Твои — мои сигареты.

В коридоре пахло кипяченой капустой, хлоркой и чем-то еще — сладковато-приторным, отчего сводило скулы. Каждый шаг давался ей с трудом: казенные плитки пола, выложенные в елочку, словно приклеивались к подошвам ботинок, не желая отпускать ее к заветной двери в конце коридора. Катя шла на свидание, как на эшафот. В кармане куртки лежала пачка недорогого печенья — формальность, которую предписывал этикет. В душе же была лишь глухая, выстуженная пустота, которую она привыкла называть презрением. Катя презирала эту женщину за слабость, за сломанную жизнь, за то, что та вместо того, чтобы держаться за реальность, предпочла уютный бред больничной палаты. «Алкогольное поражение личности», — сухо сказал врач. Для дочери это звучало как приговор: матери не существовало, была лишь жалкая оболочка, вызывающая брезгливость. Сестра милосердия молча кивнула на дверь. Катя поправила воротник, глубоко вздохнула, настраивая себя на сорок пять минут вынужденного спектакля, и шагнула внутрь. То, что она увидела, ударило под дых, выбив весь заготовленный скепсис. Женщина на койке была неузнаваема. Это была не та мать, которую она помнила — вечно недовольная, суетливая, с липкими от дешевого коньяка руками. Та, что лежала сейчас, скрючившись под казенным одеялом, превратилась в маленький, сморщенный комочек. Седые волосы, которые та никогда не красила, казались неестественно желтыми на подушке. Лицо было восковым, серым, с провалившимися щеками и носом, заострившимся, как лезвие. Но хуже всего были глаза. Они были открыты. Мать смотрела в потолок, и взгляд этот был абсолютно пуст. Не безумен, нет. Он был отсутствующим. Как у куклы, у которой выпали стеклянные глаза. Из уголка губ тянулась ниточка слюны, а руки — эти когда-то вечно чем-то занятые руки — безвольно лежали поверх одеяла, желтые, с заострившимися ногтями, похожие на птичьи лапы. Девушку накрыло физической тошнотой. Желудок сжался в тугой узел, а в горле встал ком, мешающий дышать. Это было не прежнее презрение. Это был животный ужас от осознания того, что эта разлагающаяся плоть, этот пустой сосуд — её родная кровь. Её начало. Она вдруг остро, до рези в пальцах, поняла: лучше бы её подбросили в мусорный бак. Лучше бы она росла в казенном доме с чужими тетями, которые выдают по расписанию кашу и шлепки. Лучше бы она была сиротой. Потому что у сироты нет этой чудовищной связки, этого генетического клейма. У сироты нет того позора, который скручивал сейчас внутренности, глядя на бессмысленно открытый рот существа, некогда называемого мамой. Ноги стали ватными, но какая-то инстинктивная, животная сила толкнула её прочь. Она не могла здесь оставаться. Она не могла сесть на стул, достать печенье и спросить: «Как ты себя чувствуешь?» Это было бы надругательством над здравым смыслом. Развернувшись на каблуках, она почти выбежала в коридор. Печенье так и осталось в кармане, хрустя оберткой в такт ее частым, рваным шагам. - Постойте! Вы уже? Она вас не узнала, но ей будет приятно... - начала было медсестра, но девушка, не оборачиваясь, только отмахнулась. Она не показалась ей на глаза. Не потому, что побоялась разбудить или потревожить. А потому, что если бы та, пустая, вдруг перевела на неё свой невидящий взгляд, девушка знала: она бы рухнула на этот казенный пол и, возможно, уже никогда не смогла бы подняться. Дверь выхода со стуком захлопнулась за спиной, отсекая запах хлорки и смерти. Она вдохнула колючий осенний воздух, и он обжег легкие, как огонь, доказывая, что она всё еще жива. Но внутри, в том месте, где должно быть сердце, теперь зияла пустота, похожая на взгляд матери. Ступени больницы были холодными, как совесть. Катя прикурила, прикрывая ладонью огонек от несуществующего ветра. Глубоко затянулась, чувствуя, как дым растекается по легким, вытесняя оттуда остатки казенного воздуха. Сигарета в пальцах дрожала мелкой, противной дрожью. Она села на верхнюю ступень, обхватив колени руками. Перед глазами все еще стояло то восковое лицо, пустые глаза, ниточка слюны. Катя выдохнула дым в серое небо и попыталась раствориться. Стать легче воздуха. Исчезнуть. Распасться на миллион частиц, которые развеет ветер вместе с табачным пеплом. Но ступени давили в спину своей каменной тяжестью. Ноги не отрывались от бетона. Сигарета догорала до фильтра, обжигая пальцы, а она все сидела, привязанная к земле невидимыми нитями — теми самыми, что тянулись из палаты с желтой подушкой. Раствориться не получилось. Получилось только замерзнуть. Валера шел в единственную психбольницу в городе — сталинское здание с высокими окнами, наглухо затянутых решетками, казалось ему крепостью, из которой невозможно сбежать. Он знал эту дорогу наизусть. Каждую трещину в асфальте, каждый покосившийся фонарь, каждую скамейку, где можно было перевести дух перед тем, как войти в эти проклятые ворота. Шел не спеша, хотя внутри все кипело — ноги несли, а сердце рвалось назад, в детство, где сестра была маленькой, смешливой девчонкой с косичками, которая бегала за ним хвостиком. Теперь Валя лежала там, за этими стенами, с запястьями, перемотанными бинтами, и пустыми глазами, в которых он больше не узнавал родного человека. В кармане куртки лежали апельсины — Валя просила апельсины. В прошлый раз, когда он принес их, сестра долго держала один в ладонях, не очищая, просто вдыхала запах, и слезы текли по ее щекам беззвучно. Она сказала тогда: «Знаешь, Валера, они пахнут домом. Нашим домом. До того, как все сломалось». Как она решилась на этот шаг? Как нарезала вены в ванной, истекая кровью под хлипкую дверь, которую никто не ломал, пока не стало слишком поздно? Валера остановился у больничных ворот. Закурил, глядя на массивные двери, за которыми сейчас находилась его сестра. Одна. В палате с белыми стенами и железными кроватями. С медсестрами, которые говорят сквозь зубы, и врачами, которые называют ее «история болезни № 84». Он бросил окурок в урну и шагнул вперед. На ступенях сидела Катя. Худая, бледная, с отсутствующим взглядом. Она не обернулась, когда он проходил мимо, и что-то в ее фигуре, в том, как безвольно опущены плечи, вдруг ударило его под дых — так же, как в первый раз, когда он увидел сестру в больничной палате. Он должен был идти к сестре. Ноги не слушались. Вместо того чтобы толкнуть тяжелую больничную дверь, Валера замер на верхней ступеньке, глядя на неё. Катя сидела чуть ниже, съежившись в комок, и была похожа на птицу с подбитым крылом — вся какая-то сломанная, поникшая, но от этого странно прекрасная. Волосы небрежно упали на лицо, плечи обвисли, руки безвольно лежали на коленях. В её позе не было ни грамма кокетства, ни желания понравиться — только чистая, незамутненная грусть, которая вдруг показалась Валере самой честной вещью, которую он видел за последние дни. Она притягивала его, как огонь притягивает замерзшего. Не жалость — нет. Что-то другое, более глубокое: узнавание. Он сам был таким же внутри — разбитым, уставшим, обесточенным. Только она не прятала это за дежурной улыбкой или злой усмешкой. Она просто сидела и была. Валера медленно опустился на ступеньку рядом. Осторожно, чтобы не спугнуть. Катя не обернулась, но напряжение чуть пробежало по её спине — заметила, но не прогнала. Он украдкой рассматривал её профиль. Тонкая линия скулы, чуть заостренный нос, губы, сжатые в ниточку, ресницы, опущенные долу. В ней была какая-то хрупкая, почти прозрачная красота — как у людей, которые слишком много страдали. Красота, которую не замечаешь в суете, но которая останавливает дыхание, когда смотришь в упор. Ему хотелось коснуться её плеча, сказать что-то теплое, но язык прилип к нёбу. Вместо этого он достал сигарету, прикурил, и только тогда, пряча смущение за табачным дымом, спросил тихо и чуть хрипловато: - Ты чего здесь сидишь? - Слова прозвучали неуверенно, почти робко — не так, как он говорил обычно с незнакомыми. Она повернула голову, и он встретился с её глазами. Усталыми, глубокими, с какой-то затаенной болью, которая делала их невероятно живыми. - А ты? - спросила она вместо ответа, поднимая голову на него. Взгляд был не пронзающим, не холодным, как лед. Он был пустым и это остужало Валеру. Он сглотнул слюну, проталкивая её поглубже, стал проникать в глаза Кати. Они бездонные, стеклянные. Валера замялся. Хотел сказать правду, но правда была слишком тяжелой, чтобы выкладывать её на холодные ступени чужой больницы. - Просто иду мимо, - соврал он, отводя взгляд. Он не мог сейчас говорить о сестре. Не мог разрушить эту тонкую, едва возникшую связь своей болью. Он снова посмотрел на Катю. На её бледное лицо, на руки, которые чуть дрожали на коленях. И понял, что готов сидеть здесь бесконечно, просто быть рядом с этой грустной, прекрасной, поникшей девушкой, которая, как и он, слишком много знала о том, что значит быть разбитым. - Странно. Проходил рядом с дуркой? - Она опустила голову на колени, а Валера проследил за ней, наблюдая, как ветер развивает волосы. - А ты тогда почему тут? - Валера фыркнул. - А я у мамы была. - Катя поставила подбородок на колени, стала разглядывать гуляющих по территории людей в пижамах. - Оказывается, пока меня не было, её сюда сдали. Совсем башкой поехала. Катя хмыкнула, шмыгнула носом. - У тебя крепкие сигареты? - Она повернулась к нему, Валера кивнул, полез в карман куртки, вытащил их вместе с коробом спичек. - Интересно, это передается по наследству? - А че у неё? Беды с бошкой вроде всегда передаются. - Валера пожал плечами, выудил сигарету для себя, украдкой посмотрел на Катю. - Мозги она пропила. - Катя затянулась глубже, выпуская дым в небо. - А то я все чаще к стакану прикладываюсь. Может, мне самой сдаться сюда? Она засмеялась. Но в смехе Валера не нашел ничего веселого. Только тень. Его рука зависла над её головой. Пальцы, привыкшие к хрусту чужих носов, неуверенно коснулись рыжих волос. Они оказались пугающе мягкими — тёплыми, чуть вьющимися, скользкими, как вода. Валера начал перебирать пряди, боясь дышать. Катя сидела, прижавшись грудью к коленям, и не двигалась. Только плечо дрогнуло, когда он задел ухо. Впервые за долгое время его руки не ломали, а гладили. Он наматывал рыжие кольца на грязные пальцы и чувствовал, как что-то внутри оттаивает. Он убрал руку. Волосы выскользнули из пальцев и рассыпались по спине, снова делая Катю далёкой и закрытой. Она так и не подняла головы, только выдохнула — тихо, с каким-то облегчением, словно всё это время боялась другого исхода. - Хватит, - сказала она глухо, в колени. Он кивнул, хотя она не видела. Потёр ладонь о джинсу, стряхивая с пальцев оставшееся ощущение мягкости, словно пытался вернуть им привычную грубость. Некоторое время сидели молча. - Пойду, - сказал он. - Иди. - Он поднялся, хрустнув шеей. Хотелось закурить, ударить стену, сказать что-нибудь привычно-колкое, чтобы разорвать эту странную тишину. Но вместо этого он просто спросил: - Сама доберёшься? - Да. - Она не смотрела на него. И это было правильно. Он развернулся и пошёл вверх по лестнице, чувствуя спиной, что она так и осталась сидеть — сжатая в комок, рыжая, чужая. Через несколько ступеней Турбо остановился на секунду, достал пачку сигарет, но так и не закурил. Сунул обратно. Ничего не изменилось. Он остался тем же, кем был. И она тоже. Просто в этой долбанной жизни иногда случаются минуты, когда хочется хотя бы к чьим-то волосам прикоснуться, чтобы не сдохнуть от одиночества. А потом всё идёт дальше. Валера вошел в больницу, оглянулся по коридору, пошел к стойке. Медицинская сестра уже знает его. Она поджимает губы, выдает халат, пропускает без лишних слов. И вот он шагает, не так, как привык на улице. Ступает робко и мягко, стараясь раствориться в этой тишине и перенестись назад, когда Валя спала с ним в одной кровати. Валера входит в палату, взгляд туманится. Он не хочет смотреть в её глаза. Валя сидит свесив ноги на пол, разминает стопы. - Валер? Привет, - Она слабо улыбается, почти натягивает эту улыбку. И Валера знает это, он тольк кивает, тоже старается улыбнуться. Он поправляет халат, проходит в комнату. Валя все в той же белой сорочке, по самое колено. Ей уже восемнадцать. Такая взрослая. - Я хочу домой, Валер. Хочу быть все время с тобой. Меня здесь, кажется, никогда никто не вылечит. Я уже стала сама с собой разговаривать, чтобы было веселее. Валя тараторит, качается ногами вперед-назад. Туркин прислоняется спиной к стене, смотрит на сестру. Он желает снова увидеть её горящие зеленые глаза, наблюдать за тем, как она расчесывает волосы. Но она здесь, в дурке, лежит на койке в длинной белой сорочке, худая и пустая. Валя правда пустая. Все слова, которые она говорит с таким равнодушием, быстротой, Валера уже научился пропускать мимо ушей. Не потому что ему это неважно, а потому что это неважно Вале. Он знает, что ей нет разницы. - Потерпи. Скоро, милая. - Он подходит к ней, целует в макушку, треплет по волосам. - Скоро, моя дорогая. Я заберу тебя домой, будем пить чай на кухне, есть апельсины…- Турбо достал из кармана свой крестик на черной нитке, присел на корточки, поравнявшись с лицом сестры, надел на её шею черную нитку. - Пускай это будет для тебя как… Валя зарыдала. В голос. Оборвала Валеру своим диким плачем, схватила его руку и сжала, прильнув к ней лицом. Он испугался, стал гладить её по голове. В палату забежали санитары, расталкивая их, выгнали Туркина в коридор. Он прислонился к стене, сполз по ней вниз, зарывшись в волосы пальцами, закрыл глаз. Спустя пятнадцать минут к нему вышел врач — Геннадий Владимирович. Он снял с переносицы свои очки, сложил их, но не убрал в футляр. Теребил в руках. «Валерий, я должен…нет, я вынужден, запретить вам встречи,» - Он вздохнул, опустил голову. А Турбо наоборот — поднял голову, вскочил на ноги и прижал мужчину к стене за грудки халата, рыкнул. - «Поймите, ей нужен покой. Валентина…Нужно время, в общем». Валера сам отшатнулся, не замечая, как халат слетел с его плеч. Он выслушал. Молча. Секунду смотрел врачу в лицо — тяжело, немигающе. Развернулся и пошёл. Не к сестре. К выходу. Шаг широкий, сбивчивый. Плечом задел чью-то тумбочку в коридоре — та покатилась, упала, загремело. Он не обернулся. На крик «Эй, потише!» даже не замедлился. Толкнул дверь так, что она ударилась о стену, и вылетел на крыльцо. Воздух ударил в лицо холодом. Он спустился по ступеням, остановился посреди больничного двора и замер. Потом резко развернулся, глянул на окна — на её окна — и с силой пнул подвернувшуюся пластиковую урну. Та отлетела к забору, глухо стукнувшись о сетку. Начал ходить кругами. Резко, зло, как цепной пёс, которого держат на короткой привязи. Руки сжаты в кулаки, плечи подняты. Лицо перекошено. Он ударил кулаком по металлическому столбу ограждения. Звякнуло, боль обожгла руку. Он посмотрел на разбитую кожу, на выступившую кровь — и вдруг сел на корточки посреди двора, обхватив голову руками. Спина ходила ходуном. Он дышал тяжело, открыв рот, как загнанная лошадь. «Суки» - сказал он тихо, в землю. - «Суки» Не понятно было, кого он имеет в виду. Врачей. Болезнь. Жизнь. Себя. Он резко встал, достал сигарету, прикурил дрожащими руками. Затянулся глубоко, выпустил дым сквозь зубы и замер, глядя перед собой пустыми глазами. Сигарета догорела до фильтра. Он не заметил. Стоял посреди больничного двора, раскачиваясь с пятки на носок, и внутри него всё кипело, рвалось наружу, но не находило выхода. Только ветер трепал его непричёсанные волосы да сбитое дыхание белыми клубами уходило в холодное небо. Катя заметила Валеру, когда он вылетел из больницы, как ураган. Она впервые видела человека таким. Она машинально поднялась на ноги, посмотрела на его спину. Смотрела долго. И вот он сел, запустил в волосы руку, стал из оттягивать. И Катя зашагала к нему, неуверенно, но быстро, не чувствуя под ногами землю. Она подошла к нему сзади, легко коснулась куртки ладонью, проела дальше по плечу. Он едва уловимо дернулся, бросил косой взгляд и тихо выругался. «Уйди, Кать, уйди. Ради самой себя». Но она не отошла, села рядом, проскальзывая рукой ему в волосы, коснулась его холодных пальцев своими, глянула ему на лицо. «Тоже случилось что то плохое?» - Валера кивнул, уронил голову вниз. Катя протянула руку по его плечам, вынуждая прижаться к себе. И Валера поддался, безвольно, упал головой ей на грудь, зарылся куда то в ключицы. - Я не знаю, как тебя зовут. - Катя поставила подбородок ему на макушку, гладила его щетинистую щеку. Туркин вяло прошептал: «Валера Турбо» и Катя усмехнулась. Валера. Турбо.