Твои — мои сигареты.

Они шли по улице Баумана, и народ расступался сам собой. Не потому, что кто-то кого-то боялся — просто двое суперов из «Универсама» двигались с той особенной уверенностью, которую не спутаешь ни с чем. Вахид — в чёрной дублёнке, с узкими глазами, в которых всегда пряталась усмешка. Валера — в короткой куртке-косухе, с лицом, которое редко выражало что-то, кроме спокойной, почти ленивой силы. Они не смотрели по сторонам. Им и не надо было. «Слышал, Шамиль вчера «Жилку» пас,» говорил Вахид, выпуская дым в холодное небо. - «Говорит, там сейчас бардак, можно зайти…» Он не договорил. Валера сбил шаг, и Вахид тоже остановился, проследив за его взглядом. Она сидела на корточках у входа в «Продукты», возилась с застёжкой сапога. Старое пальто, вязаная шапка, из-под которой лезли рыжие, чуть вьющиеся волосы. Обычная девчонка. Таких на каждой остановке десяток. Но Валера смотрел так, будто увидел нечто, что никак не вязалось с серым ноябрьским днём. - Катька, - сказал он негромко. Вахид глянул на друга, потом на неё. Усмехнулся краем рта, но ничего не сказал. Только сунул руки в карманы дублёнки и чуть отступил, давая Валере пространство. Катя подняла голову. На секунду её лицо осталось настороженным — привычная реакция на двоих здоровых парней, которые вдруг остановились напротив. Но потом она узнала их, и настороженность исчезла. - О, - выдохнула она и улыбнулась. Просто, светло, без всякой задней мысли. - А я замёрзла тут. Застёжка — ни в какую. Она поднялась, отряхнула колени, и Валера, не говоря ни слова, опустился на корточки, ловко подцепил язычок замка, дёрнул. Механизм щёлкнул, поддался. - Носильщики понадобились? - спросил он, выпрямляясь. В голосе не было насмешки, скорее — тёплая, почти домашняя хрипотца. - Спасибо, - сказала Катя, и взгляд её скользнула по нему — быстро, без задержки — и переметнулась на Вахида. - И ты здесь. Двое суперов, а ходят как простые смертные. - А мы и есть простые, - усмехнулся Вахид, подходя ближе. В его голосе зазвучали нотки, которых Валера не слышал даже при разговорах с нужными людьми. - Особенно когда такая девушка мёрзнет у магазина. Не положено. Катя хмыкнула, но не смутилась. Она была рада — это чувствовалось. Но радость была ровной, дружеской, без той искры, которую оба парня привыкли замечать в женщинах. - Вы куда? - спросила она, поправляя шапку. - Да так, гуляем, - ответил Валера. - А ты? - За хлебом и молоком. - Проводим, - сказал Вахид. Это прозвучало не как предложение, а как констатация. Он уже подстроил шаг, оказавшись с другой стороны от Кати, так что она оказалась между ними. Она не возражала. Пошли втроём: Катя посередине, но словно бы на расстоянии — ни разу не коснулась ни того, ни другого, хотя тротуар был узкий. Она говорила о каком-то пустяке, смеялась, когда Вахид отпускал шутку, и даже толкнула его локтем в бок, когда он слишком увлёкся. Валера шёл молча. Смотрел перед собой, но краем глаза видел каждое её движение. Как прячет нос в воротник. Как поправляет выбившуюся прядь. Как её пальцы сжимают авоську, которую она так и не передала никому из них. Вахид был разговорчивее. Он и раньше умел быть обаятельным, когда хотел, но сейчас, кажется, старался особенно. Рассказывал что-то смешное про общий двор, про то, как кот Михеича охотится на голубей. Катя слушала, улыбалась, иногда бросала взгляд на Валеру — проверяла, участвует ли он. Он кивал. Иногда усмехался. И всё время думал о том, как бы сделать так, чтобы она осталась с ними ещё на час, на два, на весь вечер. - Ну, я пришла, - сказала Катя, останавливаясь у облупленной двери своей хрущёвки. - Спасибо за компанию. А то одной скучно. - Может, зайдём? - спросил Вахид. - Поможем донести. Катя посмотрела на него с лёгким удивлением, потом перевела взгляд на Валеру. Тот молчал, но в его позе было что-то, что делало вопрос Вахида не шуткой. - Хлеб и молоко не кирпичи, — сказала она спокойно. Она не извинялась. Просто объясняла, как есть. И в этом объяснении не было ни сожаления, ни надежды на то, что они предложат другой вариант. - Ладно, - кивнул Валера. - Тогда до встречи. - До встречи, - сказала Катя. Улыбнулась им обоим — одинаково тепло, одинаково равнодушно — и скрылась в подъезде. Дверь за ней закрылась с глухим, окончательным стуком. Вахид постоял секунду, потом достал сигареты. Дал одну Валере, прикурил сам. - Ну что скажешь? - спросил он, глядя на закрытую дверь. - Ничего, - ответил Валера. Затянулся, выпустил дым в сырой воздух. - А я скажу, - усмехнулся Вахид. - Она не наша. То есть вообще ничья. Видел, как на нас смотрит? Как на два столба. Ни горячо ни холодно. Валера молчал. Он знал, что Вахид прав. Катя была рада их видеть — как рада была бы любому знакомому, который вытащил бы её из одиночества промозглого дня. Но за этой радостью не было ничего. Ни робости, ни кокетства, ни того особенного блеска в глазах, который появляется, когда женщина замечает мужское внимание. - Может, ей просто не нужны такие, - сказал Валера. - Группировка, суперы. Может, она из другого теста. - А может, она вообще не хочет никого, - пожал плечами Вахид. - Такие бывают. Им от нас только голова болит.

***

Он нашёл её у водонапорной башни. Та же ржавая громадина, те же кусты, что лезут из-под снега, тот же запах сырости и запустения. Только теперь ноябрь подморозил землю, и дыхание улетало в небо белыми клубами, а она сидела на перевёрнутом ящике, прислонившись спиной к холодному металлу, и смотрела перед собой пустыми глазами. Перед ней стояла бутылка «Московской» — почти полная, но ополовиненная за время, что он искал её по городу. Катя не курила, не плакала, не дрожала. Сидела тихо, и от этой тишины было не по себе. - Долго искал? - спросила она, когда его шаги зашуршали по замёрзшим листьям. Голос ровный, спокойный, будто она ждала его здесь, в кустах, специально. - Не очень, - сказал Валера, присаживаясь рядом. Не спрашивал, можно ли. Просто сел на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. - Вахид, наверное, помог? - Вахид знает, где искать. - Она усмехнулась краешком губ, взяла бутылку, сделала глоток. Не предложила ему — и правильно. - В библиотеке погром, - сказала она, не глядя на него. - Вчера вечером. «ХадиТакташ» пришли, я им сказала, что им уже все объяснили. А потом..Потом они показали, что нет. - Она говорила ровно, будто читала отчёт. Ни слезы, ни дрожи. - Книги… - она на секунду замолчала, сжала пальцами горлышко бутылки. - Всё, что было на стеллажах, вынесли. Сказали, на рынке продадут. На обложки. Или сожгут. Русская классика, довоенные детские книги, краеведческий фонд — то, что собирали десятилетиями. Всё. Валера слушал, не перебивая, смотрел на ее лицо. Замечал, как она закрывала глаза, говорила тише. Как соприкасались её губы, как волосы лезли в лицо и она убирала их покрасневшей от холода рукой. - Почему не позвонила? - спросил он. Катя посмотрела на него — прямо, без вызова, но и без той мягкости, что бывает у людей, когда они просят помощи. - Я сказала, что справлюсь сама, - ответила она. - Помнишь? Сначала Вове, потом главному Вашему. Что вы не нужны. Что я сама. И вот — справилась. - Она усмехнулась, подняла бутылку, но пить не стала — поставила на землю. - Мне не к кому идти, - сказала она тихо. — Ты думаешь, я гордая. Нет. Я просто знаю, что если позову вас — вы поможете. А потом кто-то из ваших скажет: мы тебя спасли, ты наша. Или ещё хуже — вы сами с «Хадишкой» начнёте стреляться из-за какой-то библиотеки, кто-то ляжет, и это будет на мне. Я не хочу быть ничьей. И не хочу ничьих смертей на своей совести из-за книг, которые, может, никому и не нужны. - Нужны, - сказал Валера. - Тебе нужны. Она подняла на него глаза. В них не было слёз — только та самая сухая, выжженная злость, которую он уже видел раньше. - Да, мне, - сказала она. - Мне они были нужны. Это единственное место, где я была… человеком. Не дочкой психопатки, не алкашкой, не нищей. Библиотекарем. А теперь я — та, кто не смогла защитить даже книги. Сижу в кустах с водкой, как моя мать. Круг замкнулся. Она взяла бутылку, но Валера не дал — накрыл её руку своей, остановил. - Не надо, - сказал он. - Ты не она. - А кто? - Катя попыталась выдернуть руку, но он держал крепко, не больно, но уверенно. - Ты посмотри на меня. Работы нет, документов нет, мать в дурке, я в кустах с бутылкой. Чем я от неё отличаюсь? - Тем, что работала. Тем, что книги собирала. Тем, что сидишь здесь и пьёшь не потому, что голоса в голове, а потому, что тебе больно за то, что разрушили. Твоя мать пила, чтобы ничего не чувствовать. А ты пьёшь, потому что чувствуешь слишком сильно. Она замерла, глядя на него. В её глазах что-то дрогнуло — та стена, которую она выстраивала годами, дала трещину. Она отвернулась, сжала губы. Её плечи дрожали — не от холода. Она молчала долго. Ветер шуршал сухими ветками, где-то далеко лаяла собака, над башней кружил одинокий ворон. - Книги, - сказала она наконец. - Их можно вернуть? - Можно, - ответил Валера. - Я знаю, где склад у них. На Ленской. Она повернулась к нему. В её взгляде не было надежды — только усталое, почти спокойное любопытство. - Ты пойдёшь туда из-за меня? - Из-за книг, - сказал он. - Врешь. - Она усмехнулась — на этот раз теплее. - Немного. - Они помолчали. Катя посмотрела на бутылку, потом на него. - Я не умею просить, - сказала она. - Не проси. - Валера улыбнулся. - Я не хочу быть ничьей. - Она потупила глаза в пол. - И не будешь. - И если кто-то из ваших… - Никто не скажет ни слова, - перебил он. - Я супер. Моё слово — закон. Она смотрела на него долго, изучающе, будто видела впервые. Потом медленно кивнула. - Ладно, - сказала она. - Ладно. Но только книги. И больше никакой помощи. Я сама буду решать свою жизнь. - Договорились, - сказал Валера. Она поднялась, пошатнулась — он подхватил её под локоть. Катя не отстранилась, но и не прижалась. Постояла секунду, опираясь на его руку, потом выпрямилась. - Водку оставь, - сказал он, кивая на бутылку. Она посмотрела на «Московскую», наклонилась, взяла её. На секунду замерла, будто взвешивая что-то в голове. Потом открутила пробку, перевернула бутылку. Водка вылилась на мёрзлую землю, зашипела, впитываясь в сухую листву. Катя поставила пустую бутылку к ногам Валеры. - Это тебе, - сказала она. - На память. Он усмехнулся — редкость для его лица — и сунул бутылку в карман куртки. - Пойдём, - сказал он. - Провожу. Она хотела возразить, но передумала. Пошла рядом, и теперь уже не сопротивлялась, когда его рука поддерживала её за локоть. Шли медленно, по замёрзшим лужам, мимо гаражей, мимо спящих пятиэтажек. Дверь за ней закрылась. Валера постоял, глядя на тёмные окна, потом достал из кармана пустую бутылку, покрутил в руках и поставил на лавку у подъезда. На память. Утром следующего дня Валера стоял у гаража, где собирались свои. Вахид уже раздал указания: кто страхует, кто грузит, кто стоит на шухере. Склад «Жилки» на Ленской был не крепость — обычный подвал в панельной пятиэтажке, где они держали барахло, снятое с районов. Но сунуть туда нос без последствий — значило объявить войну. - Ты уверен? - спросил Вахид, когда они садились в «копейку». - Ради книг? - Ради книг, - ответил Валера, глядя в запотевшее окно. - Пацаны не поймут. - Пацаны поймут, когда я скажу. Вахид усмехнулся, завёл двигатель. На складе оказалось двое «хадишевских» — молодые, шустрые, но без понятий. Увидев знакомые лица, сразу сдали назад, даже не дернулись. Валера не стал их трогать. Сказал только: - Книги забираем. Если кто против — пусть приходят ко мне. Они грузили стеллажи в машину молча. Зима матерился, когда корешок «Войны и мира» выпал из порванной обложки, и подобрал его, аккуратно, будто документ. - Ты глянь, - сказал он, показывая Валере потрепанный томик. - 1952 год. Такие вещи не выбрасывают. Валера кивнул, взял книгу, сунул во внутренний карман куртки. К вечеру стопки выстроились в библиотечном фойе. Катя сидела на подоконнике, смотрела, как пацаны из «Универсама» — те, кого она всегда боялась — осторожно, словно стеклянную, ставят на пол кипу за кипой. Зима командовал, но тихо, без привычной грубости. Турбо стоял в стороне, смотрел на неё. Когда последнюю стопку водрузили на стол, он подошёл. - Не всё, - сказал он. - Часть уже ушла на рынок. Но это, что нашли. Катя спустилась с подоконника, прошла между стопками. Провела пальцем по корешкам, открыла одну книгу — запах типографской краски, старых страниц. Закрыла, прижала к груди. - Спасибо, - сказала она. Голос не дрожал. - Не за что, - ответил Валера. Она посмотрела на него, потом на пацанов, которые сгрудились у выхода, переминались, не зная, как себя вести. - Выпить хотите? - спросила она вдруг. - Чай, правда. Или кофе. У меня в подсобке есть. Вахид хмыкнул, глянул на Валеру. - А пойдём, - сказал он. - Чай так чай. Они расселись в тесной подсобке — трое суперов и девчонка в старом свитере. Катя разлила кипяток по гранёным стаканам, достала из шкафа банку с заваркой и кусковой сахар. - Печенья нет, - сказала она. - Извините. - И так сойдёт,- ответил самый молодой из пацанов, Ильдар, и покосился на Валеру с робким восхищением. Вахид отхлебнул, поморщился — горячо, — но ничего не сказал. Сидел, крутил стакан в руках, смотрел, как Катя ставит книги в стопку, перебирает, проверяет, все ли на месте. - Ты их по полкам расставлять будешь? - спросил он. - Буду, - ответила Катя. - Дня три уйдёт. Пацаны допили чай, засобирались. Ильдар на прощание сказал: «Вы, Катерина, если что — звоните. Мы быстро» - Она посмотрела на него — молодого, с ещё не зажившим шрамом на скуле, — и улыбнулась впервые за эти дни. Вахид вышел, уводя остальных. Валера задержался. Они стояли в библиотечном зале, среди стопок книг, и свет от уличного фонаря падал на пол желтыми квадратами. - Ты не должен был этого делать, - сказала Катя. - Сделал. - Валера самодовольно улыбнулся, широко, оголяя зубы. - Теперь у тебя проблемы с «Жилкой». - Катя скрестила руки на груди, сжала губы, но Валера выследил тень улыбки. - Были и раньше. - Она вздохнула, провела рукой по волосам, заложила их за уши. - Завтра начну расставлять, - сказала Катя, отступая на шаг. - Если хочешь — приходи. Поможешь. - Я не умею книги расставлять, - сказал он. - Научу. - Она улыбнулась — светло, без защиты. И в этой улыбке было что-то, что заставило его сердце сжаться. - Приду, - сказал он. Она кивнула, и они вышли вместе на улицу.