Твои — мои сигареты.

Катя остановила Руслана за плечо, протягивая раскрытую ладонь. Он хмыкнул, выудил из кармана кожанки пачку сигарет и зажигалку, передав их Кате. Они стояли около какого-то подвала. У входа снег был притоптан, виднелись темные следы ботинок. Катя не задавала лишних вопросов, курила, выдыхая дым вверх. Время близилось к полудню. Руслан вел Катю вниз по ступенькам за своей широкой спиной, придерживая за предплечья. Подвал походил на трюм корабля, давно пошедшего ко дну. Сырость, духота и полумрак. Воздух, казалось, можно было жевать — такой он был плотный от пота и махорочного дыма. Единственное окно под потолком было наглухо замазано краской, и время здесь текло иначе. В центре этого каменного мешка, лязгая железом, дышали, потели и зверели молодые парни. Крупные, как медведи-подростки, с квадратными плечами и злыми, настороженными глазами. Они не просто качали мышцы — они накачивали себя злобой, вколачивали ее в свои тела вместе с каждым повторением. Это был их алтарь, их кузница, где из обычных пацанов ковали нечто тяжелое, опасное и готовое к удару. Кто-то рычал, качая штангу, а кто-то просто мирно разговаривал. Но даже в разговорах проскальзывала тень злобы. Руслан шел быстро, но уверенно. Его высокий силуэт затмевал Катю, которая старалась не кидать взглядов куда-то кроме спины парня. Она была не низкая, ходила, как модель в одну линию ног. Руслан остановился по центру, ища глазами знакомый силуэт Суворова. Но к этому времени из небольшой комнаты показалась статная фигура мужчины. Среди тяжеловесных, грубых фигур, облепленных потом и железом, он выделялся, как вольный зверь среди рабочего скота. Он вышел тихо, словно крался. Кудри. Мягкие, густые, непокорные — первое, что бросилось в глаза, когда Катя обернулась на его взгляд. Они создавали обманчивое впечатление уюта и чуть ли не домашней нежности. Но стоило взглянуть на линию скул, на то, как твердо сжимаются губы, на острый, пронзительный взгляд из-под этой курчавой челки, как становилось ясно: перед тобой хищник высшей пробы. В двадцать с небольшим он успел обрасти той особой аурой, которую старые волки называют «авторитетом». Она не имела отношения к возрасту или габаритам. Она жила в том, как он, резко развернувшись на каблуках своих ботинок, мог оказаться прямо перед собеседником, вторгаясь в личное пространство без спроса, но с таким правом, что никто и не думал возражать. Он был резвым. Это слово описывало его лучше всего. Резким было движение, которым он поправлял сползающий бинт на костяшках. Резкой была смена настроения на лице — от ленивой полуулыбки до ледяной маски. И резкой была та внутренняя энергия, которая била из него ключом, заставляя всех в комнате невольно подстраиваться под его ритм. В нем чувствовалась взрывчатка, спрятанная под красивой, кудрявой оберткой. Он подтянул брюки, размахивая длинными руками, подошел ближе. - Это наши ребята, Кащей. - Вова опустил свою грузную руку товарищу на плечо, отталкивая его чуть назад, поздоровался с Русланом. - Татарин и…Катюха. Добавил имя девушки шепотом, оборачиваясь на Костю. Тот хмыкнул, расплылся в фирменной полуулыбке и сжал зубы. Катя не отводила своих глаз от него, проделывая дыру у него ровно на лбу. Костя кивнул, вернулся в комнату той же походной вразвалочку, подавая таз чуть вперед, а плечи, наоборот, назад. Это была его территория. И Катя поняла это, плавно проскальзывая глазами по его фигуре. Руслан потянул её на себя, заталкивая в комнату, пожал руку Кащею. Дверь за ними закрылась будто её кто то подтолкнул. Катя сглотнула вязкую слюну, бегая глазами по комнате. Только сейчас замечая ещё двух пацанов, сидящих в двух креслах. Воздух в подвале, казалось, сгущался вокруг него. Один из них занял внимание Кати сильнее. Он не просто сидел в кресле — он тяжелел в нём, вдавливая продавленную кожу своим весом, своим присутствием, своей тихой, липкой угрозой. Бритая голова под низким потолком казалась неестественно гладкой, как морская галька, обточенная холодной водой. Лицо имело странную, неприятную форму овала, слишком правильного для живого человека, слишком похожего на заготовку для портрета, которую забыли оживить. Глаза — огромные, карие, неестественно выпуклые — выпирали из глазниц, как два полированных шара, в которых отражался тусклый свет. Они не бегали, не искали контакта. Они били исподлобья, налитые злобой, заставляя каждого, кто попадал под этот взгляд, чувствовать себя мухой под микроскопом. Губы — две тонкие, синеватые ниточки — были плотно сжаты, лишь иногда выпуская сигаретный дым тонкой, ядовитой струйкой. Он курил нервно, хотя сам казался воплощением статики. Пальцы, державшие сигарету, были длинными и цепкими, с пожелтевшими от никотина ногтями. И только плечи выдавали в нём не мальчика, а зверя. Они были широки настолько, что кресло казалось для него тесным. Мощные, покатые, с твердыми, как камень, дельтовидными мышцами, они говорили о силе, которая дремала в нём, готовая проснуться в любую секунду. Ему было от силы лет девятнадцать-двадцать, но время, казалось, давно потеряло над ним власть, оставив его здесь — вечно курящим, вечно злым, с глазами, полными холодной тьмы. Катя скользнула взглядом по второму парню. В прокуренном полумраке подвала его лицо горело, как запретный плод — слишком яркое, слишком правильное для этого ржавого, потного ада. Кудрявая голова, зеленые глаза в обрамлении темных ресниц, точеные скулы — природа явно потратила на него весь свой запас щедрости. Но кто-то другой, более жестокий, прошелся по этому подарку грязными сапогами. Левая сторона лица заплыла гематомой, над губой запеклась кровь, а на скуле темнел ссадиной след от чужого кастета или костяшек. Он сидел вальяжно, раздвинув ноги. Глаза его — изумрудные, с цепким, немигающим взглядом — смотрели куда-то сквозь присутствующих, сквозь бетон, в самую суть вещей. И во взгляде этом не было боли — только злоба. Глубокая, закипающая, как смола в котле. Он прикусил разбитую губу, и от этого движения его красивое лицо исказилось такой брезгливой, звериной гримасой, что красота исчезла в одно мгновение, уступив место хищной, опасной гримасе. А кулаки его ритмично сжимались и разжимались. Пальцы вминали воздух, месили пустоту, готовясь вцепиться в плоть. Каждое движение было на счет — раз, два, три. Он накручивал себя, как пружину, и казалось, еще секунда — и эта пружина распрямится, выбрасывая вперед его красивое, злое, разбитое лицо и тяжелые, налитые свинцом кулаки. Потом её взгляд потянулся по комнате, задерживаясь на столе. На нем стояли бутылки из под алкоголя, разного вида закуски и семечки. - Кать, - Руслан коснулся её плеча, притягивая ближе к себе. - Это — Универсамовские. Ты теперь под их крышей. И библиотека твоя тоже. Это личная просьба Наиля Хамитовича. Она неодобрительно усмехнулась, ещё раз обходя каждого человека. Они больше похожи на брошеных дворовых собак, который постоянно кто то дерет. Это не бандиты Тольятти, в строгих костюмах и пистолетами за пазухой. Она кинула взгляд на стол, рассматривая бутылки ещё раз и ещё. - Эти Алкаши? Руслан не издевайся надо мной. - Катя зафырчала, нахмуривая светлые брови. Она покрепче сжала рукава пальто пальцами, до побеление костяшек. - Катенька, - Кащей стиснул в зубах сигарету, ехидно улыбнулся, заговорил медленно и тихо. - боюсь, ты торопишься с выводами. Договор уже заключен. Дороги назад нет. Он сжал фильтр губами до треска, прищурился и откинулся на спинку дивана, чиркая спичкой. Руслан смерил его взглядом, но почувствовал хватку Володи на плече и отступил. Катя задышала тяжело, желая поскорее уйти, ринулась к выходу. На улице она прижалась спиной к стене, шмыгнула носом, дожидаясь Руслана. Он вышел скоро, резко открыв дверь, злостно ударил по ней сжатым кулаком, подошел к Кате. Он прижал её к стене телом, нависая сверху, поставил обе руки по сторонам от её головы.

***

Катя, кажется, забыла, где кончается её кожа и начинается его. В тёмной комнате, где единственным светом было сбитое, тяжёлое дыхание, они вели разговор на языке, которому не учат в школах — на языке первобытной, жадной плоти. Руслан брал её не как завоеватель, а как утопающий хватается за воздух — отчаянно, сильно, не думая о том, что может оставить синяки. Его пальцы впивались в её бёдра, сжимали пряди волос у затылка, притягивая её голову для поцелуя, который был больше похож на битву языков, чем на ласку. В его движениях не было нежности — была жажда. Жажда растворить её в себе, стереть грань между «ты» и «я». И она отвечала. Катя выгибалась ему навстречу, впиваясь ногтями в его спину, оставляя алые следы на лопатках. Её шепот срывался на хрип: «Ещё». Для неё его напор не был насилием — это был огонь, в котором она хотела сгореть дотла. Когда он грубо, почти до боли, сжимал её горло — не чтобы задушить, а чтобы почувствовать, как бьется её пульс под его пальцами, — она запрокидывала голову, открывая беззащитное горло в жесте дикого доверия. Каждый толчок отдавался эхом в висках, сбивал мысли в хаотичный, пульсирующий ритм. Он переворачивал её, как волна переворачивает лодку, не спрашивая разрешения, подчиняя своей стихии. В его действиях сквозила собственническая ярость: Руслан кусал её плечо, приглушая собственный стон, а она кусала подушку, чтобы не разбудить соседей. В эти минуты они были не двумя людьми. Они были единым, диким, прекрасным зверем о двух спинах. Ей нравилась его грубость, потому что за ней не было желания унизить — было желание обладать целиком, без остатка. Ей нравилось, как дрожат его руки, когда он прижимает её к себе, как тяжело дышит ей в шею, словно только что пробежал марафон. И Катя знала: эта грубость была лишь оборотной стороной его бессилия перед тем, как сильно она ему нужна. Она смотрит на него из полумрака комнаты — на резкие линии его плеч, на уверенные руки, которые только что сжимали её так, что не вздохнуть. В этом нет нежности. Нет того вязкого, липкого «мы», от которого она сбежала неделю назад. Здесь только напор, только властная сила, которая берёт, не спрашивая разрешения, но — странное дело — именно это и даёт ей покой. В его движениях нет вопроса. Нет этого изматывающего: «Ты меня ещё любишь? Тебе хорошо со мной? Ты уйдёшь?». Руслан просто берёт. Просто двигается в ней, тяжёлый и горячий, как прибой, которому всё равно, что ты думаешь о его волнах. И это честно. Это освобождает. Катя устала от чувств. От тех, других отношений, где каждое прикосновение было пропитано обязательством, каждое «люблю» звучало как «ты должна». Они выпили её досуха — эти разговоры, эти претензии, эта необходимость отдавать душу, когда внутри уже давно пусто. С ним иначе. С ним не нужно включать душу. Можно просто быть телом — уставшим, ноющим, но живым. Можно закрыть глаза и не думать, что он там себе представляет. Можно позволить ему эту власть, потому что это не власть над ней, это просто игра мускулов и дыхания. Он напорист, и это единственное, что ей сейчас нужно. Потому что напор не требует ответа. Напор не ждёт чувств. Он просто есть. Она выдыхает, впуская его ещё глубже, и в этом выдохе — не страсть, а облегчение. С ним можно не притворяться. Можно не любить. Можно просто чувствовать, как горячая волна разбивается где-то внутри, не задевая сердца. Потому что сердце пока спит. Потому что сердце пока залечивает раны от тех, кто требовал слишком много. А он не требует. Он берёт. И это — единственное лекарство, на которое она сейчас способна. Когда Руслан ложится рядом, Катя разглядывает его острый профиль лица. Четкая линия подбородка двигается, когда он сжимает фильтр сигареты между зубов, протягивая другую Кате, подпаливает её кончик зажигалкой. Ей нравится, как тяжело вздымается его грудь, как красиво на ней смотреться её укусы, покрасневшие пятна от губ. Катя садится на кровати, совершенно не стесняясь свой наготы перед Русланом. Его взгляд туманный, быстрый. Он бегает глазами по её лицу, не смея опуститься ниже. Максимум — её длинная тонкая шея, на которой покоится крестик. Катя выпускает клубы дыма вверх, копошится в волосах длинными пальцами, встает и подходит к окну. - Почему ты ушла от Федора? - Руслан обводит глазами её спину, замечая каждый позвонок в полумраке, скидывает пепел на пол, тоже принимает сидячее положение. Он тянется рукой к тумбе, сжимая пальцами свой пистолет, проверяет наличие патронов. Магазин полный. - Надоело. - Сухо шепчет она, не оборачиваясь. Катя обводит глазами двор, замечая множество парней на хоккейной площадке. Время ночь, а они гуляют. Их не ме меньше двадцати. Все окружили двух человек, внимательно их слушая. - Не для меня это всё. Не хочу, как царевна в замке…хочу воли. Как Пугачев Есененский. Руслан тихо смеется, надевает трусы и подходит к Кате сзади, приставляя дуло пистолета к её пояснице. Она не вздрагивает, только вздыхает, но не оборачивается, продолжая разглядывать пацанов. Руслан кратко целует девушку в шею, перекладывая оружие ей в руку, крепко сжимает вокруг рукояти её пальцы своими и направляет на свой желудок, разворачивая девушку к себе лицом. Катя усмехается, вжимает дуло ему в плоть глубже , смотрит прямо в глаза, курит сигарету свободной рукой. - Это теперь твое. - Он шепчет, приближается к её лицу, целует, обнимая за талию, прижимает к себе ближе. Их плоти касаются друг друга. Оба горячие, потные. - Не влюбляйся в меня, Руся. - Она скользнула рукой по его волосам. - Я не умею любить. Поэтому мы тут.