, и такая прекрасная в своем контрасте с суровым фарфором ванны. Его спина выгнута, грудь вздымается от безмолвных вздохов, руки крепко сжаты вокруг коленей. Они сидят лицом друг к другу, касаясь пальцами ног; от влажного жаркого воздуха запотевает высокое зеркало на стене. Обычно Гарри успевает вымыться до того, как Том залезает, и просто сидит, наблюдая, как тот мучительно медленно намыливает тело мылом, так неспешно, что он задается вопросом, намеренно ли это. Но сегодня Гарри оставляет мыло себе. — Повернись, — решается он. — Я помою тебя. После долгого моргания Том молча переворачивается. Он разворачивается и устраивается спиной к груди Гарри, дышит тихо и ровно, и позволяет Гарри втирать мыло в свою кожу. Он почти не реагирует, если не считать редкой дрожи, пробегающей каждый раз, когда кончики пальцев Гарри скользят по его ребрам или по волосам. Гарри не понимает себя, но обнаженное тело Тома так близко заставляет нечто болезненно ныть внутри. Его мыльные пальцы ласкают выступы и впадины чужой спины и тянутся, чтобы обвести ключицу. Когда Том расслабляется и откидывается назад, чтобы опереться на Гарри, это подобно тому, что кто-то включил печь на полную и распахнул дверцы, выпуская пар. Он целует макушку Тома. Комната кажется наэлектризованной, и бабочки стремительно мигрируют на юг. — Твое сердце бьется очень быстро, — замечает Том слегка охрипшим голосом. — И твое тоже. Гарри не может притворяться, что ему не нравится наблюдать за каплями воды, стекающими по плечам Тома. Это странно притягательно, и он провожает их сначала взглядом, а затем проводит ладонью по спине Тома, преследуя блестящие дорожки. Том морщится и подтягивает ноги ближе к груди. — В чем дело? Я делаю тебе больно? Том качает головой, почти складываясь пополам. — Нет. Вовсе нет. Это приятно. Последние два слова озаряют комнату силой полуденного солнца; сырая жажда бурлит в груди Гарри. Он роняет мыло в воду, вцепляется пальцами в плечи Тома и массирует их с суровой нежностью, пока его не вознаграждают еще одним маленьким взвизгиванием и мелкой дрожью. Это уже с трудом можно назвать мытьем. Гарри, однако, не останавливается и медленно перемещает ладони с рук Тома на его талию, вниз по бедрам и дальше, болезненно осознавая, как близко находятся его пальцы к чему-то еще, и упрямо игнорируя свое собственное нарастающее возбуждение. Том ерзает, будто и сам разрывается между желанием прижаться задницей к твердости Гарри и желанием выскользнуть прочь. Его рука исчезает у него между ног. — Хорошо, если твоя рука намылена, — предлагает Гарри. — Просто проведи и обхвати, как… — Я знаю, как дрочить, Гарри, спасибо, — бурчит Том. Дыхание перехватывает, когда Гарри раздвигает колени чуть шире, и спина Тома трется о его очевидно изнывающий желанием член. — Ладно, ладно. Прости. Конечно, знаешь. Гарри тянется к руке Тома — к той, что не занята — и переплетает их пальцы в мутной воде. Гарри чувствует себя жадным и нуждающимся, и он не может удержаться, чтобы не подать бедрами вверх и не потереться немного о спину Тома, но Том, кажется, не против. Когда его голова откидывается назад на плечо Гарри, Гарри выпрямляется, чтобы наконец взглянуть. Его член розовый, почти красный, как и все остальное у него сейчас, и твердый. Крайняя плоть слегка натянулась, открывая крошечную блестящую капельку на кончике, которая исчезает и появляется снова в такт движениям Тома. Гарри интересно, каков он на вкус. — Милый, ты закончил?.. О, господи. — Мам? Глаза Лили круглы, как луна, и лицо ее такое же бледное. Ее рот открывается, но слова застревают в горле. Она роняет корзину с бельем на пол, хватает два полотенца со стойки и бросает их в сторону ванны. Щеки Тома цветом ярче цветов мака, когда он заворачивается в полотенце и выбирается из ванны, но недвусмысленный бугорок между его ног упрямо не желает опадать. Его глаза встречаются с глазами Гарри прежде, чем он исчезает за дверью ванной, оставляя их двоих позади. Гарри едва может встретиться с ней взглядом. Он хватает другое полотенце, но не удосуживается прикрыться, и он более чем готов тут же сорваться с места и убежать. Лили закрывает дверь и встает на пути. Ее невинный маленький мальчик. Внезапно его нагота заставляет ее чувствовать себя неловко. Он не должен был так быстро вырасти, думает она с унынием. Он не должен быть таким высоким, таким подтянутым — эффект от регулярных занятий плавания заметен, — он не должен иметь это почти взрослое тело, которого Лили не видела со времен старшей школы, когда Джеймс был тем, кто вылезал из ванны… но Джеймс никогда так не выглядел. Он никогда не выглядел так беззастенчиво, так бесстыдно. — Накинь полотенце, милый, — мягко говорит она, сглатывая комок в горле. Гарри повинуется и прячется за пушистой тканью. Он смотрит на плитку в ванной, словно та хранит некие глубокие тайны, которые видит только он. Голова Лили идет кругом. — Что происходит? — Ничего не происходит, — говорит Гарри. Глаза Лили смотрят на нее с лица ее сына. — Это ничего. Клянусь. Подростки не сидят голыми в ванне вместе, кричит в ее голове маленький голосок. Они не держатся за руки. Они не сидят так близко, что их тела трутся друг о друга, и они уж точно не… Ох, Гарри. Гарри еще даже не начал бриться. Его голос срывается при малейшем усилии, и он ноет и стонет, когда нужно делать работу по дому. Нет, ее милый маленький Гарри никогда бы не сделал ничего неподобающего. Это, должно быть, недоразумение. Искаженное восприятие. Игра чересчур яркого света в ванной. Они близки, как братья, говорит она себе, чтобы обуздать нарастающую панику, но эта мысль еще более тревожна, поэтому она отталкивает ее, прежде чем та успеет расцвести. — Я… я думала, тебе нравится Джиневра. Все эти диски, которые ты для нее делал, и бон-бон на день рождения… Он равнодушно пожимает плечами. — Да, она мне нравится. Облегчение Лили практически слышно. — Так… ты… — Я что? — резко бросает Гарри. Он подхватывает полотенце, которое медленно сползает с его бедер. — Ты правда хочешь поговорить об этом сейчас? Тебе не кажется, что это и так достаточно унизительно? Ради бога, мама, научись стучать! — Не ругайся. Я стучала, — запинается она. Она обнимает его изо всех сил и прижимает его голову к своему плечу. Это неловко и мокро, но именно здесь и место ее маленькому мальчику. — Я… Ты… Мы поговорим об этом в другой раз. Иди, оденься. Иди в постель. Я люблю тебя. — Ага, я тебя тоже, — морщится Гарри, стремясь сбежать. Оставшись одна, Лили садится на пол и прячет лицо в ладонях. — Что ж, ты так хотела воспитать не испорченного предрассудками ребенка, — язвительно бросает Джеймс позже ночью, когда они лежат в постели, глядя на тени, отбрасываемые ночником. — Вот он. Я знаю, ты не хочешь слышать, что я… — Но я все равно услышу, не так ли? — …говорил тебе. Не надо было восемь лет назад навязывать Тома Гарри. Гарри должен был быть свободен в выборе друзей… — У него полно друзей! Вон Рон из его класса, и Оливер из бассейна… — Не припоминаю, чтобы кто-то из них приходил в гости больше одного-двух раз. — Ты знаешь, как Гарри дорожит своим личным пространством. Джеймс с вздохом похлопывает ее по руке. — И все же Том проводит здесь каждые выходные и половину будней. — Мне не нравится, когда Гарри ходит к Томасу, — хмурится Лили. — Не думаю, что Томас достаточно приглядывает за ними, когда они там. — Да, потому что у нас самих это отлично получается. — Это… это должно быть недоразумением, Джейми. Ты вытворял странные вещи со своими друзьями в этом возрасте… и еще более странные потом. Джеймс фыркает. — Возможно. Но мы с парнями не пытались заняться рукоблудием в ванне. — Гарри нравится дочка Молли, — настаивает Лили, нервно ломая пальцы. — И Молли сказала, что Джиневра тоже без ума от Гарри. — Надеюсь, это правда… если нет, мы найдем способ сделать так, чтобы это стало правдой, да? Скажи Томасу, пусть хоть раз побудет нормальным отцом и заберет своего сына куда-нибудь на гребаные выходные. Не хочу, чтобы этот мальчик превратил Гарри в… давай просто дадим себе немного пространства. — Это не вина Тома. — Ты частенько бываешь слепа, когда дело касается Тома, сама знаешь. Лили ничего не говорит; они замолкают. В воздухе висит так много слов — она видит это по сжатой челюсти Джеймса и поджатым губам — но никто из них не знает, как произнести их, не наступив на что-то хрупкое. — Завтра поговорю с Молли. Пригласим их на ужин. — Она натягивает одеяло до подбородка и поворачивается, чтобы выключить лампу. — Все будет хорошо, Джейми. Я доверяю Гарри. — Ради всего святого, дорогая, он подросток. Ему и пульт от телевизора доверять нельзя. Том сидит на трибуне, и Гарри прилагает огромные усилия, чтобы не выпрыгнуть из воды и не побежать к нему. Его темно-серое пальто лежит на его плечах, как плащ принца, а кончик носа совсем стал розовый от морозного воздуха, и Гарри не может дождаться момента того, чтобы провести языком по каждому сантиметру видимой кожи и по всей остальной, что скрыта. Он мог бы сойти за великолепную картину ушедшей эпохи, вот только картины не могут перевернуть Гарри и высосать из него жизнь через его член, пока он не превратится в бессмысленную лужу из слез и желания. Он бесподобное зрелище — и он, черт возьми, это знает, он этим пользуется, и блеск в его глазах говорит о том, что ему это вполне нравится. Гарри так занят пялясь, что едва не спотыкается об Лестрейнджа. — Подвинься, — рявкает Лестрейндж. Его мокрые волосы — беспорядок каштановых кудрей. Он не заморачивался с шапочкой для плавания, но Гарри неохота делать ему замечание. — Продолжишь в том же духе, и я не поставлю тебя в эстафету. Гарри улыбается ему. — Поставишь, потому что я здесь самый быстрый. — Не когда ты так трахаешь Тома глазами из воды. Прекрати пялиться и сосредоточься! Еще десять быстрых двадцатипятиметровок для заканчивающего… хотя нет, для всех. — Чтоб тебя, Поттер, — ворчит Кэрроу. Гарри пожимает плечами и начинает плыть, чувствуя тяжесть взгляда Тома на себе каждый раз, когда поднимает голову из воды. Это утешает. Заземляет. Он скучал по этому. Это нужно ему, как океану нужна луна — как тянется он, ведомый силой ее гравитацией, пусть даже это поднимает со дна всю тьму. Он плывет так же, как всегда, легко разрезая воду, обгоняя Лестрейнджа, Кэрроу и всех остальных. Седрик сегодня пропустил тренировку. — Я так вымотался из-за заданий МакГонагалл, что, наверное, посплю, — сказал он; глаза его были тусклыми, а рот — плотно сжат. Гарри знал, что он врет, но иногда лучше отступиться и не давить. За эти годы бесчисленное количество людей наблюдали за его тренировками: тренеры, судьи, его родители… но когда Том смотрит на него, он горит первородным огнем. В тот момент, когда трибуна скрипит под весом Тома, в венах Гарри искрит адреналин, и он вдруг плывет с целью. Это вызывает привыкание чрезмерно скоро. Лестрейндж тянется из бассейна, чтобы помахать Малфою, который проходит мимо со своим неизменным стаканом кофе в руке. Тот игнорирует Лестрейнджа и говорит что-то, что заставляет Тома податься вперед, чтобы слушать, наклонив голову набок, открывая острый угол челюсти. Гарри вцепляется в бортик и представляет, как кусает нежную кожу там. Закончив последнюю двадцатипятиметровку за рекордное время, он вылезает и быстрым шагом направляется к трибунам. Он игнорирует Малфоя и то, что тот разговаривает с Томом чересчур фамильярно, и целует Тома в щеку, оставляя мокрое пятно на его пальто. — Хорошая тренировка, — говорит Том, притягивая его ближе, не замечая мечущихся в его сторону взглядов. — В раздевалку. Сейчас же. Там благословенно пусто, и так будет по крайней мере еще минут пять-десять. Кожа Гарри мокрая и липкая от хлорированной воды, и он чувствует себя так, будто горит от жара лихорадки; каждое нервное окончание в его теле идет искрами, когда он прижимает Тома к кафельной стене. Том потакает ему, податливый, открытый, приглашающий, и Гарри скользит рукой вверх по его бедру, наслаждаясь дрожью, которую вызывают его касания. Они целуются, и в разуме Гарри расходятся долгие, нежные волны, словно расплавленное золото, текущее в трещины стекла, и жгут кончики пальцев теплом. Пальто падает на пол, и молния расстегивается. Руки забираются внутрь брюк и плавок, находя нежную кожу, и плоть, которая твердеет и дергается. Гарри облизывает губы в предвкушении; он лениво проводит по своему члену пару раз, пока его другая рука обхватывает Тома, работая быстро и жестко. Требуется всего несколько потягиваний и рывков, чтобы Том кончил в ладонь Гарри, задыхаясь ему в шею. От этого зрелища у Гарри перехватывает дыхание. У Гарри кружится голова; он особо не думает, когда разворачивает Тома и перегибает через скамейку. Он не может уследить, сколько времени прошло, или прошло ли вообще. Он плюет себе в руку и проводит ею между ягодиц Тома — этого едва ли достаточно, мысль проскакивает сквозь туман, поэтому он опускается на колени, быстро облизывает пересохшие губы языком, и оставляет небрежный скользкий поцелуй, наслаждаясь стоном, доносящимся сверху. Том раздвигает ноги и давится вздохом, когда Гарри наконец входит в него, делая один толчок и извиняющееся поглаживая то место, где его бедра накрывают чужую задницу. Том выгибает спину; прекрасный изгиб его позвоночника молит о внимании, и Гарри с радостью отдает все, что у него есть: он сосет нежную кожу, потерянный в ритме, когда скользит наружу и снова входит внутрь, ошеломленный и грезящий наяву, не заботясь о том, что кто-то может войти и увидеть их, услышать их. Он смакует давно забытый вкус чистой свободы и тот гул, что идет вместе с ним рука об руку. — Ты такая сволочь, — хнычет Гарри. — Ты не можешь просто заявиться на тренировку и прожигать меня такими взглядами. У меня мозги от такого плавятся. Том сжимается вокруг него, и Гарри опускает лоб на его плечо. — Ты морил меня голодом четыре года. Я больше не спущу с тебя глаз. — У меня не было выбора, — толчки Гарри учащаются. Звук ударов кожи о кожу эхом разносится по пустой комнате. Он выходит; Том издает раздраженный скулеж, прежде чем его разворачивают и подтягивают, и он садится верхом на Гарри, уже осевшего на скамейку. — У тебя… был выбор, — выдыхает он, опускаясь на него. Он начинает медленную скакать, вращая бедрами, и его расширенные зрачки темны от похоти. — И ты бросил меня. Если бы я был мстительным богом, я бы утащил твою душу в самые темные глубины преисподней за это. Гарри сжимает его талию через шелковую ткань рубашки и толкается бедрами вверх, стремясь к большему. Том великолепен; он мог бы быть богом, но он не Аид. Он Антерос, он Эрос, или, может быть, Гелиос, потому что прикосновение столь успокаивающее, поцелуй столь исцеляющий не могут исходить из тьмы. Единственное, в чем тонет Гарри, — это свет, яркий, ослепляющий свет. Он кончает внутрь Тома с дрожащим вздохом. Они цепляются друг за друга, потные и тяжело дышащие, деля воздух, деля тепло, деля удары сердец. — Прости, — шепчет Гарри в его волосы. — Мне так жаль. Я больше никогда тебя не брошу. — Еще бы, дорогой. Ты уже разобрался со своим маленьким щенком? — Седрик просто друг. Сколько раз мне тебе говорить? — Разберись с ним, прежде чем я подожгу его пальто. Пока он сам в нем. Гарри вздыхает. — Идем, королева драмы, давай примем душ. Даже Кэрроу, наверное, уже закончил круг. Они вытираются и одеваются как раз перед тем, как в раздевалку вваливается остальная команда. Лестрейндж закатывает глаза, увидев там Тома, но Том напоминает ему об их планах потусоваться позже днем, и это, кажется, его успокаивает.