Протокол Re:load

      Утро началось с того, что Юнги впервые заварил чай.       Это было не то грандиозное событие, которое требовало свидетелей, но Джин, вышедший на кухню ровно в семь пятнадцать, замер на пороге кухни заинтригованный и одновременно улыбающийся от умиления. Юнги стоял у плиты, держа в руках заварочный чайник, и смотрел на него так, будто это было взрывное устройство, которое вот-вот сдетонирует, если его не обезвредить. На Юнги по-прежнему была темно-серая кофта, подаренная Намджуном, и старые штаны, подвернутые на щиколотках.       — Чем занимаешься? — поинтересовался Сокджин с осторожным любопытством и встал рядом, чтобы намешать себе свой стандартный электролитный раствор.       — Чай, — ответил Юнги, не оборачиваясь. — Намджун не спал. Он работал всю ночь, и я подумал…       Он замолчал. В этой паузе было столько неуверенности, сколько Сокджин не слышал в голосе боевого андроида никогда. Секунду назад он был готов по традиции взорваться сарказмом, но сейчас чужой ответ отозвался теплом где-то рядом с ядром.       — Ты подумал, что ему нужен чай, — закончил Сокджин, и голос его стал мягче, чем он сам ожидал.       — Да.       — И ты решил его заварить.       — Так точно.       — Ты когда-нибудь заваривал чай раньше?       Юнги наконец повернулся, и на его обычно непроницаемом лице на секунду проступила растерянность. Чайник в левой руке чуть дрогнул, и Юнги, спохватившись, сильнее стиснул его пальцами. Джин отметил, что он держит его не за ручку, а за корпус, потому что тактильные сенсоры этой руки были настроены на давление, а не на температуру, и он, вероятно, даже не чувствовал, как горячий металл нагревает полимерное покрытие пальцев.       — Нет, — признался Юнги. — Я только наблюдал за тобой. Ты делаешь это каждое утро, я записал алгоритм, изучил и решил воспроизвести.       — И что пошло не так?       Юнги посмотрел на чайник, потом на Сокджина, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее смущение.       — Вода закипела до девяноста градусов, — начал перечислять Юнги. — Я выключил плиту, потом положил листья в заварочный чайник и залил их водой. А потом я понял, что не знаю, сколько времени это должно настаиваться.       — Три минуты, — подсказал Джин.       — Но я подождал три минуты, таймер сработал, и...       — И?       — Чай остыл.       Теперь Сокджин посмотрел на чайник, потом на Юнги, потом опять на чайник. И рассмеялся, но не тем резким скрипом тряпки по стеклу, а более мягким и размеренным звуком. Наверное, с точки зрения Джина это было действительно комично: суперкомпьютер, который так очаровательно прокалывался на простых бытовых вещах.       — Ты отсчитывал три минуты, — повторил он, вытирая выступившую на глазах влагу — сбой биопластика, который случался с ним, когда он забывал контролировать свои эмуляторы. — Нет, я понял, ты действительно считал время, пока настаивался чай. А то, что его надо налить в чашку, ты не догадался, верно?       — Я думал, он должен остыть, чтобы его можно было пить, — оправдался Юнги, все еще не понимая, что же могло пойти не так.       — Чай пьют горячим, Юнги.       — В прошлый раз Намджун обжегся.       — Намджун обжигается всегда, — Сокджин забрал у него чайник, поставил его обратно на плиту и включил нагревательный элемент. — Это не зависит от температуры чая, на самом деле, он обжигается потому, что он — это он. А чай должен быть горячим. Для людей это как ритуал.       — Ритуал? — переспросил Юнги.       — Именно, ритуал, — повторил Сокджин, доставая из шкафчика чашку с трещиной на ручке, которую Намджун отказывался выбрасывать и любил за этот незначительный дефект. Джин же подозревал, что он принципиально ждал момента, когда ручка лопнет и прольет кипяток ему на колени. — Мы делаем что-то не потому, что это рационально, а потому что это приятная и значимая традиция, сложившаяся со временем в определенном кругу людей, понимаешь? Твой чай остыл, а Намджун выпил бы его и сказал «спасибо», это было бы правильно, он уважает твои старания. Но он бы не почувствовал того, что чувствует каждое утро, когда я ставлю перед ним горячую чашку. А что он чувствует?       — Не знаю, — сказал Юнги, секунду разглядывая трещинки на плитках кухонной стены. —Может, то, что утром его кровеносным сосудам необходимо расшириться от притока тепла?       — Что кто-то проснулся раньше него и подумал о нем. Что кто-то сделал что-то своими руками, чтобы его день начался с тепла. Чай здесь — это не столько полезный напиток, сколько забота, а забота должна быть горячей.       Он залил свежую заварку кипятком, поставил таймер на три минуты и повернулся к Юнги.       — В следующий раз сделаешь сам. Следи.       Юнги смотрел, как Джин переливает чай в чашку, как пар поднимается над ее краями и тут же рассеивается в воздухе, когда Джин понес ее в мастерскую сидящему над чипами Намджуну. Моргнул, обновляя фокус оптики и избавляя чувствительные линзы от пыли, и тут же поправил выстроенные алгоритмы в системе, дополняя новыми данными.       — Эй, Джин, — окликнул его Юнги; Сокджин тут же обернулся и приподнял брови. — Спасибо.       Джин посмотрел на него с теплом и мягкостью во взгляде, улыбнулся и пожал плечом, придерживая удобнее чашку за стенки. Словно чуть-чуть смутился простой благодарности.

      В мастерской была особенная тишина, которая всегда наступала, когда Намджун, закопавшись по уши в свои железки, паял, чинил и переписывал логи. Он сидел за столом, с трех сторон огороженным горками разного хлама, и по наваленным вперемешку деталям никому не дано было понять, где лежит ценная вещь, а что можно без жалости вынести на улицу. Намджун паял какую-то микросхему из тех, что Хосок и Юнги притащили с последней вылазки, и уже знал, кому и на что ее обменяет. Рядом с паяльником лежал планшет с отчетом Хосока и сетка камер наблюдения, а перед ним на столе стояла остывшая чашка с чаем — тем самым, который Юнги заварил полчаса назад и, не зная, что с ним делать, оставил на виду, чтобы Намджун нашел.       — Ты не спишь, — сказал Сокджин, ставя перед ним свежую чашку. — Опять.       — Не могу, — Намджун, не отрываясь от тающей на раскаленном металле канифоли, взял чашку, сделал глоток, и его плечи, напряженные и сведенные, чуть опустились. — В нашем квадрате все чаще фиксируются разведдроны корпорации. Хосок говорит, что патрули меняют схемы облетов и время каждые шестнадцать часов.       — Они нас всегда ищут, — Сокджин присел рядом на корточки, потянулся к свисающим со стола проводам и осторожно смотал их в кольцо, придавливая каким-то куском алюминиевого импланта. — Ты же говорил, что убежище защищено.       — Защищено, — Намджун поставил чашку, отложил на подставку паяльник и повернулся к Джину. — Я поставил генераторы помех на всех частотах, которые использует корпорация, и регулярно обновляю прошивку, загружая новые ложные координаты. Их дроны не могут засечь ваши ядра. Сигнал, который они поймали тогда, был случайностью — ядро Юнги вышло из гибернации еще на свалке, а возможности настроить экранирование вне мастерской просто не было. Сейчас оно заблокировано, но…       — Но?       — Юнги был официально списан, и его ядро должно было быть уничтожено. Если в корпорации поняли, что этого не произошло, то они не будут полагаться только на стандартные протоколы поиска. Они начнут искать вручную.       Сокджин замолчал, пока смотрел на дымок от паяльника, поднимающийся над столом, и думал о том, сколько раз они уже проходили через это. Сколько раз Намджун сидел за этим столом и говорил, что им постоянно грозит какая-то новая опасность. И каждый раз они находили выход. Чудом или случайностью, но уже несколько лет выживали.       — Ты поэтому не спал? — вздохнул он и оторвал торчащую на шве рукава Намджуна нитку.       — Я думал о том, как можно еще усилить маскировку, — Намджун устало провел по лицу в попытке стереть что-то, что въелось под кожу, как пыль. Гудящее в грудном отделе ядро как будто бы дёрнулось, и это колебание Сокджин уже давно расценивал в себе как боль. — Если я поставлю дополнительные генераторы, увеличу мощность, сигнал может стать заметным, и его перехватят. А если оставлю как есть, их охотники могут вычислить приблизительную зону. Я не знаю, что хуже.       — Ты не можешь знать всего, — сказал Сокджин.       — Но я должен. Это ответственность.       — Нет, — Сокджин повернулся к нему, тут же меняя мягкость в голосе на легкую прочную сталь. — Ты не должен. Ты делаешь, что можешь, и этого более чем достаточно, Намджун. Можно чуть больше доверять свои страхи и проблемы тем, кто рядом, м?       — Я доверяю, — Намджун посмотрел на него. Взгляд выражал всю веру и привязанность — не только к Сокджину. Вся их странная семья была единственным островом в нестабильности, опасности и неумолимом разрушении внешнего мира, который существовал на обратной стороне рекламных постеров корпораций. — Я просто боюсь за вас всех.       — Бойся, — Сокджин пожал плечами, — это нормальный человеческий инстинкт. Тебе есть что терять, а когда есть что терять, ты становишься сильнее, потому что не позволяешь себе сдаться.       — Ты тоже боишься? — спросил Намджун.       — Разве что совсем чуть-чуть, — Сокджин улыбнулся с хитрым прищуром и почти соединил вплотную указательный и большой пальцы. — Но я научился не показывать этого. Представь, что случилось бы с пациентами, если бы врач в истерике заламывал руки или посыпал голову пеплом. Кому-то же нужно быть спокойным.       — Ты ведь не обязан…       — Я знаю, — Джин перебил его, и в его голосе снова появилась привычная насмешливая нотка. — Мы вообще здесь друг другу не обязаны, если существенно придираться. Лично я выбираю, как ты и учил. Выбор — это важно, поэтому я выбираю быть спокойным, пить с тобой чай и стирать твои носки. Кстати, эти тоже пора стирать, так что снимай.       Намджун посмотрел на него, и его лицо, только что хмурое и озабоченное, стало чуть мягче. Ему нужен был этот разовор, пусть сам бы Намджун в этом никогда не признался.       — Спасибо, — сказал он. — Не знаю, что бы я без тебя делал, правда.       — Страдал. — Сокджин отхлебнул чай и поморщился. — Юнги заваривал?       — Как ты узнал?       — Заварка слишком крепкая.       — Он старался, — Намджун взял чашку и сделал глоток, и его лицо не изменилось, но Сокджин заметил, как он держит чашку чуть дольше, чем обычно.       — Знаю, — Джин кивнул и усмехнулся, поднимаясь обратно во весь рост. — Поэтому я и не вылил его в раковину, когда нашел на столе.

      После завтрака, когда солнце уже поднялось над горизонтом и его тусклый свет пробился сквозь гутые облака и заколоченные металлом окна, Сокджин объявил, что ему нужно выйти за пределы убежища.       — Я ненадолго, — сказал он, застегивая ветровку и проверяя карманы. В левый нагрудный карман он положил лекарства: ингалятор, блистер таблеток и капсулы антибиотиков. В правый — несколько кристаллов памяти с программами для обхода дронов, которые Намджун записал для людей в южном секторе. За спиной у Джина был рюкзак, набитый рисом, консервами и соевым соусом, который он собрал из запасов убежища, и маленькая шоколадка. Юнги, который без особого дела слонялся по коридорам, изучая внутреннее устройство их дома, застыл и озадаченно оглядел экипированного Сокджина.       — Тебе есть необходимость выходить к людям?       — В южном секторе есть те, которым нужна помощь, — сказал Джин, поудобнее устраивая лямку через плечо. — У старика Тэсу проблемы с сердцем, маленькую Суён мучает астма, а у тетушки Хван воспаление легких. Я обещал принести им лекарства и продукты. В трущобах за старым вокзалом уже три недели не было раздачи. Люди голодают.       — Я могу пойти с тобой, — Юнги подошел ближе к Джину, но оглянулся назад, где через открытую дверь мастерской было видно сгорбленную спину Намджуна и слышалось тихое шипение паяльника вперемешку с ругательствами шепотом.       — О, нет-нет, герой, — твердо запротестовал Джин и выставил изломанный в верхней фаланге указательный палец вперед, показывая в сторону мастерской. — Присматривай за ним, а я схожу сам. В трущобах люди боятся андроидов, ты и сам знаешь, что некоторые подразделения отправляют на их зачистку. Если я приду один, мне откроют дверь, а если приду с тобой, то испугаю их и привлеку ненужное внимание к тебе. И потом, если кто-то заметит меня, то вряд ли будет преследовать старого андроида. А если заметят тебя…       Он не договорил, но Юнги понял по красноречивому взгляду, которым Джин окинул его с ног до головы. Если заметят его — боевую модель SG-1, которую корпорация, возможно, уже ищет, — то это будет не просто облава. Это будет настоящая охота. И тогда пострадают не только они, но и те люди, которым он несет помощь.       — Я быстро, — сказал Сокджин, проверяя, не вываливается ли что из карманов. — Сначала к Суён, она ближе всего, у старых складских помещений. Потом к старику — он живет в подвале разрушенного универмага, туда дроны не залетают, но подняться по лестнице он уже не может. Ему я оставлю таблетки на месяц и немного риса. Потом к Хван — она в северной части трущоб, там, где дома еще держатся, но крыша протекает, и ей нельзя дышать сырым воздухом. Принесу ей антибиотики и скажу, чтобы перебиралась к соседям, если не починит крышу. Ну и зайду на рынок, если будет время. У Чхольсу на восточной окраине есть свежие овощи. Он меня знает, даст в долг до следующей недели.       — Возьми с собой коммуникатор, — выкрикнул из мастерской Намджун, не поднимая головы. — Если что-то пойдет не так, сразу дай знать.       — Возьму, — Сокджин уже был в дверях, но на секунду задержался и обернулся. — И не смейте сжечь кухню без меня. Юнги, следи за ним. Если он полезет к плите — отключи его.       — Но ведь я не могу отключать людей, — Юнги развел руками и в непонимании склонил голову.       — Тогда привяжи. Веревка в мастерской на крючке в стене.       Из приоткрытой двери мастерской донеслось возмущенное фырканье и что-то вроде «да больно мне нужна твоя плита», но Сокджин уже вышел, и его шаги затихли в коридоре, а потом и вовсе исчезли, отрезанные тяжелой металлической дверью.       Он ушел, и в убежище сразу стало оглушающе тихо. Еще ни разу за все эти недели Юнги не задумывался о том, сколько фонового шума, необходимого для спокойствия, генерировал своими действиями Сокджин. И теперь без его присутствия тишина, проанализированная системой, казалась неуютной. Юнги медленно прошелся по пустой кухне и вернулся в мастерскую.       Намджун сидел за столом, перебирая схемы, но Юнги видел, что он не работает — он ждет. Пальцы его двигались медленно, задумчивый взгляд скользил сквозь детали и чип, который он паял, и все его тело было напряжено той особенной, сдерживаемой тревогой, которая появляется, когда отпускаешь кого-то одного в мир, не прощающий ошибок.       — Ты волнуешься, — сказал Юнги, садясь рядом. — Твоя поза и автоматические движения выдают нервозность.       Намджун отложил инструменты и посмотрел на него. В его глубоких темных глазах плескалась тревога, усталость и неизвестность; Юнги поймал себя на странном желании найти или создать возможность откалибровать сознание Намджуна, чтобы стереть с его лица этот отпечаток. Ему куда больше нравилось смотреть, как Намджун улыбается и светится изнутри едва ли не как Тэхён, и система признавала это состояние человека правильным и уместным.       — Всегда, — сказал Намджун. — Джин уже не молод. Дело даже не в сроке его эксплуатации, а в том, через сколько он прошел за эти годы. Сорок семь лет, Юнги. Он видел столько смертей и боли, сколько не видел никто из нас. И каждый раз, когда он выходит, я думаю: а что, если этот раз станет последним?       — Он сильный, — заметил Юнги, пытаясь ободрить.       — Он самый сильный из всех, кого я знаю, — горячо кивнул Намджун с гордостью в голосе не за собственные старания и вложенные силы, а за самого Сокджина. — Но это не значит, что он не знал боли. После расформирования госпиталя, где Джин был штатным медицинским андроидом, он перешел в семью какого-то важного чинуши из корпорации и стал личным андроидом-помощником его дочери с инвалидностью. Ухаживал за ней с самого ее рождения, вел ее лечение, развлекал. А потом этого чиновника тихо и бесследно устранили за какой-то серьезный проступок, связанный с конфиденциальностью. Дочь не смогла смириться с потерей. Она пыталась перепрограммировать Джина в «отца», заставляла его быть тем, кем он не был. Его базовая программа запрещала причинять вред человеку, но и притворяться тем, кем ты не являешься, — это тоже насилие, только к собственной системе. Он начал «сыпаться». Процессор выдавал ошибки, сенсоры отказывали, он не мог отличить свои желания от чужих приказов. Корпорация признала его бракованным и выставила на аукцион. Я выкупил его за копейки — он был никому не нужен, сломанный старый андроид с поврежденным ядром. Я привел его сюда, починил, дал время прийти в себя. Он молчал несколько недель. А потом однажды встал, прошел на кухню, заварил чай и сказал: «Ну что, будешь сидеть голодный?». С тех пор он не перестает нас кормить.       Юнги молчал, думая о том, что Сокджин, который каждое утро заваривает чай, стирает их вещи, который уходит в трущобы, чтобы помочь тем, кто не может помочь себе.       — Я пойду за ним, если он не вернется, — сказал Юнги, и в его голосе не было вопроса — только решение.       Намджун моргнул, прогоняя из взгляда тень чужих воспоминаний, и смягчился. Он протянул руку и коснулся плеча Юнги — легкое, едва заметное прикосновение, но система внутри, подскочив в интенсивности работы, тут же замерла словно в предвкушении.       — Знаю, — голос Намджуна был таким же теплым, как его ладонь. — Поэтому я и не боюсь за Джина так сильно, как раньше. Потому что теперь у нас есть ты.       — Я не… — начал Юнги.       — Ты — да, — перебил Намджун, и его пальцы чуть сильнее сжали плечо Юнги. — Не преуменьшай значение собственных чувств, даже если не все из них тебе сейчас доступны и понятны, и своих действий. Большое складывается из малого. Всё, что мы делаем здесь друг для друга — важно, даже если это просто тревога. Она порождает готовность действовать, а это уже что-то да значит, Юнги.       — Я тоже за него волнуюсь, — совсем тихо, на грани слышимости, признался Юнги. — У него старый процессор и не полностью активное ядро, но опыта у него больше, чем есть во всех моих внутренних банках данных. Я простроил несколько тысяч возможных вариантов его происшествий, и положительных исходов всего шестьдесят процентов, но…       — Я знаю, — Намджун убрал руку, но остался сидеть так близко, что их плечи почти соприкасались. — Волноваться нормально. Это значит, что ты стал частью этого дома. А в этом доме все волнуются друг за друга.       — А ты? — спросил Юнги.       — Я? — переспросил Намджун и улыбнулся с тихой, человеческой нежностью в ямочках на щеках. — Я волнуюсь больше всех. Потому что я вас нашел, привел сюда и пообещал, что здесь будет безопасно. И я сделаю все, чтобы сдержать это обещание.       В образовавшейся тишине Юнги, прикрыв на пару секунд глаза, снова отредактировал запись кода новых системных концептов, а нейросознание, получив новые данные, тут же с готовностью запустило фоновую корректировку. Юнги отметил этот процесс отстраненно, потому что сконцентрировался на том, как тактильные сенсоры напитывались теплом прижавшегося к плечу Намджуна. Он хотел сказать что-то еще, но в этот момент из координаторской донесся голос Хосока, взволнованный, но не панический.       — Сигнал от Сокджина. Он уже в трущобах, у девочки. Говорит, что все в порядке. Возвращается через час.       Намджун выдохнул, и напряжение, которое держало его плечи сведенными, чуть отпустило.       — Слышишь? — сказал он, поворачиваясь к Юнги. — Все хорошо.       — Я слышал, — ответил Юнги, прищурился и улыбнулся. — Шестьдесят процентов вероятности. Кажется, я действительно неплохой аналитик.       — Ты лучший, — усмехнулся Намджун, но в этой усмешке правды было куда больше. — Пойдем, поможешь мне разобрать схемы, пока Сокджин не вернулся и не заставил нас чистить картошку.

      Сокджин вернулся через три часа, когда солнце уже почти село и неоновые огни города начали проступать сквозь сумерки. Он казался уставшим; его плечи опустились, движения стали медленнее, и в глазах, обычно насмешливых, стояла выгоревшая пустота, которая появлялась у него после того, как он видел то, что нельзя исправить. Ветровка его была забрызгана грязью, а правом рукаве темнело пятно, похожее на кровь, но, приглядевшись, Юнги понял, что это ржавчина — Сокджин помогал старику спуститься по лестнице и оперся рукой о перила, которые рассыпались от времени.       — Как дела? — спросил Намджун, помогая ему снять рюкзак.       — Тэсу стало лучше, — Сокджин сел на табурет, и его голос был ровным, но в нем не было той теплой, живой нотки. — Таблетки помогли, он уже может подняться по лестнице сам — не быстро, конечно, но может. Суён я оставил еще один ингалятор, но его надолго не хватит. Мать сказала, что они пытались достать сами, но на рынке цены подняли снова. Корпорация перекрыла поставки лекарств в южный сектор. Говорят, это «временные меры». Люди умирают, а корпорация называет это «временными мерами».       — А что с той аджуммой? — осторожно продолжал расспрашивать Намджун, пока Юнги, стараясь не издавать лишних зуков, готовил Джину электролитный раствор.       — Хван я оставил антибиотики, — Сокджин устало потер глаза и откинулся на спинку стула. — Сказал, чтобы перебиралась к соседям, если не починит крышу. Оказалось, что она не может, соседи уже едва вмещают своих. Тогда я сказал, чтобы она нашла пленку, накрыла дыру и проветривала комнату каждый день. Обещала попробовать, но я в этом не уверен.       — А рынок? — Намджун посмотрел в рюкзак и вытащил из него мешочек риса и несколько консервных банок. — Почему ты не взял деньги?       — Чхольсу авансом дал мне немного продуктов, а я взамен пообещал ему связку оптоволокна, так что в следующую вылазку будь добр, передай ему, не люблю оставаться должником. Он сказал, что скоро привезут свежую рыбу, если торговую фуру не перехватят. Надо будет взять.       Джин затих, и в тишине, было слышно, как где-то в комнате Тэхён играет мотив, похожий на электронную колыбельную для детских кроваток.       — Эй, Джини, — сказал Намджун так мягко и осторожно, словно прикасался. — Ты спас их. На сегодня этого достаточно.       — Достаточно? — Сокджин поднял голову, в его голосе засквозило раздражение от самого себя. — Я дал им лекарства на месяц, но они кончатся. Дал им рис, которого при должной экономии хватит лишь на пару недель. Нет, Намджун, я делаю недостаточно. Я хочу лечить, а получается всего лишь отодвинуть неизбежное на короткий срок.       — Ты не можешь спасти всех, — сказал Намджун, и это была правда, которую они оба знали, но которую никто из них не хотел произносить вслух.       — Знаю, — Сокджин перевел взгляд на стол, где уже стояла чашка с электролитами, которую Юнги бесшумно оставил для него. Он нашел взгляд Юнги и благодарно ему кивнул, не способный в данную минуту на что-то еще, но и этого было достаточно. — Но это не значит, что я не должен пытаться. Ты голоден?       — Я всегда голоден.       — Ну да, стоило ли спрашивать. Садись, бери нож, будешь чистить картошку.       — Я…       — Намджун. Картошку. Чистить. Я сказал.       Намджун вздохнул, но подошел. Сокджин сунул ему в руки нож и указал на ведро с картошкой, и на несколько минут в кухне воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием масла на сковороде и тихим, сосредоточенным дыханием Намджуна, который пытался не порезаться.       Юнги стоял рядом и смотрел то на уставшего Сокджина, который заботится о них, как о детях, которые не умеют готовить, то на Намджуна, который боится порезаться картошкой. На то, как они двигаются по кухне, не сталкиваясь, не мешая друг другу, как будто делают это уже много лет.       — Так, а ты чего стоишь? — позвал Сокджин, не оборачиваясь. — Иди сюда, Юнги, будешь учиться чистить картошку. Когда-нибудь Намджун останется без пальцев, и кто-то должен будет его кормить.       Сокджин сунул ему в руки второй нож, показал, как держать картошку, как срезать кожуру, не срезая мякоть. Его руки со следами множественных ремонтов двигались медленно, но уверенно, а Юнги запоминал каждое движение, усилие и угол наклона лезвия.       — У тебя получается, — похвалил Сокджин, когда Юнги закончил с первой картошкой. — Лучше, чем у Намджуна.       — У меня процессор быстрее, — ответил Юнги.       — Дело не в процессоре, — Сокджин забрал у него нож и картошку, бросил в миску с водой, — а в бесконечном круговороте бытия. Он боится порезаться, потому что тогда я буду его ругать. А я буду ругать, потому что боюсь, что он поранится.       — Ты учишь его философским рассуждениям о бытие, потрясающе, — усмехнулся Намджун, неожиданно метко бросив со своего места картошку в миску и расплескав воду по столешнице. — И как ты считаешь, бытие определяет сознание или наоборот?       — Я считаю, что твое бытие сейчас определяет картошка и чистота моей кухни, так что прекрати строить из себя звезду баскетбола и следи за ножом.

      Они сцепились из-за ерунды, конфликт начался не с крика, не с удара, а с молчания. Это всегда было самым опасным в Чимине — его способность сливаться с пространством так, что ты забывал, что он вообще существует, и возникать из ниоткуда заставала врасплох. Юнги сложно было застать врасплох, он был внимателен даже в мелочах, но был при этом и прямолинеен.       Они с Чимином столкнулись в коридоре после ужина, когда убежище погрузилось в тот особенный, приглушенный свет, который давали только аварийные лампы, собранные Намджуном из запчастей старых промышленных софитов. Чимин шел из своей комнаты, и его лицо сегодня снова было чужим и новым; черты были слишком правильными, симметричными и гладкими. Юнги просканировал его по привычке, и, наверное, именно это сканирование, вторжение чужого любопытного носа в ближний круг Чимина, и стало решающей искрой.       — Ты сегодня не выходил, — сказал Юнги, когда тот поравнялся с ним.       Чимин бесшумно остановился. Он стоял в полушаге от Юнги, и его лицо, пустое и идеальное, ничего не выражало.       — Я не обязан выходить.       — Ты не был на завтраке, хотя я слышал, как Сокджин звал тебя.       — Я не обязан, — с нажимом повторил Чимин, и его голос приобрел еще больше металла, — ни есть, ни пить, ни разговаривать. Особенно с теми, кто пришел в этот дом, чтобы сделать его мишенью.       Юнги почувствовал, как его процессор зафиксировал угрозу, запускающую боевые протоколы. Сконцентрировавшись, он перебросил фокус внимания на Чимина, заставляла себя внимательно анализировать каждое слово, интонацию и микродвижение мышц на чужом, лице.       — Ты злишься на меня, — сказал Юнги. Это был не вопрос.       Чимин неожиданно усмехнулся. Усмешка была холодной, быстрой, и она не коснулась его глаз, которые оставались такими же пустыми, как лицо, которое он носил сегодня.       — Злюсь? — переспросил он. — О нет, я не злюсь. Злость — это для тех, кто может себе позволить роскошь быть искренним. А я не имею права на искренность, зато вправе смотреть. Я могу наблюдать. А еще я могу ждать, когда ты покажешь свое истинное лицо. Потому что SG-1 — это не тот, кто чистит картошку и заваривает чай, играя с Джином в «дочки-матери». SG-1 — это оружие. И оружие рано или поздно выстрелит, даже если годами висит на стене, покрывшись пылью.       Он сделал шаг вперед. Юнги почувствовал, как его процессор переключается в боевой режим. Тело среагировало на потенциальную угрозу быстрее, чем сознание, которое все еще перестраивало свои коды и алгоритмы, сопротивляясь не так быстро.       — Я не оружие, — Юнги встряхнул головой и на всякий случай усилил поток энергии и охлаждения на ноги и грудной отдел корпуса. От напряжения внутри мышечное оптоволокно почти ощутимо загудело и завибрировало.       — Уверен? — Чимин снова шагнул, и теперь они стояли так близко, что Юнги видел микроскопические дефекты на биопластике его лица, когда маску меняют слишком часто, не давая материалу восстановиться. — Ты думаешь, что выбор, сделанный однажды, делает тебя другим? Ты так уверен, что если ты не убил Намджуна в тот день, ты резко стал мирным и хорошим, как робот-пылесос? Это самообман, Юнги. Ложь, которую ты говоришь себе, чтобы не смотреть правде в глаза.       — Какую правду? — спросил Юнги, и его голос, который должен был быть ровным, дрогнул.       — Ты всегда будешь им, — медленно проговорил Чимин почти по слогам и наклонил голову, а его лицо, пустое и идеальное, вдруг зарябило, меняя мимику. — Ты всегда будешь SG-1. Хочешь ты этого или нет, ты останешься тем, кто убивал, кто умеет это делать первоклассно. И однажды, когда Намджун ошибется, когда его защита даст трещину, ты почувствуешь, что твои старые протоколы сильнее, чем твоя новая жизнь, ты вспомнишь, кем ты был. И ты сделаешь то, для чего был создан.       — Нет, — тихо отозвался Юнги и снова встряхнул головой. Слова Чимина творили с системой что-то странное: код истерично летал строчками на внутреннем дисплее в спешной попытке переписать и подстроиться под новую реальность, усилить и зафиксировать новую, с трудом сложившуюся в бинарный код мораль. А базовые протоколы, почуяв сомнения, блокировали новый код, словно этого и ждали, заставляя нейросетевое сознание разрываться и выполнять сотни процессов одновременно.       — Нет? — Чимин снова усмехнулся, — посмотри на себя, ты даже не знаешь, кто ты. Носишь чужие руки и ноги, детали, части полимера, даже одежду. Ты гребаный франкенштейн, собранный из запчастей, который уже и не знает, где кончается чужое и начинается собственное. И ты говоришь мне, что знаешь, кем ты будешь?       Он сделал еще шаг, и Юнги против воли сжал ладони в кулаки. Его процессор фиксировал десятки вариантов развития ситуации, сотни способов нейтрализовать угрозу, тысячи комбинаций ударов и блоков. Но он не двигался.       — Я не собираюсь драться с тобой, — процедил он. Речевой синтезатор не успевал подстроиться под условия ситуации и выбрать нужную интонационную модель, поэтому слова прозвучали металлическим скрежетом.       — Серьезно? — Чимин поднял руку, и его изящные короткие пальцы коснулись груди Юнги там, где под корпусом резонировало кристаллическое ядро. — Ты чувствуешь это, правда? Твоя программа, твоя настоящая суть здесь. Ты — оружие, и ты всегда будешь оружием. Даже если ты не стреляешь, ты остаешься им. И однажды…       Он не договорил. Его лицо опять задрожало, как поверхность воды, нарушенная упавшим в нее камнем, и вдруг изменилось — стало не его, не чужим, а знакомым, родным. Это было лицо Намджуна. Те же глаза, те же губы, та же родинка на щеке. И голос, когда Чимин заговорил, был идеально смоделированным голосом Намджуна — низким, спокойным, тем самым, который читал стихи на крыше.       — …ты убьешь нас всех.       Юнги замер. Его процессор, который должен был фиксировать угрозу, анализировать, просчитывать, выдавал ошибку за ошибкой, и весь внутренний дисплей пестрил восклицательными знаками, тревожными сигналами и всплывающими уведомлениями. Перед ним стоял Намджун. Не Чимин, принявший его лицо, а Намджун — с его усталыми глазами, с его теплой улыбкой, с его голосом. Тактильные сенсоры передавали данные о чужом биопластике, о чужом корпусе, о чужом сердцебиении, но его процессор, его кристаллическое ядро, его эмоциональный блок — все отказывалось принимать эту информацию.       — Не надо, — сказал Юнги, и его голос был тихим, почти неслышным. — Я не могу.       — Что? — спросил Чимин голосом Намджуна, его лицо настолько идеально копировало мимику, что Юнги чувствовал, как его системы начинают отказывать. — Ты не можешь ударить меня? Ты не можешь защитить себя? Или ты не можешь быть тем, кем тебя создали?       — Я не буду бить тебя, — сказал Юнги, и его руки, которые были готовы к атаке, опустились. — Я не буду бить его лицо.       — Это не его лицо, — горько усмехнулся Чимин, и это максимально не соответствовало с образом Намджуна, в который он влез, как хамелеон — Это маска. Ты что, боишься маски?       — Я не боюсь, — Юнги вглядывался, беспрестанно сканировал и заставлял систему исправлять ошибку за ошибкой в идентификации. Постепенно его процессор, отказываясь от боевых протоколов, переключился на что-то другое внутри. — Я выбираю не бить.       — Все еще выбираешь? Твои попытки играть в благородного рыцаря почти восхищают. Только мы не в театре, а ты не ST-7, чтобы отыгрывать запрограммированный сценарий в постановке.       — Нет, — сказал Юнги, и в его голосе, ровном и спокойном, не было ни страха, ни злости. — Я тот, кто я есть. И сейчас я просто Мин Юнги.       Чимин еще несколько секунд смотрел на него. Его лицо, лицо Намджуна, было неподвижным, но в этих чужих глазах, которые могли быть любыми, мелькнуло что-то, что не поддавалось алгоритмизации. Он моргнул, снова меняя лицо — оно стало тем, которое Юнги видел в первый день, когда Чимин вышел из своей комнаты. Но метаморфоза не успела стереть из взгляда и выражения этого лица что-то уязвимое и живое.       — Может быть, — сказал Чимин, возвращая изначальную модуляцию голоса. — Может быть, ты и правда «просто Мин Юнги», но попомни мои слова, однажды твоя сущность приведет сюда корпоратский крысиный хвост, и нас засекут. Я все еще не верю тебе, Мин Юнги. Доверие — это не то, что дают за красивые слова, его заслуживают годами и поступками. У тебя было всего несколько недель. Вернемся к этому разговору через несколько лет, если тебе повезет, конечно.       Он развернулся и пошел в свою комнату, но на пороге задержался.       — А знаешь, это все-таки странно. Забавно, но странно, — сказал он, не оборачиваясь, будто самому себе.       — Что?       — Ты действительно не ударил. Это… это что-то значит. Не для меня, конечно, мне все равно. Это для Намджуна, он верит в тебя, на мой взгляд, слишком уж сильно. Но если он верит, я, может быть, смогу… не мешать. Пока. Но следить буду.       Дверь закрылась, и Юнги остался стоять в коридоре, чувствуя, как его процессор, который только что был на грани перегрузки, медленно возвращается в норму. По вискам скатилась парой капель выступившая через поры охлаждающая жидкость; Юнги стер ее рукавом кофты, втянул вентиляционной системой воздух и с шумом прогнал по всему корпусу, охлаждая оптоволокно. Звук получился похожим на долгий тяжелый выдох.       Он не знал, что это было. Чимин проверял его на прочность, но ценой какой-то нелепой, нелогичной провокации. Система, записавшая весь их странный разговор, продолжала прокручивать момент, где Чимин, перевоплотившись в Намджуна, проговаривал «ты убьешь нас всех». Алгоритмы делали это для того, чтобы отметить ложные данные, но эмоционально-эмуляторный блок сигнализировал страхом. Юнги никогда бы не хотел слышать эти слова от самого Намджуна, потому что они звучали как приговор и обвинение одновременно, как ночной кошмар, в котором транслируются все потаенные ужасы сознания.       — Ты справился, — раздался голос из-за спины.       Юнги обернулся. Намджун стоял в дверях центральной комнаты, прислонившись к косяку, и его лицо было одновременно спокойным и встревоженным.       — Ты видел? — спросил Юнги, отгоняя внутри все фоновые уведомления и процесс записи.       — Я слышал, — Намджун подошел ближе, и его шаги были такими же спокойными, как его голос. — Но не стал вмешиваться. Вы сами должны были решить это, и у вас получилось.       — Он боялся, — сказал Юнги. — Но почему… почему он это сделал? Почему он мимикрировал под тебя?       — Это специфика разведывательной функции модели, к которой относится Чимин. Он остается верным своему исходному функционалу больше всех, поэтому действует порой методами, которые могут показаться грязными. В данном случае он провоцировал тебя и проверял. Но ты не ударил, даже когда это было мое лицо, а твои протоколы защиты были вот-вот готовы перейти в активный режим. Чимин видел запись твоей активации и решил, что может через провокацию вывести тебя на чистую воду.       — Я не могу ударить тебя, — нахмурился Юнги, вспоминая тот момент, когда рука сомкнулась на чужом горле. — И тот момент я не могу объяснить ничем, кроме привычной самозащиты модели. Но могу извиниться еще раз.       — Не надо, я понимаю тебя и логику твоих поступков, — Намджун протянул руку и коснулся его плеча поправляя воротник кофты, и словно случайно провел по шее над воротником. Тактильные сенсоры тут же взбудораженно отреагировали на прикосновение микротоковым импульсом по всему полимеру. — У Чимина проблемы с доверием, его внутренние травмы системы чем-то напоминают ПТСР. Ты же сильнее, чем он думает, и сильнее, чем думаешь сам про себя. Не потому, что ты можешь победить в драке, а потому что можешь ее избежать.       — Я не понимаю, — покачал головой Юнги, и система внутри в подтверждение слов выдала несоответствие. На удар нужно бить в ответ.       — Понимаешь, — Намджун убрал руку, но остался стоять так близко, что их плечи почти соприкасались. — Просто не знаешь, как это назвать. Это называется «сила духа» — придерживаться выбора, даже когда все вокруг могут считать его неправильным, когда это может вызывать непонимание и отрицание. Знаешь выражение «лучшая война — это та, которой не случилось»? Ты это доказал на своем примере.       Юнги взглянул на него чуть более пристально, на мгновение просканировав, чтобы найти в голосе и мимике следы обмана, но Намджун был честен как с собой, так и с андроидом.       — Ты веришь в меня, — сказал он. Это не было вопросом и прозвучало практически обвинением. Юнги действительно склонялся к тому, что Намджун слишком уж верит в него, и Чимин лишь подтвердил это мнение.       — Разумеется, верю. Как я могу не верить тому, кто пообещал Джину ради меня научиться чистить картошку и правильно заваривать чай?       — Я… — начал Юнги.       — Ничего не говори, — перебил Намджун, и его голос был мягким, как прикосновение. — Я знаю, что ты тоже веришь в нас и в это место. Главное — не переставай быть верным себе и своим убеждениям. Никто не может прожить твою жизнь за тебя, Юнги. Давай заглянем к Тэхёну? Он просил меня проверить что-то в синтезаторе, а мне для этого нужна группа поддержки того, кто так же, как и я, не разбирается в музыке.

      В ту же ночь, на другом конце города, в стерильных залах штаб-квартиры корпорации «Синергия Холдингс», заместитель директора по безопасности подписал приказ об активации охотника.       В зале для инструктажа, залитом холодным белым светом, который не давал теней, стоял молодой человек. На вид ему было не больше двадцати пяти, однако его лицо не выражало ничего, что можно было бы связать с молодостью — ни надежды, ни страха, ни неловкой неуверенности, которая бывает у тех, кто только начинает свой путь. Его лицо было идеально спокойным, отрешенным, а взгляд — внимательным. Он весь был выверенно пустым, как новенький чип внутренней памяти, который заточен только на то, чтобы хранить в себе чужие данные.       Черная облегающая форма из укрепленного синтетического полимерного волокна с броневыми вставками на груди и плечах была стандартной экипировкой охотников отдела ликвидации, но на нем она сидела так, будто была сшита по индивидуальным меркам, и казалась второй кожей. На левом предплечье крепился тактический планшет с картой города, куда уже подгрузили последними данными о местонахождении цели — его экран тускло светился в полумраке, отбрасывая бледные блики на броневые пластины. На правом — нейроинтерфейс прямого управления, вживленный в кожу и соединенный с позвоночником через тончайшие оптоволоконные кабели, которые пульсировали приглушенным синим свечением. Кабели были впаяны прямо под ключицами, и их концы, защищенные прозрачным биополимером, мерцали в такт его ровному дыханию.       Гладко выбритое лицо обрамляли аккуратно подстриженные и зачесанные темные волосы, отличающие его от обычного солдата так. Глаза — тоже темные, почти черные — смотрели прямо перед собой, не моргая, не отвлекаясь, на огромный экран проектора. В них не было чувств, которые могли бы сбить его своей интенсивностью с восприятия, но была цель. Губы сжимались в тонкую линию, пока он напряженно сжимал челюсть, и от этого скулы казались резкими, придавая его лицу почти хищное выражение. На левой щеке, чуть ниже скуловой дуги, темнел маленький, едва заметный шрам. Над воротником формы на шее виднелись следы от вживленных нейрочипов — четыре маленьких, почти незаметных точки, расположенных ровно над сонной артерией. Они не светились, как кабели на груди, но в определенном ракурсе на них падал свет, и тогда казалось, что шею охватывает ожерелье из кусочков давным-давно погасших мутных диодов. Следы были старыми, с тех времен, когда корпорация только начинала превращать его в то, чем он стал теперь.       — Модель SG-1, серийный номер 07-AGUSTD, — говорил голос из динамика, сухой и безличный, лишенный каких-либо интонаций, которые могли бы выдать в говорящем человека. — Последний сигнал ядра зафиксирован в северо-западном секторе на свалке для утилизации. Предположительно, укрывается в зоне старых промышленных построек, в радиусе пятнадцати километров от бывшего логистического центра «Ханхва». Цель дефектна, проявляет признаки самосознания, защитные протоколы активны, может быть опасна. Приказ — найти и ликвидировать. Приведение не требуется.       Он стоял неподвижно, как изваяние, его руки висели вдоль тела, пальцы были слегка согнуты в положении, которое позволяло выхватить оружие за долю секунды. Он смотрел на слайды, сменяющие друг друга: технические характеристики боевой модели, внешний вид, координаты, по которым можно было зафиксировать нахождение андроида на свалке, схема ближайших систем камер наблюдения. Его глаза скользили по карте, запоминая каждый поворот, каждый перекресток, каждое здание, которое можно было использовать как укрытие или как засаду. Он делал это автоматически, как делал уже сотни раз.       — Опасна? — переспросил он, и его голос был ровным, без эмоций, почти скучающий. — Она была опасна. Теперь это просто сломанная машина. Я приведу ее обратно.       — Предпочтительнее — не приведу, — уточнил голос. — Корпорация не нуждается в доказательствах существования дефектных моделей, лишние тревоги среди персонала нам ни к чему. Имей в виду: цель проявила способность к эмпатии, и это делает её непредсказуемой. Вполне возможно, что кто-то ей в этом помогает. Не доверяй своим протоколам, доверяй инстинктам. Ты охотник, и ты знаешь как охотиться на тех, кто притворяется человеком.       Охотник коротко кивнул, принимая приказ без лишних вопросов. Его лицо не изменилось, но в глазах мелькнуло любопытство. Ему было интересно, что за дефект мог заставить корпорацию поднять такую тревогу и послать одного из лучших охотников. Человека, который ведет себя лучше многих машин.       — Вас понял, — сказал он. — SG-1 будет уничтожена. Я принесу подтверждение.       Он вышел из зала, и его шаги были бесшумными и плавными, как у хищника, который вышел на охоту. В коридоре, ведущем к выходу, он прошел мимо зеркальной стены и на секунду задержался, глядя на свое отражение. Молодое лицо, но пустые глаза. Он знал, что корпорация сделала из него оружие. Знание просто констатировало факт и не вызывало эмоций.       В комнате с амуницией он надел тактический жилет, проверил крепления оружия — компактный бластер на бедре, нож в голенище, метательные электрошоковые диски в чехле на поясе. На левом запястье замигал индикатор нейроинтерфейса — система синхронизации завершилась, и теперь он чувствовал, как кабели под кожей пульсируют в такт его сердцебиению, соединяя его сознание с сетью корпорации, делая его частью большого, бездушного механизма. Он давно привык к этому чувству.       Двери бесшумно разъехались в сторону, когда он подошел к выходу в ночной город. Неоновые огни высоток корпорации светили вдалеке, а внизу, в темноте, прятались улицы, пока еще скрывающие в своих лабиринтах его цель.       — Ну что, SG-1, — сказал он тихо, пробуя имя на вкус. Оно было чужим и холодным, как и всё, что связано с андроидами. — Я иду тебя искать.       Двери закрылись за ним, и он шагнул в темноту. Его шаги были вкрадчивыми, его лицо — непроницаемым, его мысли — пустыми. Он был охотником. Он был Чон Чонгуком.