В тени его одержимости

После ритуала дни стали похожи на сон. Гермиона жила в двух мирах: днём — жена Рона, вечером — женщина Теодора. Она научилась балансировать, научилась лгать, научилась не думать о завтрашнем дне. Кулон на шее грел, пульсировал в такт чужому сердцу, и это успокаивало. Ребёнок рос. Живот ещё не был заметен, но тошнота по утрам стала привычной. Рон списывал на стресс, Теодор — на перемены в её теле, и оба были рядом. Слишком рядом. Гермиона чувствовала, как её разрывает на части, но выбрала — твёрдо, бесповоротно — она выбрала Теодора. Оставалось только сказать Рону. Она собиралась сделать это в пятницу. Подготовила слова, выбрала время. Но в четверг в её лабораторию вошла женщина, которую Гермиона никогда раньше не видела. --- **Нежданная гостья** — Миссис Уизли? — Женщина была высокой, стройной, с пепельными волосами и холодными серыми глазами. Одета в дорогой маггловский костюм, держится с королевским достоинством. — Да, — Гермиона поднялась из-за стола. — Чем могу помочь? — Меня зовут Элеонора Нотт, — женщина чуть склонила голову. — Я бывшая жена Теодора. Гермиона замерла. Она знала, что у Теодора был брак — короткий, закончившийся разводом ещё до того, как он купил дом напротив. Он говорил о нём мало, обрывочно: «Мы не подошли друг другу», «Она устала от меня». Гермиона не настаивала. — Я не знала, что вы в Англии, — осторожно сказала она. — Я специально приехала, — Элеонора села без приглашения. — Нам нужно поговорить. О Теодоре. О том, кого вы на самом деле впустили в свою жизнь. Сердце Гермионы ёкнуло. — Что вы имеете в виду? — Он рассказывал вам, почему мы развелись? — спросила Элеонора, глядя ей прямо в глаза. — Сказал, что вы не подошли друг другу. — Не подошли, — женщина усмехнулась горько. — Это мягко сказано. Теодор не просто разлюбил меня. Он перестал меня видеть. Как только появились вы. — Я не понимаю... — Мы поженились через год после войны, — Элеонора говорила спокойно, но пальцы её сжимали сумочку так, что побелели костяшки. — Я думала, он любит меня. Он был нежным, заботливым, страстным. Но спустя несколько месяцев началось странное. Он стал пропадать по ночам. Я находила в его вещах фотографии. Ваши фотографии, миссис Уизли. Десятки, сотни снимков. Вы в Министерстве, вы в Косом переулке, вы в саду своего дома. Он следил за вами уже тогда. А я была просто... заменой. Гермиона села, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Я пыталась бороться, — продолжала Элеонора. — Говорила с ним, умоляла, угрожала. Он клялся, что это ничего не значит, что он просто коллекционирует. Но каждую ночь, когда мы занимались любовью, он закрывал глаза и шептал ваше имя. Каждую ночь, миссис Уизли. — Зачем вы мне это говорите? — голос Гермионы сел. — Затем, что вы сейчас там, где была я, — Элеонора подалась вперёд. — Он делает вас центром своей вселенной, да? Убеждает, что вы — единственная, особенная, что он никогда никого так не любил? Я тоже так думала. А потом поняла: Теодор не любит людей. Он любит одержимость. Ему нужен объект, на который можно направить всю свою тьму. Сначала была я. Потом вы. И когда вы станете его, когда перестанете быть запретным плодом, он найдёт нового. — Вы ошибаетесь, — прошептала Гермиона, но голос дрожал. — Ошибаюсь? — Элеонора достала из сумочки пожелтевшую фотографию и положила на стол. — Посмотрите. На снимке был Теодор — молодой, без щетины, с горящими глазами. Он стоял у окна, сжимая в руке локон пепельных волос, перевязанный лентой. Точно такие же локоны были у Элеоноры. — Он хранил это после развода, — сказала женщина. — Как сувенир. Пока не переключился на вас. Скажите, миссис Уизли, у вас на шее случайно не кулон, подаренный им? Связывающий? Гермиона машинально прижала руку к груди, где под платьем скрывалась серебряная змея. — Он и мне дарил такой же, — Элеонора расстегнула ворот блузки. На её шее висел точно такой же кулон. — Только я сняла его в день, когда ушла. Знаете, что он делает на самом деле? Не просто связывает чувства. Он делает вас зависимой. Вы начинаете чувствовать его эмоции как свои, и со временем перестаёте понимать, где заканчиваетесь вы и начинается он. Это не любовь, миссис Уизли. Это контроль. Гермиона встала, отодвигаясь от стола. — Зачем вы пришли? Чтобы разрушить мою жизнь? — Чтобы спасти вас, — Элеонора тоже встала. — Я вижу тот же свет в ваших глазах, что был у меня. Тот же блеск безумия. Вы думаете, что нашли великую любовь. Но Теодор не умеет любить. Он умеет охотиться. А когда добыча перестаёт убегать, интерес пропадает. — Уходите, — выдавила Гермиона. — Пожалуйста. Элеонора кивнула, надела солнечные очки. — Я живу в отеле «Феникс», комната 12. Если захотите поговорить или вам понадобится помощь, чтобы разорвать связь — я знаю, как это сделать. Кулон можно снять только магией крови. Теодор вам этого не скажет. Она вышла так же тихо, как вошла. Гермиона осталась одна, глядя на фотографию, оставленную на столе. На обратной стороне было выведено аккуратным почерком Теодора: *«Элеонора. Моя первая попытка. Неудачная»*. --- **Крах** Гермиона не помнила, как добралась до дома. В голове гудело, перед глазами плыло. Она заперлась в ванной, села на пол, прижимаясь спиной к холодной стене. Кулон на шее горел — Теодор чувствовал её панику, он уже шёл через сад, уже стучал в дверь. — Гермиона! — его голос был встревоженным. — Открой! — Не сейчас, — прошептала она, но он уже открыл дверь — у него были ключи. Он ворвался в ванную, увидел её на полу, бледную, с расширенными зрачками. — Что случилось? — он опустился рядом, взял её за руки. — Я чувствую твой страх. Что произошло? Она посмотрела на него. В его глазах была тревога, любовь, отчаяние. Настоящие? Или это просто очередная роль? — Элеонора была здесь, — сказала она. Теодор замер. Руки его, сжимающие её ладони, напряглись. — Что она тебе сказала? — Правду, — Гермиона выдернула руки. — Ты следил за ней так же, как за мной. Ты дарил ей такой же кулон. Ты шептал моё имя, когда был с ней. — Это было давно, — сказал Теодор, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Я был другим. — Другим? — она горько усмехнулась. — Ты покупаешь дом напротив моего, следишь за мной годами, втираешься в доверие, а потом оказывается, что у тебя уже был такой опыт. Я не первая, Теодор. Я просто следующая. — Нет, — он схватил её за плечи. — Ты не следующая. Ты — единственная. Элеонора была ошибкой. Попыткой заполнить пустоту, пока я не понял, что пустоту можно заполнить только тобой. — Ты говорил ей то же самое? — прошептала Гермиона. — Клялся в вечной любви? Дарил кулоны? Смешивал кровь? Теодор молчал. И это молчание было страшнее любых слов. — Мы не проводили ритуал, — наконец сказал он. — Я предлагал. Она отказалась. — Потому что чувствовала, что это неправильно. А я согласилась. Потому что ты убедил меня, что это любовь. — Это любовь! — он повысил голос. — Гермиона, посмотри на меня. Посмотри на нас. Разве это похоже на то, что было с ней? — А что было с ней? — она встала, отступая к стене. — Расскажи. В деталях. Теодор провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую маску. — Я встретил её через год после войны, — начал он глухо. — Она была красивой, умной, похожей на тебя — пепельные волосы, острый ум. Я думал, что смогу заменить. Первое время так и было. Но когда я понял, что она не ты, всё пошло прахом. Я начал следить за тобой снова. Она нашла фотографии. Устроила скандал. Я пытался удержать её, обещал измениться, но... она ушла. — И ты позволил? — Я был зол, — признался он. — Одержим. Я преследовал её несколько месяцев после развода. Оставлял записки, дарил подарки, ждал у дома. Она подала на меня в Визенгамот. Мне пришлось отступить. Гермиона смотрела на него, и внутри неё что-то обрывалось. — Ты преследовал её. Так же, как меня. — Нет, — он шагнул к ней. — Не так. С ней это была злость, обида, желание доказать, что она не может просто так уйти. С тобой... с тобой это всегда было по-другому. Ты была не заменой. Ты была целью. Смыслом. — Ты болен, — прошептала она. — Да, — он не стал отрицать. — Я болен. Я всегда был болен. Но моя болезнь — это ты. Только ты. Элеонора была симптомом, лекарством, которое не сработало. Ты — сама болезнь, и я не хочу выздоравливать. Она покачала головой, отступая. — Мне нужно подумать. Останься здесь. Я ухожу. — Гермиона... — Не следуй за мной, — она подняла руку. — Пожалуйста. Впервые за всё время — просто оставь меня. Она вышла из ванной, из дома, прошла через сад, не оглядываясь. Сзади было тихо — Теодор послушался. Кулон на шее пульсировал болью, чужой и своей одновременно. --- **Ночь** Гермиона бродила по улицам, не зная, куда идти. Рон был на работе, дом пуст, но возвращаться туда не хотелось. Внутри всё кипело — гнев, обида, ревность к той, о существовании которой она даже не подозревала. *«Я была заменой»,* — сказала Элеонора. *«А ты станешь следующей»*. Она хотела верить, что это неправда. Но факты говорили сами за себя: Теодор был одержим ей с четвёртого курса, но между тем он успел жениться, преследовать другую женщину, коллекционировать её волосы, называть её «первой попыткой». Как вещь. Как эксперимент. Она остановилась у кафе в Косом переулке, заказала чай, но не пила. Руки дрожали. Кулон нагревался всё сильнее — Теодор не выдержал, попытался пробиться через связь. Она чувствовала его отчаяние, его страх, его мольбу. Но теперь эти чувства казались фальшивыми. Может, он так же чувствовал, когда потерял Элеонору? Может, он так же клялся ей в вечности? — Я не могу, — прошептала она, сжимая кулон. — Я не могу больше. Она попыталась снять цепочку — та не поддавалась. Потянула сильнее — тонкая змея впилась в кожу, оставляя красный след. — Мисс, вам помочь? — подошёл официант. — Нет, — она встала, бросила деньги на стол и вышла. Ноги сами принесли её к отелю «Феникс». Она долго стояла у входа, глядя на освещённые окна. Комната 12. Элеонора там. Ждёт её. Гермиона развернулась и ушла. --- **Разговор с собой** Она вернулась домой, когда стемнело. Рона ещё не было — задержался в магазине. Она поднялась в спальню, разделась и долго стояла перед зеркалом, рассматривая своё отражение. Кулон на шее. Следы укусов на груди. Припухшие губы. И живот, в котором росла новая жизнь. Чья — неизвестно. — Что ты делаешь? — спросила она у себя. — Ты разрушаешь всё, что у тебя было, ради человека, который коллекционирует женщин, как бабочек? Она вспомнила Элеонору — холодную, красивую, сломленную. В её глазах была та же пустота, что Гермиона видела в своём отражении после бессонных ночей. — Но он любит меня, — прошептала она. — Я чувствую это. Через кулон, через кожу, через каждое прикосновение. Этого не может быть игрой. Или может? Теодор был мастером игры. Он годами играл роль друга, чтобы получить её. Что мешало ему играть роль любовника с Элеонорой? — Я не первая, — повторила она. — Я не первая. Слёзы потекли по щекам. Она не плакала с той ночи, когда Рон изменил ей. Теперь плакала навзрыд, прижимая руки к лицу, чтобы заглушить звуки. Кулон пульсировал тревогой. Теодор чувствовал её слёзы. Он был в двух шагах — в доме напротив, возможно, тоже смотрел в окно и сходил с ума от бессилия. — Оставь меня, — прошептала она. — Пожалуйста, оставь. Но знала, что он не оставит. И это знание было самым страшным. --- **Вторжение** Он пришёл в полночь. Гермиона не спала, сидела на кровати, обхватив колени руками. Услышала шаги, но не пошевелилась. Дверь спальни открылась — Теодор вошёл, мокрый от дождя, с пустыми глазами. — Ты не сняла кулон, — сказал он вместо приветствия. — Не могу. Он не снимается. — Может, ты не хотела по-настоящему. Она промолчала. Он подошёл к кровати, остановился в шаге от неё. — Я солгал тебе, — сказал он тихо. — Не про Элеонору. Я рассказал правду. Я солгал, когда сказал, что она была первой. Она была второй. Гермиона подняла голову. — Второй? — До неё была девушка на пятом курсе. Грейс. Когтевранка. Я тоже следил за ней. Тоже думал, что это любовь. Пока не увидел тебя на четвёртом курсе. С тех пор я пытался забыть, пытался заменить, но никто не мог сравниться с тобой. Грейс я преследовал до третьего курса, потом переключился на тебя. Элеонора появилась после войны, когда я думал, что ты никогда не будешь моей. Я использовал её, чтобы заглушить боль. И это подло. Я знаю. — Зачем ты мне это говоришь? — голос Гермионы дрожал. — Потому что если ты узнаешь это от кого-то другого, я потеряю тебя навсегда, — он опустился перед ней на колени. — Я монстр, Гермиона. Я знаю. Я делал ужасные вещи. Я причинял боль людям, которые не заслуживали этого. Но с тобой... с тобой это никогда не было игрой. Ты — моя константа. Моя единственная постоянная за пятнадцать лет. — Как я могу тебе верить? — прошептала она. — Не знаю, — он взял её руки, прижал к своему лицу. — Но я докажу. Чем угодно. Скажи, что я должен сделать, чтобы ты поверила. Она молчала долго. Потом выдернула руки. — Сними кулон, — сказала она. — Если он связывает нас только по-настоящему, ты сможешь его снять. Если это контроль — ты не захочешь. Теодор побледнел. — Ты хочешь разорвать связь? — Я хочу знать, можешь ли ты отпустить меня, если я попрошу. Элеонора сказала, что кулон снимается только магией крови. Ты знаешь, как это сделать. Покажи мне, что я не пленница. Он смотрел на неё с болью. Потом кивнул. — Хорошо. Я покажу. Он достал из кармана тот самый серебряный нож, которым проводил ритуал. Гермиона напряглась, но не отшатнулась. — Это будет больно, — предупредил он. — Связь разрывается через кровь. Ту же, что соединяла. — Делай. Он надрезал её ладонь — ровно по старому шраму. Потом свою. Соединил их руки, как тогда. — Я отпускаю тебя, — сказал он, глядя в глаза. — Если ты этого хочешь. — Я хочу знать, что могу уйти. — Можешь, — он прошептал слова на древнем языке, и кулон на её шее дёрнулся, нагрелся, а потом — щёлкнул. Цепочка упала на пол. Гермиона вздохнула, словно впервые за многие недели вдохнула полной грудью. Тишина. Внутри не было его чувств, его пульса, его присутствия. Только она. Одна. — Вот, — Теодор поднял кулон, положил ей на ладонь. — Теперь ты свободна. Она смотрела на холодный металл, потом на него — бледного, с кровоточащей ладонью, с глазами, полными ужаса. — Ты боишься, — сказала она. — Ты боишься, что я уйду. — Больше всего на свете, — ответил он честно. — И всё равно отпустил. — Потому что ты просила. Она сжала кулон в кулаке. Посмотрела на его руки — на тонкие шрамы, на свежий порез. На его лицо — измученное, отчаянное, любящее. — Я не знаю, смогу ли простить тебе прошлое, — сказала она. — Не знаю, смогу ли доверять. Но я знаю одно: когда я сняла кулон, я не почувствовала облегчения. Я почувствовала пустоту. Такую же, как когда ты уходил. — Гермиона... — Не сейчас, — она перебила его. — Я не говорю «да». И не говорю «нет». Я говорю — дай мне время. Настоящее время. Без кулонов, без слежки, без игр. — Сколько? — спросил он. — Столько, сколько нужно. Он кивнул, медленно поднялся с колен. — Я подожду. Сколько скажешь. Он пошёл к двери. На пороге остановился, обернулся. — Я люблю тебя, Гермиона. Это не ложь. Это единственная правда, которая у меня есть. Она не ответила. Он вышел. Гермиона осталась одна, сжимая в руке кулон. Ладонь болела, сердце ныло. Внизу хлопнула входная дверь — Рон вернулся с работы. — Гермиона? — крикнул он. — Ты дома? — Да, — ответила она, пряча кулон в ящик прикроватной тумбочки. — Я здесь. Рон поднялся наверх, усталый, с пакетом еды. — Я купил ужин. Ты ела сегодня? — Нет, — она улыбнулась слабо. — Давай поужинаем. Он ничего не заметил. Не заметил ни её заплаканных глаз, ни свежего пореза на ладони, ни того, что в доме пахло дымом и полынью. Гермиона сидела напротив мужа, ела безвкусную еду и думала о Теодоре. О его признании. О его прошлом. О его руках, которые разжались, когда она попросила. — Ты в порядке? — спросил Рон. — Всё хорошо, — ответила она. Впервые за долгое время она не знала, врёт она или говорит правду. --- **Ночь без связи** Она лежала в темноте, прислушиваясь к себе. Тишина внутри была оглушающей. Нет его тревоги, его любви, его постоянного присутствия. Только её собственные мысли, холодные и пугающие. *«Я не первая. Я не единственная. Я просто следующая»*. Но если это правда, почему он отпустил? Почему снял кулон, зная, что может потерять её навсегда? Элеонора сказала, что он не захотел разрывать связь. А этот — разорвал. — Что, если он изменился? — прошептала она в подушку. — Ты что-то сказала? — сонно пробормотал Рон. — Нет, спи. Она закрыла глаза и попыталась представить жизнь без Теодора. Без его взгляда, без его рук, без его безумной любви. И не смогла. Но смогла ли она жить с тенью его прошлого? С знанием, что она — не первая, не единственная жертва его одержимости? Вопросы остались без ответов. А где-то в доме напротив Теодор сидел на полу спальни, прижимая к груди её кулон, и учился дышать заново. Впервые за пятнадцать лет его сердце билось само по себе. И каждый удар был вопросом: «Вернётся ли она?» Он не знал ответа. И это было самое страшное наказание, которое он мог себе представить.