Твои — мои сигареты.

За окном октябрь 89-го выстужал стекло, по которому змеились мутные ручьи дождя. В кабинете было накурено так, что сизый дым слоился под потолком, не находя выхода. Он сидел в кресле, грузный, седой, с тяжелыми руками, сложенными на столе перед собой. Смотрел на дверь и ждал. Катя вошла без стука. Вошла и остановилась, прислонившись спиной к косяку. Тонкая, в мокром пальто, с растрепавшимися от ветра волосами. В руке — сигарета, которую она прикурила еще на лестнице, не спросясь. — Звал, Наиль Хамитович? — Голос ровный, с холодцой. Он не ответил сразу. Смотрел на неё долго, будто видел впервые. На её наглые глаза, на то, как она держит сигарету, пуская дым мимо пепельницы, на ногу, выставленную чуть вперед, — вся поза вызов, вся поза «ты мне не указ». — Садись, — кивнул он на стул напротив. — Постою. — Отмахнулась Катя, поглубже втягивая в себя сигаретный дым. — Садись, сказал. — Она дернула плечом, но села. Положила ногу на ногу, затянулась, выпустила дым в сторону. Он поморщился, но смолчал. — Сын вчера приходил, — сказал он глухо, тяжело выдыхая. Он устал, очень устал. В глаза будто насыпали песка. — Глаза красные. Молчит, но я вижу. Рассказывай. Она усмехнулась, стряхнула пепел прямо на пол. — А чего рассказывать? Разошлись мы. Не сошлись характерами. Твой Федор — человек хороший, добрый. А я, сам знаешь, стерва. Вот и разбежались. — Ты его бросила, — не спросил, констатировал он. В его голосе нет и доли юмора, только сухость и холод. Он не преступен. — Он сам не удержал, — она дерзко вскинула подбородок. — Что ж я, на цепи у вас сидеть должна? Век воли не видать? Он сжал кулаки на столе. Костяшки побелели. Сказал тихо, чеканя каждое слово: — Я тебя в дом привел. Своими руками Федьке твою руку вложил. Думал, семья будет. Дети. А ты… — Он запнулся, подбирая слово, не матерное, приличное. — Ты кому теперь нужна, со своим языком? — Себе нужна, — отрезала она. — И другим найдусь. Не переживай. Она затушила сигарету о блюдце, стоявшее на краю стола, — чужое, с голубыми цветочками. Но смотрела по-прежнему дерзко, в упор. Глаза в глаза. Не боялась. Никогда не боялась. За это он её, кажется, и терпел. И за это сейчас ненавидел. — Уедешь из города, — сказал он, уже спокойнее. — Сегодня. Обратно, в свою Казань эту, сраную. И чтоб на километр сюда не приближалась! Усекла? — Чего? — Она даже подалась вперед. — Ты охренел, старый? Я тебе кто? Крепостная? — Ты моя дочка. Была. Пока Федор тебя невесткой считал. — Он поднялся, навис над ней тяжелой тушей. Его взгляд, голодный пыльный, будто затуманенный, бродил по ней. Наиль расслабил лицо, позволяя темным пушистым бровям взметнуться вверх. — А он считает, я знаю. Он тебя до сих пор любит. По ночам не спит. Когда он смотрел, казалось, что в комнате выключают свет. Не сразу, а постепенно — сначала пропадали звуки, потом краски, потом воздух. Оставались только глаза. Тяжелые, темные, с набрякшими веками, под которыми пряталась не злость даже — усталость. Но такая усталость, от которой нормальному человеку хотелось перестать дышать и выйти вон. Взгляд приходил снизу вверх — потому что голова была чуть опущена, будто он вечно высматривал добычу или опасность. Но даже поднимая глаза, он не менял положения. Смотрел исподлобья, из-под седых кустистых бровей, и в этом взгляде не было ни просьбы, ни вопроса. Только утверждение: «Я тебя вижу. Насквозь. Дальше думай сам». И самое страшное — в этом взгляде не было ненависти. Ненависть — это чувство, это жизнь. А тут была пустота. Будто смотрит не человек, а осенняя ночь за окном: холодная, бесконечная и совершенно равнодушная к тому, замерзнешь ты или нет. Он устало вернулся в кресло, откинулся на спинку, задирая голову. Теперь он говорил тише, спокойнее и медленнее. «Катя, ты же стала мне родной дочкой. Была бы Марго жива.Сама понимаешь. Я, дурень старый, сына люблю. Он моя семья. И я не хочу, чтобы он мучился. Уедь ради меня. Ради отца». Катя моргнула, прикусила губу и наконец расслабила плечи, шумно выдыхая. Она сдалась, опуская глаза в пол, спокойно кивнула. — Ради тебя, Наиль. — Катя обреченно улыбнулась, поднимая голову, возвращая свой леденящий взгляд на мужчину. Он благодарственно кивнул, улыбнулся в ответ. — Руслан ждет тебя внизу, в машине. Сегодня поедете. Деньги для тебя тоже у него. — Наиль поднялся на ног, поправил пиджак и отвернулся к окну. Не хотел видеть её спины, тощей и отдаляющейся. Дверь закрылась. Он стоял у окна, глядя, как внизу зажглись фары машины. Как она села, тонкая, в мокром пальто, даже не обернувшись на его окна. Машина уехала в ночь. Он вернулся к столу, сел в кресло. Взял оставленную пачку, повертел в пальцах. «Космос». Дешевые. Как она сама. Закурил, хотя не хотел. В кабинете пахло её духами и дымом. Он сидел до утра, глядя на догорающий окурок, и думал о сыне, который завтра, может быть, перестанет смотреть в окно. И о том, что это, наверное, единственное правильное решение в его жизни. Самое подлое. И самое правильное. Наиль скажет, что Катя покончила с собой. Что она не смогла без Феди. И сын окажется целым. Руслан вел машину уверенно, иногда поворачивая голову на сидящую рядом Катю. Улыбка не сползала с его лица. Она была такой грязной смазливой и уверенной. Катя тоже смотрела на него, только в упор. Прямо, как любила. Она увидела его в первый раз на кухне, куда вышла ночью за водой. Чужой дом, чужая жизнь, Федя спал в комнате, а он сидел у окна с сигаретой. Голый по пояс, влажный после душа, плечи — как каменные глыбы, каждая линия мышц прорисована резко, будто ножом вырезана. Повернул голову, посмотрел. Медленно, снизу вверх, от босых ног до глаз. Задержался. Кивнул сам себе и отвернулся к окну. Утром она забыла. А он нет. Потом были общие посиделки. Он сидел в углу, не пил, не курил даже — просто смотрел. Все время, пока она была в комнате, она чувствовала это кожей — тяжелый, темный взгляд, который не спрашивал разрешения. Который просто брал. Когда она вставала — он провожал глазами. Когда садилась — встречал. Когда смеялась — смотрел на губы. Она ловила себя на том, что ищет его глазами. Входя в комнату, сразу знала, где он сидит. Чувствовала спиной, когда он подходил ближе. Однажды Руслан прошел мимо — так близко, что плечо почти коснулось её плеча. Не извинился. Не обернулся. Просто прошел, оставив на коже горячий след. Она молчала. Он молчал. Только рука его лежала на рычаге передач, и каждый раз, переключая скорость, он касался её колена. Случайно? Нет. Не случайно. Специально, но так естественно, что не придерешься. Просто рука скользила мимо, задевала, прожигала ткань. На трассе он сбросил скорость, съехал на обочину. Заглушил мотор. Повернулся. Посмотрел. Медленно поднял руку, взял её за подбородок. Большим пальцем провел по нижней губе — раз, другой, третий. Отпустил. Отвернулся. Завел машину. Поехал дальше. У неё горело лицо, горели губы, горело все внутри. Позади оставалось Тольятти. Такое неродное и чужое уже. А впереди горела огнями забытая Казань. Маленькая, но такая уютная. Катя улыбалась, от волнения смолила сигарету за сигаретой, ловя пристальные взгляды Руслана. Они ехали молча, играли в гляделки. Дорога должна была быть долгой. Катя открыла глаза, когда мужские руки толкали её в бок. Руслан нависал сверху, глядя своими черными глазами прямо в душу. Катя вздрогнула, поморгала пару разу, наблюдая за тем, как Руслан расплывается в улыбке. — Приехали, дорогуша, вылетай. — Задорно скомандовал он, заглушив мотор. Когда Люда шагнула на грязный асфальт сапогами, она вытянулась, вздыхая полной грудью воздух. Сзади грохнул багажник и уже через долю секунд рядом выровнялся Руслан. У него в зубах дымилась сигарета, он покосился на Катю, приобнимая её за плечо, повел прямо к дому. Он знал все. Теперь Руслан чувствовал себя вольной птицей. Рядом не было Федора, рядом был Руслан. Он быстро скользну вниз по её телу, не чувствуя преград, коснулся поясницы. Катя усмехнулась, прижалась ближе, обводя его хитрое лицо взглядом. Было раннее утро. Солнце освещало смуглое лицо Руслана, слепило его и он щурился. Руслан остановился на первом этаже, порылся в почтовом ящике и выцапал оттуда связку ключей, покурил на костлявом пальце. Поднимались они быстро. Катя чувствовала себя впервые так свободно и вольно. Внутри все трепетало от того, что сейчас она могла так заигрывать с парнем. Она свободна. Она принадлежит сама себе. Она так долго этого ждала. Руслан поставил сумку у порога, повернулся к ней. Подошел. Встал вплотную. Так близко, что она уперлась спиной в стену. Он смотрел сверху вниз, и в глазах было темно, горячо, нестерпимо. Поднял руку, уперся ладонью в стену над её головой. Наклонился. Дышал в губы. Медлил. Она замерла, не дыша, выжидая, улыбалась шире, смазливо глядя на него. Он усмехнулся одними глазами, отодвинулся, давая Кате открыть квартиру. Она не хотела. Когда она уезжала, то, будто, закрывала в этом месте все свои страхи и воспоминания. О маме, о папе. О себе. Но вот наставило время открывать их вновь. Ключ вошел в замочную скважину с неохотой, с металлическим стоном, который эхом отдался не в тишине подъезда, а где-то в глубине ее грудной клетки. Один оборот, второй — и дверь, тяжело вздохнув, отворилась. Первое, что ударило в лицо, был запах. Он не выбежал наружу, а набросился на нее всей своей массой, как невидимая субстанция, спрессованная долгими неделями отсутствия и горя. Это был тяжелый, спертый воздух нежилого помещения, но с отчетливым привкусом пыли, осевшей на всех горизонтальных поверхностях. Сквозь него проступала сладковатая, тошнотворная нота старой, пересохшей древесины — от мебели, которая была свидетельницей всего, — и едва уловимый, но въедливый запах лекарств, который, казалось, намертво впитался в обои и шторы. Сделав шаг через порог, она физически ощутила, как этот воздух, словно густая патока, обволакивает ее, проникает в легкие, оседая на языке привкусом горечи и одиночества. Квартира дышала на нее своим прошлым, и это дыхание было холодным и смрадным, как из открытой могилы. Катя зажмурилась, прикусила губу, стягивая с плеч пальто, обернулась на Руслана. Он внимательно оглядывал коридор, пригнулся на входе. Катя засмеялась, стараясь унять дрожь в душе и холодок, что бегал по пояснице табуном мурашек. Ладони вспотели, заледенели, как её глаза. Руслан закинул сумку, прошел мимо, скинул кожаную куртку на пуф, быстро разулся. Он обернулся на Катю, провел рукой по ремню, подошел к ней вплотную, прижимая к двери. Его рука скользнула к её лицу, небрежно наматывая на палец рыжую прядь, он заправил её за ухо. — Төлке. — Шепнул ей на ухо, касаясь губами впалой щеки, придвинулся ещё ближе, вжимая своей каменной грудью Катю в дверь. А она не сопротивлялась. Выкатила глаза, смотрела на него исподлобья, прикусывая губы. Она хотела, чтобы он продолжал это делать. Руки развязаны. — Нам ещё ехать к Кириллу Ивановичу. Не раздевайся. Я чисто отлить. Руслан щелкнул её по носу, оставляя легкий поцелуй на скуле отодвинулся назад и быстро метнулся по коридору. Катя плюхнулась на пуф, накручивая на палец кудрявую прядку. Внутри все порхало от того, как это было: от того, как Руслан напористо брал, как нависал. Он бы уверен. И Катя чувствовала эту уверенность каждой клеточкой. Руслан был наглым, напористым и очень даже привлекательным. Высокий, накаченный, светит пистолетом, припрятанным под ремнем. Он вернулся в коридор, шагая вразвалочку. Будто это — его квартира. Его мир. Его Катя. Она поднялась на ноги, коснулась пальцами его ладони, заигрывая. Они вышли из подъезда, устроили перекур сигаретами Руслана, потому что свои Катя забыла в кабинете Наиля. Стояли около его машины, улыбались утреннему солнцу. — Может, прогуляемся? Тут недалеко до Суворовых. — Катя пожала плечами, кивая в сторону улицы. Руслан спокойно кивнул, выровнялся с девушкой и зашагал. Она не обманула. Идти было крайне мало. Пару дворов и вот — серая трехэтажка. Стрелки наручных часов Руслана едва доходили до девяти часов утра. — Пошли, Руся. Разбудим эту семейку одаренных. Руслан невольно улыбнулся, шагая прямо за спиной девушки. Он все разглядывал её, следил за тем, как она шла. Пальто не прилипало к её телу, но в области бедер слегла качалось. И Руслан мог только в фантазиях представить её. Дверь распахнула Диляра. Она совсем не поменялась за два года: все те же темные кудри выше плеч, добры большие глаза миндальной формы, полотенце на плече. Она такая же хлопотушка. Диляра протирает руки полотенцем, мнется с ноги на ногу, а потом обнимает Катю. Они примерно одного роста. Обе высокие. Катя нехотя приобнимает её за талию, ставит острый подбородок на плечо и через пару секунд отстраняется. «Дядя Кирилл дома?» Диляра кивает, пропускает гостью в квартиру. А взгляд цепляется за парня позади неё. «Жених твой?» — Диляра указывает на парня, по-обыкновенному улыбается ему, протягивает руку произнося свое имя. Катя оставляет её бе ответа, быстро стягивает с себя пальто и разувается, спешит на кухню. Кирилл сидит на стуле, напротив входа в кухню. Катя оглядывает его: он только растолстеть смог. — Дядь? — Она говорит тихо, входит на кухню, раскрывая глаза по шире. Кирилл щурится, хмыкает и отпивает из чашки кофе. — Не узнал, чтоли? — Узнал, Кать, узнал. — Он кивает головой, встряхивает газету, поправляет очки на переносице и продолжает читать. Катя ухмыляется. Совсем не поменялся. В детстве Дядя Кирилл всегда был авторитетом. Это был старший брат отца. Но его быстро не стало. Запил и умер. А дядя Кирилл остался. — Ты надолго приехала то? — Катя вернулась в Казань. — Сзади подошел Руслан, накинув на девичьи плечи ладони. Он прищурился, разглядывая мужчину. — Руслан. Он подошел к столу, размахивая плечами, прямо как привык. В его действиях была дикая уверенность. Кирилл хмыкнул, сложил газету, исподлобья глядя на Руслана. И протянул ему руку, крепко пожимая. Диляра запорхала на кухне, как бабочка. Катя выровняла спину, скрестив руки под столом, разглядывала спину Диляры. Её кудри подпрыгивали от быстрый движений. В кухню вошел Марат, недовольный громкими разговорами и грохотом посуды. Он протер лицо руками, разглядывая красными ото сна глазами Катю. Потом вздрогнул, опустил руки вдоль тела и ринулся к ней, сгребая в объятия. «Катюха!» — он прикрикнул, целуя её в щеки, уткнулся носом куда то в плечо. На его хриплый выкрик вышел Вова, в одной белой майке и спортивных штанах. Он стрельнул глазами на Руслана, обходя его лицо, едва уловимо кивнул. Володя тоже подошел к сестре, отталкивая младшего за плечи, нагнулся к ней и обнял, чувствуя легкое касание на боках, чмокнул в рыжую макушку. Вова вынудил Руслана выйти покурить в подъезд спустя только полтора часа. Он поджег сигарету спичками, уселся на ступени, исподлобья разглядывая татарина. — Ты Татарин? — Начал Суворов, шепча. Руслан лишь кивнул, подпаливая кончик своей сигареты зажигалкой. Вова усмехнулся, разглядывая новшество. В Казани редко, кто таким пользовался. Куда роднее старые спички. — Значит когда все закончится, к нам на базу приходите. Наиль Хамитович тебе должен был объяснит, где это. — Руслан нахмурил брови, кивая. Он сунул руки в карманы, выпускал дым через нос. — Там на счет крыши перетрем.