Протокол Re:load

      Юнги начал замечать эту закономерность спустя две недели после попытки впервые заварить чай.       Сначала он думал, что это сопутствующая ошибка слишком чувствительной калибровки — его процессор, все еще адаптирующийся к чужому оптоволокну, мог выдавать ложные сигналы, особенно в моменты, когда Намджун находился рядом. Но диагностика, которую он сам провел в тишине координаторской, пока Хосок спал в режиме гибернации, не показала отклонений. Все системы работали в пределах нормы. Сенсоры передавали корректные данные. Память фиксировала информацию без искажений.       Значит, проблема была не в его железе. Проблема была в том, что его кристаллическое ядро, та самая часть, которую корпорация считала просто высокоточным процессором, начало вести себя так, как не должно было вести себя ни одно ядро в истории андроидростроения.       Он заметил это в тот момент, когда Намджун, склонившись над схемами, поправил упавшую на лоб прядь волос. Жест был обычным, Намджун делал так сотни раз, но в этот раз Юнги записал не просто движение. Он зафиксировал свет, падающий на его пальцы, тень от ресниц на скулах, микроскопическое изменение угла наклона головы, когда он сосредоточенно вглядывался в экран. Его процессор записал эти данные в отдельный файл — не в оперативную память, которая очищается, и не в долговременное хранилище, которое можно отформатировать, а в ту самую область ядра, которую инженеры называли «эмоциональным следом» и которую никто до конца не понимал. Файл не поддавался сжатию и архивации, его невозможно было стереть. Он просто был, и с каждым днем таких файлов становилось все больше.       Следующие дни Юнги провел в режиме, который сам для себя назвал «наблюдение с повышенным приоритетом». Он не спал в режиме гибернации, а просто лежал на столе, прикрыв веки, чтобы исключить визуальный шум, и направлял ресурсы на анализ того, что раньше не имело значения.       За все эти дни в блоке долговременной памяти файлов скопилось порядочно. Юнги записывал, как Намджун пьет чай — три глотка, пауза, еще два, когда Сокджин рассказывает что-то смешное, и тогда он смеется, расплескивая чай и оставляя на столе коричневое пятно, которое Джин потом оттирает с неизменным вздохом. Он записывал, как Намджун морщит нос, когда Хосок приносит в центральную комнату кружку с охлаждающей жидкостью, пахнущей ментолом и немного аммиаком. С особой тщательностью запечатлел, как Намджун, засыпая на столе после бессонной ночи, склоняет голову на левое плечо, а не на правое, потому что левое он когда-то повредил, и теперь ему неудобно опираться на него.       Он записывал всё не из-за гипотетической пользы в выполнении каких-то предстоящих задач, а потому, что его обновленная суть требовала этого.       Неудивительно, что Хосок, который всегда замечал то, что другие пропускали, спросил:       — Ты следишь за ним?       Они были в координаторской, и Юнги помогал Хосоку собирать новые камеры для слежения за дронами в западном секторе. Его пальцы уже двигались с той точностью, которой позавидовал бы любой логист, но Хосок смотрел не на его руки. Он смотрел на экран недавно подаренного ему коммуникатора, где Юнги, сам того не замечая, открыл архив с записями Намджуна — десятки файлов, отсортированных по дате, времени, настроению, даже по тому, как часто Намджун улыбался в каждой из них.       — Это данные, — сказал Юнги, торопливо закрывая архив. — Я анализирую.       — Анализируешь, — Хосок кивнул и пожал плечами так, словно этого объяснения было более чем достаточно. — Конечно, ты анализируешь его. Уже три дня, с перерывами на сон, которых у тебя нет, и на еду, которую ты не ешь. Это много данных, Юнги.       — Для меня это важно, — сказал Юнги, и сам не понял, почему эти слова вырвались.       Хосок посмотрел на него долго, так долго, что Юнги успел просчитать все возможные варианты развития разговора, от неловкого молчания до прямого вопроса. Но Хосок не спросил, а внезапно понимающе улыбнулся и сдвинул свою вязаную шапочку на затылок.       — Я знаю, — сказал он. — Я тоже так делал в первые дни, когда понял, что не хочу, чтобы он уходил. Мне было важно знать, во сколько он проснется, что скажет в первую очередь. Однажды я записывал пятьдесят часов подряд. А потом понял, что дело не в данных, а в том, что без я не могу спокойно дышать, ну, точнее, функционировать без перегрева.       Юнги молчал. Его процессор фиксировал слова Хосока, анализировал, сравнивал с собственными действиями, и находил совпадения.       — Почему это происходит? — спросил он, хотя уже догадывался, что скажет Хоби. Вероятность этой догадки в прогнозах была меньше пяти процентов, но она была.       — Думаю, это называется «любовь», — сказал через время Хосок, будто взвешивая, нужно ли произносить это слово. — Я не знаю, как это работает у людей и тем более у нас. Но это оно, я чувствую. Когда ты не можешь не думать о ком-то и непроизвольно записываешь всё, что он делает, потому что боишься пропустить что-то важное. А потом пересматриваешь каждую секунду, потому что хочешь находиться в этих моментах, когда система спокойна.       Юнги вернул взгляд на коммуникатор, коснулся пальцем экранного сенсора и вывел изображение, которое в системе было самым просматриваемым среди остальных. Намджун сидел под лампой и с улыбкой смотрел в книгу, потому что Джин в этот момент рассказывал ему какой-то анекдот, пока скручивал в рулончики постиранные носки. Тогда Юнги впервые захотел поймать луч света, упавший на лицо Намджуна, и сдвинуть пальцем прядь непослушных волос за ухо.       — Этого не должно было случиться, — пробормотал Юнги. — В моей модели нет такой функции.       — В моей модели тоже не было, — Хосок пожал плечами и приподнял над столом одну из камер, внимательно осматривая. — Но она появилась. Поразительные парадоксы, с которыми ты учишься жить.       Юнги поднял голову. В его глазах не было того холодного искусственного свечения, когда он был только оружием. Был свет другой, который люди связывали с понятием жизни и счастья.       — Я не знаю, что с этим делать, — признался он.       — А ничего, — Хосок улыбнулся и шумно продул свои вентиляционные системы под толстовкой, потянувшись совсем по-человечески. — Просто будь рядом с ним, а остальное, правильное, придет само.

      В ту ночь, когда убежище затихло и даже Тэхён перестал играть, убаюканный собственными мелодиями, Юнги поднялся на крышу. Он делал так уже несколько раз — поднимался по узкой лестнице, толкал тяжелую металлическую дверь, выходил под открытое небо, где ветер пах мокрым металлом, пылью и далеким городом. Но в этот раз он оказался на крыше не один. Намджун сидел на парапете, свесив ноги, и смотрел на огни Сеула. Ветер трепал его торчащие в разные стороны волосы, а темно-зеленая футболка была надета наизнанку — видимо, одевался в темноте и не заметил. В руках он держал кружку с остатками чая.       — Решил предпочесть сну любование городом? — тихо поинтересовался Юнги, подходя ближе, и сел на парапет рядом, пытаясь глазами Намджуна посмотреть на промзону, трущобы и горы техногенного мусора по периметру пустоши, чтобы увидеть в ней прекрасное.       — Бессонница, — коротко ответил Намджун и слегка повернулся к нему. Далекие неоновые отсветы неровными мазками наслаивались на матовую кожу, делая Намджуна похожим на разрисованный уличным художником холст. — Мысли загнали в ловушку, и теперь я думаю о том, что будет завтра и как долго мы сможем прятаться. Что-то меняется… мне кажется, нас скоро найдут.       — Нельзя прятаться вечно, вероятность обнаружения… — начал Юнги говорить, но так и не закончил, потому что видеть на лице Намджуна, и без того подернутом тревогой и измотанностью, обреченность и тревогу не хотелось. Система искала обходные пути коммуникаций, и Юнги запустил недавно изученные протоколы поддержки, пока Намджун думал о чем-то своем.       — Знаю, — все же Намджун нарушил тишину тяжелым вздохом и уткнулся лбом в скрещенные на арматуре ограждения руки. — Мне остается надеяться, что это случится не так скоро. И что к тому времени я придумаю, как нас защитить.       — Ты не можешь предусмотреть все, — Юнги старался сказать чуть мягче то, что Сокджин говорил Намджуну раньше, и для верности осторожно опустил ладонь на когда-то травмированное плечо, чтобы несколько раз провести по нему, контролируя силу нажатия. Так утешали в протоколах, которые он подгрузил и вписал в свою нейросеть сознания. Так утешал Джин, когда никого не было рядом.       — Знаю, — Намджун оглянулся на ладонь поверх плеча, потянулся и накрыл руку своей ладонью. — Но я должен попробовать ради всеобщего блага.       Юнги сел ближе, плечи почти соприкасались. Тепло от этой близости невозможно было измерить температурными датчиками, но оно окружало волнами мягко дрожащее от вибрации ядро в грудине. Тепло ассоциировалось с последним крохотным огоньком в комнате, где больше нет никаких источников света. Надежда, вокруг которой Юнги отчаянно захотелось сомкнуть механические ладони и защитить от случайного порыва ветра.       — Намджун.       — Мм?       — Я хочу тебе кое-что сказать. Мне кажется, это важно для меня.       Намджун развернулся к нему сильнее, с сожалением отмечая соскользнувшую с плеча ладонь, но сосредоточил на Юнги все свое внимание. Юнги же, наоборот, опустил взгляд на рукава, которые успел растянуть, постоянно одергивая вниз, чтобы закрыть разные руки, и пытался выстроить хаотичный набор выводов в стройную речь.       — Я слушаю, Юнги — повторил Намджун и чуть пригнулся, пытаясь перехватить взгляд.       — Мой процессор, — начал Юнги, и слова давались ему с трудом, потому что он пытался описать то, что не поддавалось описанию. — Он был создан для анализа данных и просчета вероятностей, для выполнения задач. Но сейчас он делает что-то такое, что… ну, для чего он не предназначен. Он записывает тебя, каждое твое действие, которое мне удается застать. Как ты морщишь нос, когда Хосок приносит в комнату свою кружку, потому что ты не переносишь запах аммиака. Как ты засыпаешь на столе, все что ты говоришь, читаешь и напеваешь, я тоже пишу и сохраняю в какой-то недоступный мне ранее блок памяти. Я записываю это и понимаю, что не могу остановиться.       Намджун смотрел на него, и его спокойное лицо в темноте менялось на смущенное и трогательно-нежное. Этот момент и этого Намджуна Юнги тоже жадно записывал, оцифровывал, моделировал в памяти объемный образ из кода, все еще мало сравнимый с реальностью, но сотканный Юнги в нейросети из собственных впечатлений и ощущений, и от этого до невозможности ценный.       — Я бы назвал это «любовь», — прошептал Намджун, словно боялся сбить между ними эту хрупкую откровенность.       — Хосок сказал мне то же самое, — кивнул Юнги. — Но я не знаю, что это значит. Я знаю, что это такое с точки зрения химии и биологии, реактивный процесс, окситоцин, дофамин, серотонин. Но у меня нет этих веществ и гормонов, мои нервные волокна подчинены механическим импульсам. У меня есть процессор, кристаллическое ядро, оптоволоконные кабели… я не понимаю, как то, что происходит во мне, может называться так же, как то, что происходит в тебе.       — А что происходит в тебе? — так же тихо спросил Намджун, и вопрос не был научным исследовательским интересом, потому что он замер так, словно от ответа Юнги зависела вся его жизнь.       Юнги попытался собраться с мыслями; его процессор работал на пределе, анализируя, сравнивая, пытаясь найти объяснение тому, что не поддавалось компьютеризированной логике. Но ответ пришел не из процессора, а из резонирующего, как человеческое сердцебиение, ядра. — Когда ты рядом, мои системы работают иначе. Темп работы процессора скачет: то разгоняется, то замедляется, и контролировать это я могу не всегда. Сенсоры становятся чувствительнее, когда я слышу твое дыхание и голос даже через шум вентиляции, как будто они ориентированы только на тебя. Я чувствую твое тепло через тактильные датчики, и оно отличается от температурных показателей чашки чая или горячей воды. Записываю всё, что ты делаешь, хотя знаю, что это нерациональное использование оперативной и долговременной памяти. Реакции не соответствуют старым протоколам и новым алгоритмам, которые я уже записал и изучил.       Юнги замолчал, но тишине не дала повиснуть сирена где-то на дальнем периметре свалки мусороперерабатывающего завода корпорации. На их крыше этот звук казался далеким, неопасным, почти нереальным.       — Я мог бы остановить это принудительно, наверное, — закончил он. — Не хочу.       Намджун смотрел на него во все глаза, и если бы он был андроидом, Юнги был бы готов поспорить на свою новую откалиброванную руку, что он тоже записывает этот момент. Он протянул руку и коснулся лица Юнги — легкое, едва заметное прикосновение, но сенсоры тут же откликнулись так, что процессор загудел и зачем-то пригнал охлаждающую жидкость к лицевым мышечным волокнам и сосредоточил под полимером там, где коснулся Намджун.       — Ты знаешь, — проговорил он с новым тоном в голосе, дрогнувшем и сиплом, словно человеческое горло снова что-то сдавило, — что это самое красивое объяснение в любви, которое я когда-либо слышал?       — Я не объяснял любовь, — покачал головой Юнги, но со стороны это выглядело так, словно он потерся щекой о ладонь, выпрашивая еще. — Я объяснял тебе сбой своей системы. Думал, ты скажешь, что мне нужна полная диагностика и дефрагментация памяти.       — Это одно и то же, — Намджун улыбнулся, не переставая гладить гибкий прохладный полимер кожи кончиками пальцев. — Это сбой, который затрагивает и людей тоже. Самая губительная, но самая прекрасная болезнь, которая распространяется по телу. Может быть, любовь — это и есть самый красивый сбой в нашей системе.       Юнги закрыл глаза, воспроизвел в памяти образ, записанный меньше минуты назад, и наслоил на него звук ночного города, особенный сиплый голос и тактильное ощущение нежности, с которой Намджун к нему прикоснулся. Нейросетевое сознание с готовностью выдало миллионы подобных изображений, которые были зафиксированы между людьми. Логическая цепочка тут же сформировалась и внедрилась звеном в систему. «Любить — хотеть касаться». Юнги за секунду просмотрел сотни вариантов прикосновений друг к другу, которые в культурном контексте формировались в ассоциации со словом «любовь». И в этой затянувшейся тишине, поделенной на двоих, Юнги сделал то, что не сделал бы никогда. Его губы, покрытые тактильным полимером, который имитировал человеческую кожу, приблизились к губам Намджуна. Он ощущал теплое дыхание, пахнущее чаем, слышал чувствительными слуховыми анализаторами его пульс — частый, взволнованный, совсем не такой спокойный, как обычно. Юнги чувствовал его всего целиком, без остатка. И в этом чувстве, дающем больше, чем самое пристальное сканирование, было столько чистого восторга, что система просто не справлялась с этим потоком.       Он остановился в миллиметре от его губ так же, как когда-то остановил свою руку в миллиметре от его шеи.       — Я не знаю, что будет, если я сделаю это, — неслышно прошептал Юнги. — Мой процессор не генерирует варианты, а протоколы молчат. Я не знаю, смогу ли я потом смотреть на тебя так же, смогу ли я быть рядом. Смогу ли я…       —…что? — в тон ему спросил Намджун, боясь двинуться.       — Смогу ли я остановиться, если начну.       Намджун не отстранился. Его пальцы, все еще лежавшие на щеке Юнги, чуть сильнее сжали полимер, запуская в системе Юнги новую волну ошибок и перезаписи.       — Тогда не останавливайся, — просто ответил Намджун. Впервые Юнги ощутил его улыбку собственной киберкожей.       Он хотел сделать шаг, преодолеть этот миллиметр, чтобы узнать, что будет, когда его губы, созданные для того, чтобы отвечать по алгоритму, коснутся губ человека, который научил его выбирать. Но в этот момент внизу, в убежище, что-то громко упало, и тишина между ними рассыпалась на осколки.       — Это Сокджин, — сказал Намджун, не отводя взгляда. От каждого сказанного им слова тепло оседало невидимым слоем на полимере, продолжая сводить с ума систему тактильных датчиков. — Он опять уронил кастрюлю. Второй раз за неделю.       — Третий, — поправил Юнги, улыбаясь в ответ от мысли, что они буквально вкладывают слова друг другу в рот.       — Третий, — согласился Намджун, и его пальцы, все еще лежавшие на щеке Юнги, наконец опустились. — Нам нужно…       — Да, — сказал Юнги. — Нужно.       Но ни один из них не двинулся с места. Они продолжали сидели на крыше, смотреть друг на друга, и между ними не было ничего, кроме тепла, которое не измеряется градусами, и света, который не фиксируют сенсоры и зрение.       — Юнги, — тихо позвал Намджун, когда они все же смогли отодвинуться друг от друга и вновь посмотреть на спящий город в пыли и неоне.       — Да?       — Ты сделаешь это когда-нибудь, я знаю. А ты знай, что я тебе отвечу.       Юнги не спешил с ответом, поглощенный записью и попыткой осознать тот восторг, который его обжег изнутри. Он уже знал, что ближайшие часы он проведет не просто в гибернации, а в кинотеатре, где он одновременно будет зрителем и режиссером.       — Да, — отозвался он эхом. — Когда-нибудь.       Около дальней стены мастерской, между стеллажом с технической литературой, чертежами и верстаком, заваленным схемами, стояли две док-станции для подзарядки андроидов. Юнги видел их в первые дни, когда его оптические сенсоры только привыкали к новым линзам, но тогда они казались ему просто частью интерьера — такими же привычными, как старый диван или чайник на плите. Теперь, когда он провел в убежище достаточно времени, чтобы научиться различать не только назначение вещей, но и их историю, он смотрел на эти станции иначе.       Левая была старше; ее корпус, когда-то белый, теперь отливал желтизной, а на боковой панели темнели следы пайки, сделанной так аккуратно, что только чувствительная оптика могла отличить их от заводского шва. Юнги знал, что это станция Сокджина, точнее, догадался по маленькому крючку, вбитому в стену, на котором иногда висела затертая ветровка. Ветровка была такой же старой, как станция, и пахла чаем и лекарствами — запахами, которые Джин впитывал в свой биопластик годами.       Правая станция была новее. Ее корпус был собран из двух разных моделей: нижняя часть от промышленного зарядного блока, какие использовали на логистических складах, верхняя — от медицинского стабилизатора, который, судя по маркировке, когда-то стоял в полевом госпитале. Соединял их самодельный переходник, вырезанный из корпуса старого дрона-курьера, и весь этот допотопный гибрид держался на креплениях, которые Намджун выточил вручную из алюминиевого сплава. Это была станция, на которой заряжался Хосок и совсем иногда Чимин. На одном из кабелей висели проводные наушники, которые Хосок надевал, когда заряжался, чтобы заглушить шум внешнего мира, слишком громко звучащий для его чувствительных слуховых анализаторов.       Третьей станции не было. Юнги заметил это только через несколько дней после того, как научился различать, кому принадлежит каждая из них, и спросил у Намджуна, где заряжается Тэхён.       — Тэхён не заряжается здесь, — ответил Намджун, не отворачиваясь от монитора, где кодил что-то очень важное для обмена. — Он использует станцию в своей комнате.       — А я? — спросил Юнги, и вопрос вырвался раньше, чем он успел подумать, стоит ли его задавать.       Намджун перестал печатать, развернулся и, сощурившись, посмотрел на него почти как Сокджин.       — Ты еще не заряжался.       — Нет, — подтвердил Юнги. — Мой уровень заряда не опускался ниже критической отметки. Я не чувствую необходимости.       — То есть как это чувствуешь? — Намджун в недоумении наклонил голову, схватил планшет и тут же подошел к Юнги, подключая какие-то тонкие проводки к его запястью. — Ты здесь уже больше месяца, а твоя модель требует подзарядки каждые сорок часов активной работы. Ты был активен всё это время. По моим расчетам, ты должен был отключиться уже на второй неделе.       — А мои расчеты говорят о другом, — ответил Юнги. Его глаза блеснули, словно по ним резануло светом, как бывало всякий раз, когда он запускал внутреннюю диагностику. — После активации мое энергопотребление снизилось на пятьдесят пять процентов.       Намджун замер. Его пальцы, которые уже тянулись к планшету, чтобы проверить данные, остановились на полпути.       — Пятьдесят пять?! — переспросил он. — Но Юнги, это невозможно. Боевые модели не могут снижать энергопотребление ниже заводских настроек, это прямой риск деградации систем.       — Не могу сказать, что мои системы деградируют, — сказал Юнги, оглядывая руки и корпус, и приложил ладонь к груди. — Они адаптируются.       — Адаптируются? — Намджун встал, подошел к нему, заглядывая в глаза так пристально, словно хотел самолично рассмотреть все результаты на внутреннем дисплее. — Ты хочешь сказать, что твое ядро перестроило протоколы энергопотребления само, без твоего прямого вмешательства?       — Я не знаю, как это объяснить, — Юнги смотрел виновато. Наверное, стоило сказать об этом Намджуну чуть раньше? Как и то, что в последнее время даже на адаптивном энергопотреблении он чувствовал, что стал чаще перегреваться и уставать. — Когда я здесь, мои системы работают иначе. Мне не нужно на максимальной мощности сканировать обстановку и держать в режиме фоновой активности все боевые протоколы. Я не трачу энергию на то, для чего был создан. Я трачу ее на… другое.       — На что? — понизил голос Намджун и с увлеченным видом ткнулся носом в планшет, скрывая порозовевшее лицо.       — На тебя, — бесхитростно отозвался Юнги. — Пока я записываю все о тебе в отсеки памяти, энергия тратится, но ее потребление не сравнимо с тем, что было раньше. Мне нужно измерить энергопотребление и спрогнозировать временные интервалы активной работы до подзарядки, чтобы ты знал?       — Нет, но... — задумчиво произнес Намджун и потер подбородок, бродя где-то в своих умных мыслях. — У меня есть предположение, что твое ядро способно найти альтернативные источники преобразования энергии.       — Как? — Юнги посмотрел на него с непониманием и опустил взгляд на кофту.       — Этого я не знаю, пока только догадываюсь, — Намджун накрыл ладонь Юнги на груди своей. — Может быть, как Тэхён, не энергией напрямую, а тишиной. Не зарядкой, а… присутствием.       — Присутствием, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Но это невозможно с точки зрения физики. Я же не растение.       — То, что происходит с системой после слома базового протокола, мало изучено. Сам понимаешь, корпорациям невыгодно обнародовать слабые места андроидов или их возможные преимущества для них же самих в первую очередь, — пожал плечами Намджун. — Когда-то человечество не верило в водородное топливо и альтернативные источники энергии, которые теперь считаются едва ли не основными. Так что и в тебе, Юнги, тайн скрывается куда больше, чем ты думаешь.       Помолчав, Юнги кивнул и на всякий случай переформатировал слова Намджуна в поисковый промпт для своей системы, чтобы та тоже задалась поиском, но ресурсов энергии было слишком мало, как бы Намджун ни рассуждал об альтернативных источниках. Пока что Юнги предстояло в ближайшее время набираться сил привычным способом.       Той же ночью, когда убежище затихло и только в комнате Тэхёна еще горел тусклый свет, Юнги впервые увидел, как андроид заряжается на своей станции.       Он не специально подглядывал — просто возвращался из координаторской, решив по пути занести в хозяйственную комнату испачканную во фреоне футболку, и остановился, увидев, что дверь в комнату Тэхёна приоткрыта. Сквозь узкую щель пробивался мягкий, золотистый свет, более теплый, чем лампы аварийного освещения в коридоре.       Тэхён стоял у своей станции, которую Юнги при первом визите в комнату принял за причудливый музыкальный инструмент, и его движения были медленными, почти сонными. Станция была меньше тех, что были в мастерской, и стояла не у стены, а в углу, рядом с синтезатором, на котором Тэхён играл днем. Ее корпус был не закрыт, как у других, а открыт, и Юнги видел внутренности — оптоволоконные коннекторы от военной связи, стабилизатор напряжения от лабораторного блока питания, систему охлаждения от серверной стойки. И в центре — плату от старого синтезатора, с которой, казалось, все еще исходило тепло не электричества, а музыки.       Тэхён снял широкую серую рубашку с длинными рукавами, которую носил поверх футболки, и повесил ее на спинку стула. Потом расстегнул ворот футболки, открывая шею и плечи, и Юнги увидел то, что раньше замечал только мельком. Под биопластиком кожи, на шее и ключицах Тэхёна, светящиеся оптические волокна образовывали узоры, расходящиеся от мерцающего голубоватым светом пятна на груди, где скрывалось кристаллическое ядро.       Он шагнул к станции, и ее интерфейс, синхронизировавшийся с андроидом, засветился теплым мягким светом, отличным от корпоративных зарядных терминалов. Он повернулся спиной к станции, и Юнги увидел на его затылке, под волосами, разъем — не такой, как у боевых моделей, закрытый бронекрышкой, а открытый, почти уязвимый, с контактами, которые напоминали клавиши фортепиано.       — Ты пришел, — сказал Тэхён, не оборачиваясь, и в его голосе не было удивления.       — Извини, я не хотел мешать, — смущенно отозвался Юнги, делая шаг назад.       — Ты не мешаешь, — Тэхён повернулся с улыбкой и поманил Юнги в комнату. — Я редко заряжаюсь, это нужно раз в четыре-пять дней и то не полностью. Намджун говорит, что это потому, что я трачу меньше энергии, чем вы. Но я думаю, дело не в этом.       — А в чем? — Юнги сел на пол напротив докстанции, наблюдая за светящимся Тэхёном, как за футуристической скульптурой на постаменте.       Тэхён поднял руку и коснулся разъема на затылке — не сразу, а после секундной паузы, словно прислушиваясь к чему-то, что происходило внутри него. Потом его пальцы, длинные и тонкие, нащупали нужное положение, и кабель станции, до этого висевший неподвижно, вдруг ожил, потянулся к нему, как живой, и встал на место с тихим щелчком.       — Моя модель была создана для того, чтобы работать в фоновом режиме, — сказал Тэхён, и его голос стал тише, словно он говорил не с Юнги, а с самим собой. — AR-4 не должна была быть на виду, она должна была слушать, анализировать, создавать. Физическая сила и скорость не нужны, гораздо важнее тишина, из которой легче соткать звуки. А в тишине энергия тратится медленно. Это похоже на горение свечи в комнате, где нет движения воздуха.       Он прислонился к станции, и Юнги видел, как опускаются его плечи и голова наклоняется вниз, как веки тяжелеют, а свет оптических волокон под кожей становится ровнее, спокойнее, перестает пульсировать и начинает течь, как вода в спокойной реке.       — Но иногда я заряжаюсь чаще, — продолжал Тэхён, не открывая глаз. — Когда пишу новую симфонию или извлекаю из тишины новый звук, который стоит проанализировать. Тогда я прихожу сюда, подключаюсь и слушаю. Станция поет на моей частоте, Намджун сделал ее так, чтобы частота зарядки совпадала с моей собственной, как камертон. Когда они совпадают, я слышу себя.       — А Хосок? — спросил Юнги, зачарованный этой причудливой игрой света под кожей. — Почему он заряжается каждые тридцать часов?       — Потому что он боится, — Тэхён по-прежнему не открывал глаза, только улыбнулся сонной улыбкой, словно вот-вот собирался по-человечески зевнуть. — Вся его энергия уходит на суету и тревогу. Каждые тридцать часов его системы истощаются, и он приходит к станции, чтобы наполниться. Сокджин, если бы мог, вообще не заряжался, но Намджун его заставляет, говорит, что если Джин не будет спать, он сам ляжет в его станцию и будет там лежать, пока он не отдохнет. Сокджин ругается, но подчиняется.       — А ты? — спросил Юнги. — Ты заряжаешься, чтобы играть?       — Я заряжаюсь, чтобы слышать, — тише отозвался он. — А играю, чтобы меня услышали. Это разные вещи, но они нужны друг другу. Как станция и кабель. Как ты и Намджун.       Юнги хотел спросить, что он имеет в виду, но Тэхён уже погрузился в свой сон, и свет на его коже стал совсем тусклым и почти не мерцал. Он постоял еще немного, глядя на него, на его лицо, освещенное мягким светом станции, на его слегка покатые плечи, на которых играли блики, а потом тихо закрыл дверь и пошел в мастерскую.       Намджун сидел на диване, прислонившись головой к стене, и держал в руках толстый технический справочник с какими-то чертежами на страницах. Увидев Юнги, он отложил его и потянулся, прерывисто выдыхая после долгого сидения в одной позе.       — Был у Тэхена?       — Да, — Юнги сел рядом и сложил руки на коленях. — Он заряжался. Никогда не думал, что это может быть настолько красиво.       — Настоящее произведение искусства, — согласился Намджун. — Он особенный. Все вы особенные. Но ты особенный даже среди них.       — Почему?       — Потому что ты еще ни разу не заряжался, — Намджун повернулся к нему и указал подбородком на справочник на подлокотнике дивана. — Я пытался найти ответ, думал, что это ошибка в моих расчетах. Но сегодня ты сказал, что твое энергопотребление снизилось на пятьдесят с лишним процентов, и…        Продолжая тараторить почти так же быстро, как Хосок на пике своей тревожности, он размахивал руками, сыпал терминами и все порывался вскочить и зарисовать несколько схем на ближайшем плакате, а Юнги смотрел на него.       — Намджун, — сказал он тихо, уверенный, что его слова затеряются в потоке чужой речи. — Я хочу тебя поцеловать.       Слова вырвались прежде, чем он успел подумать, стоит ли их произносить. Но как только мысль оказалась озвученной, Юнги лишний раз убедился в правильности своего внезапного желания.       Намджун не отвел взгляда, но тут же перестал суетиться и глубоко вздохнул, словно готовился к прыжку с огромной высоты.       — Тогда сделай это, — сказал он.       Когда их губы встретились, процессор Юнги предсказуемо зашелся в сбоях частоты работы, но система не выдала ошибку. Его протоколы не активировались, а тактильные датчики, вспыхнув импульсом, не перегрелись, но потеплели. Это было просто, как свет, и понятно, как самый простой код в системе. Естественно, правильно, приятно. Поцелуй был долгим и мягким, без той торопливости, которая бывает, когда боишься, что момент ускользнет — они исследовали друг друга более интимным и чувственным прикосновением, чем то, что могло дать прикосновение пальцев. Ладонь Намджуна запуталась в темных тяжелых волосах на затылке Юнги, и он вздохнул, как вздыхают люди в крепком сне — облегченно и вместе с тем тяжело, медленно и глубоко. Юнги очень хотелось, чтобы в этот момент и Намджуну было так же правильно и приятно, но спросить об этом означало прервать поцелуй.       Когда они отстранились, Намджун смотрел на него, так, что кристаллическое ядро заискрилось внутри теплее и ярче, чем от любой зарядной станции.       — Твой процессор не зафиксировал ошибку? — поинтересовался Намджун, украдкой облизнув губы. Юнги повторил за ним, но даже без вкусовых рецепторов на языке ощутил фантомный вкус чая.       — Нет, — сказал Юнги. — Только тебя.       — Это хорошо, — сказал он. — Потому что я тоже почувствовал тебя. Это так…       Он хотел добавить что-то еще, но в этот момент из коридора донесся звук, похожий на едва уловимый писк. Юнги, чьи слуховые сенсоры в разогнавшемся процессоре работали на пределе чувствительности, уловил его сразу. Кто-то шагнул один раз, второй, а потом тишина.       Хосок стоял в дверях мастерской, и его лицо, обычно подвижное и тревожное, застыло в сложном выражении. В своей яркой толстовке и носках с яркими рисунками, которые Джин называл «крик души», он выглядел как привидение и во все глаза смотрел, как близко сидят Намджун и Юнги.       — Я просто… — сказал он, и его голос был на полтона выше, чем обычно, когда с дивана на него уставились две пары глаз. — Я забыл… свою кружку забыл, да. На кухне. Я пойду, чтобы не мешать. Я ничего не видел, да, я вообще только что пришел. Ух, темно, ничего не видно...       Он развернулся, и его шаги, которые только что были такими тихими, вдруг стали громкими, почти оглушительными, как излишнее доказательство того, что он здесь не был, что он ничего не слышал и вообще просто проходил мимо, совершенно случайно в три часа ночи, за кружкой, которая была у него в руках.       — Хосок, — окликнул Намджун, и в его голосе послышалась насмешка.       — Я спал! — крикнул Хосок из коридора. — Я был в гибернации! Я отключал все сенсоры! Это не я!       — Она у тебя в руках.       Тишина. Потом медленные шаги обратно.       Хосок заглянул в дверь, и его лицо было красным от того, что перегретый тонкий слой металла не выдерживал работы тревожной системы, а пальцы сжимали кружку так, что, казалось, она сейчас треснет.       — А, — он перевел взгляд на кружку с таким интересом, будто впервые взял ее в руки. — Да, точно. Я пойду спать. Спать, чтобы ничего не видеть, если бы я что-то видел, но я же ничего не видел, правда? Спокойной ночи!       Он развернулся и ушел, и его шаги были уже не такими громкими, но все еще быстрыми, и Юнги слышал, как он бормочет себе под нос: «Я ничего не видел, я ничего не видел, я просто хотел свой фреон, а они там…».       Дверь в координаторскую закрылась, и в коридоре снова стало тихо.       Намджуна хватило на пару секунд, а затем он рассмеялся, закрыв лицо ладонями. Юнги с улыбкой записывал этот звук, приятно ласкающий анализаторы бархатными частотами тембра.       — Он не видел, — сказал Намджун, и в его голосе было столько любви к этому тревожному, смешному и бесконечно преданному андроиду, сколько может быть только у того, кто выбрал их всех, каждого со своим дефектом и историей. — Но он сделает вид, что не видел, и будет молчать до тех пор, пока кто-нибудь не спросит.       Юнги кивнул. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Хосок, и думал о том, что понимания и такта в нем куда больше, чем кажется на первый взгляд. Он ведь не вмешался, а наоборот, вернул им уединение и пространство, пусть и не без комичной неловкости.       — Он хороший, —отметил Юнги.       — Лучший, — согласился Намджун. — Как и вы все. А теперь будь добр, встань на подзарядку. Не будем испытывать твои энергетические запасы на прочность.       В ту же ночь в южном секторе трущоб человек в черной форме стоял перед закрытой дверью заброшенного склада. Три дня Чонгук шел по следу, опрашивал торговцев на рынках, проверял записи камер наблюдения, анализировал маршруты патрульных дронов. Он три дня искал того, кого корпорация назвала дефектом, и сегодня нашел его первые следы.       — SG-1, — сказал он тихо, глядя на точку на карте тактического планшета, где несколько дней назад зафиксировали первый и единственный сигнал. — Ты где-то здесь, я знаю.       Он толкнул дверь склада. Внутри было темно и пусто, но его глаза, привыкшие к темноте, видели следы — свежие, оставленные не больше недели назад. Кто-то был здесь, проходил через этот склад, направляясь к старым промышленным зданиям на северо-западе. Чонгук проанализировал все, что можно было узнать по этим следам, занес координаты в навигатор, отметил на карте несколько гипотетических точек размещения и покинул склад. Внизу, в переулке, его ждал мотоцикл — черный, обтекаемый, с заглушенным двигателем. Чонгук сел на него, завел, и звук электродвигателя был таким же тихим, как его шаги.       Первая и самая вероятная точка размещения находилась на окраине северо-западных трущоб. Чонгук не знал, сколько времени ему понадобится, чтобы найти дефектного андроида, как не знал, что скажет, когда найдет. Но приказ найти и уничтожить вёл его, как запах крови ведет ищейку, застилая обзор на все остальное. В конце концов, он был охотником. И теперь с каждым часом он приближался к цели, которая даже не подозревала, насколько близко была ее гибель.