Господин Кот в мешке

— Что? Сукуна жмет плечами, расслабленный жест хозяина мира. В голове немного шумит, но не от вина. Сугуру разговорился о тех, кому регулярно дает стеком по жопе в честь очередного засунутого в вагину пистолета (когда-нибудь дарк романы выйдут из моды). /утешай себя, Красотка/ Сошедшая на нет буря паники, треп ни о чем, как иногда было по телефону, между очередным марафоном: чем ты изведешь меня на этот раз. Тянет курить. И запустить пальцы в растрепавшийся пучок, скрав резинку в ладони, позволяя нефти волос рассыпаться по широким плечам. — Я бы приготовил тебя, как стейк из лосося, — на тарелке остатки карамельного десерта, судя по заинтересованному взгляду в пространство и время, Сугуру мог бы слизать и их. Останавливают нормы приличия, завалявшиеся по карманам. — Знаешь, медленно очистил бы от чешуи, разложил на разделочной доске… Или на столе. В идеале прямо здесь и сейчас. В роскошном максимуме этого вечера — у себя дома. Уронить бы Красотку на простыни, а дальше воздать за все поддразнивания, фотографии во время запары и откровенный флирт вперемешку с коктейлем из соблазна. — Мне стоит начинать бояться? — шалый смешок прячется за тонкой ладонью, аметист радужки плавит за грудиной жалкое сердце. Его бы Сукуна тоже приготовил и подал Красотке, как блюдо от шефа. Море в голове омывает прибрежные скалы здравого смысла. Тело слишком тяжелое. Интересно, если они с Сугуру уйдут отсюда прямо сейчас, через сколько менеджер по персоналу позвонит, стуча в гонг? Не важно. — Нет, ни в коем случае, — Сукуна откидывается на спинку стула, падая взглядом в неприличный вырез рубашки. — Я буду очень нежным и трепетным. Хороший шеф-повар никогда не переводит продукты. За барной стойкой заинтересованно и крайне палевно тусуются сразу трое, и, судя по сощуренным глазлам Трансушки, он старается прочесть по губам, о чем они болтают с Господином Редактором. Хакари показательно протирает стаканы. Волче незаинтересованно изучает барное меню. Хоть бы по углам разошлись… — Только нежным и трепетным? — Сугуру заинтригованный и разгоряченный флиртом, поддается вперед, упираясь локтями в стол. Порядком захмелевший, все еще отчаянно старается держать поводок контроля. — Доведу до нужной температуры для томления, — цокает языком Сукуна. — Все для лучшего вкуса. Он помахивает ладонью троице у бара и те моментально рассыпаются по разным сторонам зала, будто не торчали там минут сорок до этого, жадно впитывая все, что происходит за столом. — Шугаешь сплетников? — легкое отвлечение от темы? Ладно. Сукуна хрустит шеей и кривит губы в насмешке: — Не даю сесть на шею и распиздеться, — но они уже, по крайней мере, Мегуми, не стесняясь, прячет выигрыш из купюр в карман. — Но, думаю, проблему лишних ушей можно легко решить. Намек тоньше лески, а крючок так давно проглочен. Вопрос лишь в том, а захочет ли Сугуру подыгрывать? — Заперевшись в чьей-нибудь спальне? — наигранное удивление, приподнятые брови. — И господина шеф-повара просто так отпустят? — Дети взрослые, уверен, что без меня никто не спалит кухню, — да или нет? Вот в чем вопрос. Хотя и ответ на него Сукуна знает чересчур хорошо. Сугуру заправляет длинную прядь за ухо и прикрывает веки, комедия сомнений, показуха игры в хорошего мальчика. — Я вызову такси, — наконец тихо роняет он, растягивая чувственные губы в порочной улыбке. — Подождешь пару минут, Красотка? — лучше заранее вкинуть кухонным крошкам ценные указания до закрытия, чем расхлебывать последствия позже. — Пойдешь раздавать профилактической порки? — сцепленные в замок ладони, масляный взгляд входит ножом под ребра. Ну что же ты делаешь, Цаца? — Учусь у лучших. Сугуру проглатывает смех вместе с остатками вина в высоком бокале. // — О, подождите, молодой человек. Взгляд побитой собаки, повадки бродяжки, небрежные разводы рыжего тональника на вороте форменной рубашки. Он оборачивается на голос, вопросительно приподнимая брови в неверии, как потерянный щенок, которого неожиданно решили подозвать к ноге вкусняшкой. Сугуру припоминает имя сквозящее в телефонных разговорах, между строк, что-то с налетом «у него батя девочку хотел». Бейджик на рубашке подкидывает разгадку ответа на молчаливый вопрос. «Мегуми». Точно. — Да? Завернуть Вам что-то с собой? — вежливый до зубного скрежета и осторожный, как кошка в новом доме. Боится накосячить? Непонятно, правда, в чем. — Нет-нет. Только счет. В бутылочной зелени радужки плещется тревога, напополам с неверием. Сугуру буквально видит, как мальчик вертит слова на кончике языка, стараясь подобрать что-то вразумительное. Неужели счет настолько большой? Или… — Ваш счет… закрыт. Подарок от ресторана, — точнее было бы сказать, что подарок от шеф-повара. Сугуру мельком скользит взглядом по приложению вызова такси. Машина приедет через пятнадцать минут. — Проводить Вас до гардеробной? — Даже на чай не возьмете? Смешной он. Уши пылают красным. Смущение — алый мак в поле безликих однодневок. — Слушайте, — парнишка переходит на доверительный шепот, наклоняется низко-низко, неспешно собирая тарелки со стола. — Рёмен-сан мне лицо откусит даже за «чай». Так что… — Никаких денег, — вино, привкус свободы действий и тихий звонок колокольчика на периферии сознания. — Я понял. Спасибо, Мегуми. Ему кивают болванчиком и скрываются среди вереницы столиков. Что ж. «Откусит лицо». Смех — легкий ветерок щекочущий обнаженную кожу, навевающий воспоминание об улыбке напротив. Острые крупные клыки, будто у хищника. Расслабленного и довольного. Сугуру хрустит шеей, поднимаясь из-за стола. Улыбка человека спокойного и уверенного в своей победе. И кто это еще все сексуально держит под контролем. // На улице становится чуть проще. Никакой музыки, ничего давящего на мозг, осколки цветных брызг фонарей и яркие вывески кафе и ресторанов напротив. В ладонь ложится помятая пачка. Последняя сигарета, две на нервах были выкурены при выходе из дома и знать об этом никому абсолютно не обязательно. Голос. Обернутая в шелк ловушка, медвежий капкан, наступи и застрянешь на век. Собственнический взгляд, тяжелый подбородок, вымывшийся ближе к рыжему розовый. Сугуру и вправду отчасти чувствует себя рыбой на разделочном столе. Вскрыли от брюха до горла одним ужином, вывалив потроха на доску, гадают, рассматривают. В лучших традициях бульварной писанины, которую ему вкидывают на редактуру. /так вот о чем твердят все эти чудесные леди, когда пишут о бабочках в животе и моментально улетающих до соседней провинции трусах, а он-то все гадал/ С другой стороны… Улыбка, смешки, голос. Что, сексуальных мужиков он никогда не видел? Секстинг, факты ни о чем, всего лишь спутник, скрасивший длинные ночи… и мужчина, попавший абсолютно во все кинки, будто стрелой. Пальцы сдавливают переносицу до боли. Как девочка подросток, ей богу. Мог бы на стол усесться и сразу там ноги раздвинуть. Было бы не так очевидно… Парочка удачных шуток, славный ужин, и он уже вызывает такси для человека, которого знает… знает… Машина тормозит напротив главного входа. Секунды медленно стекают по реке времени. Одна, две, пять, десять. Входная дверь с грохотом закрывается за широкой спиной. Рёмен Сукуна собственной персоной ловко перепрыгивает, а скорее даже летит через ступеньки вниз, в моменте оказываясь так близко, что запах кожи, неброского парфюма и едва уловимого шлейфа мяса с кухни, сводит с ума. Тлеющая сигарета кочует из пальцев в пальцы. Сугуру будто током прошибает от одного касания. Второго за вечер. Он, как дурак, считает. Второе. После рукопожатия. Сердце совершает акробатический этюд с попыткой выкинуться из грудной клетки, быстро и наверняка. Лишь каркас из мяса и костей не дает поглядеть на перфоманс. — Какая дрянь. Ничего получше не нашлось, Цаца? — холодок ментола от раздавленной у самого фильтра капсулы, засел на корне языка и перебивает его пока только сладкий привкус вина. Сугуру рефлекторно сглатывает остатки фруктовых нот. Сизый дым рассеивается в ночном воздухе, а Сукуна морщится, будто сигареты и вправду настолько плохи. — Критикуешь мой вкус? — мысли-мысли, тревожные лапки насекомых с внутренней стороны головы, прямо по черепу, щекочут что-то в мозгах, собраться никак не выходит, особенно пока Сукуна делает вторую затяжку и тянет к себе еще ближе, пытаясь вжаться ребрами в ребра. — Что ты, Красотка? — притворный ужас, смех и грех. — Просто понять не могу, ты стоишь с таким лицом, потому что ужин не в то горло пошел или потому что таксист тебя на счетчик раньше времени поставил? /Какой ты смешной./ Первая реакция — защита. Оголить зубы, наброситься быстрее, чем успеют заметить уязвимость. Второе, негодование, а следом… Возмущение — взрыв вулкана, Атлантида, потонувшая из-за цунами и лавы, на веки утерянная под водой. Шаг, другой, и неизвестность теряется в прохладном ощущении от ручки двери такси. Стабильность, спасающая от грехопадения до самого ада, где его спалит без остатка. — Если мы сейчас же не сядем в машину, — голос вибрирует сталью, желание утопает в шуме вина. Ему бы воды и протрезветь. Ему бы щелкнуть пальцами и оказаться уже где-то в кровати, пропустив все стадии слетевших тормозов и неловкого молчания в такси, но… — Я не ручаюсь за… ты… хватит смотреть на меня так. Сигарета по щелчку пальцев летит в черную переполненную урну. — Все что хочешь, Красотка. И как хочешь. Господин Кот в мешке осторожно накрывает своей ладонью руку Сугуру и дергает ручку такси вперед, наконец-то открывая дверь. // Он там вещи, значит, собирал, а кого-то тревожно поплавило в собственной голове, и кто бы мог подумать, что это будет не он, а Сугуру. Побелевшие костяшки и прохладные кончики пальцев, задумчивый взгляд в бездну. Пучок, распавшийся на отдельные пряди, и частое дыхание, которое не получается выровнять. Как чаша, наполненная до краев. Если подтолкнуть Красавицу в ту или иную сторону, он расплещется прямо здесь, по салону такси. Цветные брызги неона, оранжевые блики фонарей тают на коже с каждым поворотом машины. Перестройка из ряда в ряд и дорога по шоссе, быстро и по прямой. Сукуна оборачивает пальцы браслетом вокруг напряженного запястья Господина Редактора. Вдавливает подушечку большого пальца в дорожку вен и считает пульс, увеличивающийся под касанием с каждой секундой. Первым начал посвящать в свою жизнь, сам согласился приехать, а сейчас осознал, что все по-взрослому и забеспокоился? Ну же, Красавица. Вдох-выдох. — Не стоило, — первое, что говорит Сугуру Гето после того, как они сели в машину, после отчаянной попытки собрать конструктор из слов в предложение. — Я про бесплатный ужин. Я могу заплатить. Да? Как славно, а то Сукуна начал думать, что его грабят, о ужас. — За такси ты уже заплатил. А ужин, ну даже не знаю, Господин Редактор, — понижая голос до интимного шепота, тянет Сукуна. Он ловит их отражение в зеркале заднего вида и то, как стыдливо таксист отводит взгляд на дорогу. — Валюта в поцелуях. Не могу понять, потянешь ты или нет. Нервный смешок, судорожный сухой всхлип и зажмуренные глаза. Сугуру впивается ногтями в кожаную ручку и рассыпается в негромком довольном смехе, будто наконец решает что-то для себя окончательно. — Только в поцелуях? Как-то дешево, — он толкает коленом колено Сукуны и наконец разворачивает голову в его сторону. Теплое дыхание, шлейф сладкого вина изо рта, слова опаляют кожу губ. — Может стоит поднять планку до кинков? Припоминаю парочку. Тройку. Заветных желаний. И этот же человек мялся с сигаретой у ресторана? Сукуна задумчиво гудит неопределенность ответа, потирая теплую кожу запястья. — И что же Красотка может вытащить из сундуков желаний? // Везде приглушенный свет. Даже в ванной. Чтобы глаза не болели после долгого прозябания за компьютером или же это особенность ночного режима, когда выползаешь из-под горы текста в нормальную жизнь, только когда солнце пропадает за горизонтом. Сукуна зачерпывает ладонями воду из душевой лейки и плещет в лицо. На полочках ванной многочисленные баночки-скляночки крема, скрабы, два вида геля для душа и молочка для тела. Прилетевшее в спину: «Пользуйся, чем захочешь». И спрятанное между строк: «Возвращайся скорее». Сюрприз из тайника кинков, воплощенная в реальность фантазия. Хотя у Сукуны и так все сбывается. Где-то в районе ужина, а потом в такси, в лифте, когда они неловко столкнулись носами в поцелуе, а ладонями он сжал крепкие бока под слоями одежды. — В душ. — В душ и без тебя, Красотка? Фата небрежных поцелуев вдоль шеи, неприлично выглядывающие из-за пояса штанов полы рубашки. В общем, в ванную его бесцеремонно затолкали, пригрозив пальчиком, что не пустят в кровать, пока от него не перестанет пахнуть розмарином и стейком прожарки медиум. /рейр, Цаца. Но это обсудим позже/ Сукуна смывает густую пену с волос и плеч, в последний раз проходится губкой по груди, прежде чем выключить воду и шагнуть из прозрачной кабинки на заботливо расстеленный коврик. Стопка свежих полотенец на стойке в углу и запасная щетка под раковиной. Короткий инструктаж проброшенный из-за двери в самом начале. Щетка серая, запечатанная, полотенца пахнут лавандовым кондиционером. Неровность розовых разводов краски по плечам и крупные капли воды, стекающие вдоль пресса. После рабочего дня немного ноют руки, а от предвкушения сердце отчаянно колотится, разгоняя кровь по венам. Замок двери щелкает без проблем, а петли скрипят — смазать бы потом — в квартире сонная ленивая, тягучая тишина отдающая приятным теплом внизу живота. Легкое возбуждение, дразнящая фантазия. Кто знает, ждет ли его Сугуру в том шелковом халате и с игрушкой рядышком в спальне? // — Удивлен? Из всех возможных вариантов? И для первого раза в живую? Блять, да. Он ждал легкую шалость, нечто почти кокетливо невинное, как с девушкой в первую брачную ночь, когда дама оттягивает бандалетку и отпускает резинку, позволяя той мягко шлепнуться о кожу. — Слегка, — катая льдинку ответа на языке, хмыкает Сукуна, утопая стопами в мягкости ковра. Алые веревки, мягкие, в самый раз, чтобы прижать их к коже без особого вреда, будет красивый контраст с аристократичной бледностью Красотки. Но самый сок совсем не в этом. Сукуна откровенно пялится на крупные тяжелые шпильки, что-то похожее на лабутены, красная подошва, каблук разбивающий сердца. Но самое сладкое, конечно же, не они. Он помнит, то была опрокинутая стопка виски, пара настоек от Хакари, потонувший в пьяном угаре разговор в ночи: «А знаешь, всегда мечтал однажды разодрать на ком-нибудь эти блядушные колготки с этим дурацким кружевным рисунком.» О. Сугуру знает. Закинутая нога на ногу и распущенное темное море волос. Он показушно потягивается. Разминает шею, но ловит каждую реакцию. Фотопленка впечатлений на годы вперед. Бугрящиеся мышцы, перекатывающиеся под кожей, и манящая полуулыбка развратника. Нечто в духе: «Ну же, подойди ближе. Я не кусаюсь. Пока не попросишь.» Шаг, другой, третий. Пока расстояние от середины комнаты до ног Красотки не обращается в ноль. — Не сильно жмет? — Сукуна останавливается напротив, в считанных миллиметрах, смотрит сверху-вниз, разглядывает жадно-жадно. Наклоняется вперед, тянется пальцами к самому интересному, где ткань едва ли опасно натянута, а капля предсемени пачкает черную паутинку рисунка на колготках. Сегодня определенно какой-то праздник. — Нет. Пока что, — обжигающий шепот, разведенные навстречу касаниям широкие бедра. Сугуру позволяет уместиться между расставленных колен и тянется за змейкой красных нитей сбоку на кровати. — Но надо, чтобы жало. И внизу. И наверху. Кто-то, кажется, обещал показать мастер-класс по обвязке. Никак не могу вспомнить кто и когда прав… Сукуна шуточно рычит и щелкает зубами, поддаваясь вперед, пока Сугуру заваливается на спину, утягивая за собой в бескрайний омут. // Он просовывает два пальца под обвязку на пробу. Оттягивает красные канаты в районе плеч, очерчивает напряжение сведенных лопаток и надавливает на скрытые косточки позвоночника. Узлы могли бы сдавливать и сильнее, но Сугуру хочется промариновать в ощущениях. В иллюзии того, что есть микроманевр, который, если что, поможет вывернуть запястья из узлов. Или же скинуть обвязку с груди и предплечий. — Дышать не тяжело? — дежурный вопрос, наравне с: «Нигде не передавливает?», но на него ответ и так известен. Передавливает. Внизу. Руку между ног просунь и почувствуй насколько. Раздражает ли кружево нежную кожу яичек? Щекочет ли лобок? — Нет, — гласные сбивчивые, будто Сугуру отвечает ему, пробежав марафон. В голове так много, предвкушение слишком острое. Он ведет лопатками на пробу. Никаких комментариев, но с каждым новым витком паутины по коже, будто проваливается все глубже и глубже в себя, пока на поверхности моря ощущений не остается один лишь нос. /Утопить тебя, Красотка? Превратить в Ундину? / Сукуна прижимается губами к первому шейному позвонку, слизывает сладкий аромат кожи, обнимает ладонями за предплечья, сжимая пальцы на мускулах. Звук, с которым останки выдержки тонут, раздается эхом слабого скулежа в тишине спальни. Сугуру покачивается на острых шпильках, но недостаточно сильно, чтобы упасть на кровать. — Давай-ка вместе, Цаца, — шаг, другой, пока колени не упрутся в каркас кровати. Нервная дрожь и попытка повернуть голову, чтобы поймать очередной поцелуй. Кто же знал, что он настолько погружен в оральную фиксацию? — Ляжешь на живот или сядешь сверху? — выбор без выбора, если подумать. На животе он и так окажется в какой-нибудь момент вечера, это точно. А вот начать с чего? — Вариации отлежать себе руки сегодня нет в меню? — поддразнивает, а сам дрожит, как осиновый лист. — Люблю мариновать, а не издеваться, над едой, — Сукуна осторожно опускает руку все ниже и ниже. Смещая касания на спину, очерчивая ямочки поясницы. Проходится по кромке резинки колготок, подразнивая мягкий шов. И еще ниже, пока пальцы не ныряют между неплотно сведенных ног. — Так предпочтешь быть сверху или сразу подставиться? Он мотает головой, стоит игриво сжать ладонью потяжелевшие яички. Ох уж это потерянное между симфонией просящих выдохов «блять». — Подставлюсь, — эхо шепота в полумраке, Сукуна видит их отражение в панорамном окне. Алая обвязка будто неоном подсвечивается на бледной коже. Сукуна прячет нос в черной патоке волос. // Треск ткани такой оглушительный, что ощущается как гром среди ясного неба. Блядский прогиб, приподнятый вверх таз и нежная кожа, раскрасневшаяся после долгой игры. Сукуна разрывает колготки сначала по шву от расселины между ягодицами, до возбужденного члена, позволяя тому вывалиться из перепачканной ткани. Вторую дырку он рвет в районе правой ягодицы, но не достаточно сильно, не позволяя краям кружева расползтись. На бедрах. Под левой коленкой. Сугуру выплевывает витиеватое смазанное ругательство, сочетающее в себе нечто среднее между «блять» для связки слов и «поторопись». — Куда торопиться, Красотка? — оттягивая обвязку на спине, мурлычет Сукуна, наслаждаясь крупной дрожью. Он хочет слизать испарину пота на лопатках и поцеловать трогательные ямочки в районе поясницы. — Мне казалось, мы только начали… Никто еще не растянут, колготки только-только разорвали. А одна туфелька слетела на пол с оглушительным грохотом, какие-то считанные секунды назад, после звонкого шлепка ладонью по напряженным ягодицам. И еще одного. И еще. Сукуна с упоением сжимает полукружья в руках, вдавливая пальцы до боли в мышцы, проходится между половинок, осторожно трогая сжатую звездочку ануса. /Не трогал себя, пока ждал после душа? Решил затянуть процесс? / Палец осторожно надавливает на сухие плотные края. — Даже не готовился? — откровенное сочувствие. — Думал, что ужин разочарует, или что мы так далеко не зайдем? — Думал, — приглушенные буквы, масляные гласные. Сугуру полуоборачивается, насколько хватает возможности при обвязке. Веревки впиваются в трапецию шеи. — Что тебе захочется развлечься самому. Особенно после всех сказок на ночь. Сбивчивый смешок и томный фиалковый омут радужки. Сугуру ведет бедрами, прижимаясь задницей к колом стоящему члену. — Очередной подарок? И все мне? — Сукуна жмурится, нависает сверху, расставляя ладони по обеим сторонам от широких плеч. — Даже не знаю, Цаца, за что заслужил такое великолепие. Ответа так и не случается. Сукуна отчаянно жмется губами к губам Сугуру, собирая все слова, теории и предположительные ответы или, скорее, слизывая их языком. Если бы он мог… если бы… Он бы вобрал в себя этого человека без остатка, уместив за ребрами, вшив, врастив себя. — Смазка в выдвижном ящике, — Сугуру прокручивает запястьями в обвязке, щекоча пальцами напряженный живот Сукуны. Игривое прикосновение и снова и попытка повести плечом. Наверняка, от долгой коленно-локтевой все затекло. — Резинки? Сугуру закатывает глаза и обдает горячим дыханием рот. — Боюсь, что с моими попытками в личную жизнь такого в квартире не водится, — /ну не настолько давно у тебя никого не было, не пизди, Красотка, или…/ — Я использовал последние на те игры с вибро-яйцом. Уже больше похоже на правду. — Веревки срезаем? — контрольный вопрос, пока они не зашли так далеко, что Сукуне снесет башню до идиотского желания втрахать в матрас Сугуру, пока тот не начнет скулить и умолять о большем в полный голос, а не порочно нашептывать желания в подушку или на ушко. — Запястья, да, — он прикрывает глаза, на пару секунд. Длинные ресницы отбрасывают тень на раскрасневшиеся щеки. — Но я все еще могу связать себе ноги. /Блять…/ Сукуна буквально слышит как внутри него, что-то ломается с оглушительным хрустом. Как лед трескающийся крупными осколками на пруду по весне. // Не сказать, что обвязка его конек, особенно, когда потряхивает от перевозбуждения и собрать мысли в кучу выходит после третьего, а то и четвертого раза. Сугуру крошится, рассыпается в моменте, теряя крошки секунд, приходя в себя лишь когда ощущает горячее прикосновения кожи к коже. Пока его запястья бережно растирают и выцеловывают, а в ладони протягивают новый моток веревки, Сугуру, хоть убей, не может вспомнить, когда рассказал, где они лежат. Он сгибает колени, подтягивая их к себе, круг за кругом создавая костяк узлов на сгибе одной, а затем и второй ноги. Навряд ли он продержится достаточно долго перевязанным, как в рыболовной сети. Может быть, после того как они закончат с растяжкой, он протянет руку за ножом на прикроватной тумбе, срежет все к хуям и просто и без изысков усядется на Сукуну сверху. — Чуть попроще взгляд, Цаца, — играясь с кончиками веревки, насмехается демон выдержки. Вот кто никуда не торопится и вправду маринует. — И давай-ка ляжем поясницей на подушку. — Ляжем? — смешок сливается с шорохом простыней и скрипом пружин матраса. — Ты на спину, а я между твоих ног, — обнимая ладонями колени, тихо рассуждает господин Кот. — Только чуть в стороны их раздвинь. И Сугуру… делает это. Раскрывает бедра навстречу нехитрой ласке. Как пока он был полностью запакован в дурацкие колготы и, матерясь, ерзал от соприкосновения ткани с самыми нежными частями. Яички явно не простят ему таких выкрутасов, как и возбужденная головка члена. Кожу все еще тянет растереть, сбросив навязчивое колющее ощущение. Член с мокрым звуком падает на живот, размазывая по прессу и краю резинки колготок блестящую дорожку предсемени, пока к сжатым мышцам приставляют носик бутылочки лубриканта. Сукуна выдавливает много, размазывает по всему пространству между ягодиц, а после принимается осторожно кружить подушечкой пальца вокруг входа, расслабляя сжатый сфинктер. Медленно. Ужасно… Медленно. — Ждал, что всажу в тебя сразу два пальца, Красотка? — Как минимум, что будешь меньше церемониться и больше пошлить, — бедра пробирает мелкая дрожь, стоит пальцу провалиться внутрь него по фалангу. — Притянешь к себе за тазовые кости и затискаешь до синяков. Сукуна фыркает, как-то до смешного по-кошачьи, растягивая губы в улыбке. — А потом войду до упора, в тебя, толком не растянутого? — свободная рука накрывает член Сугуру, смыкая пальцы кольцом под головкой. — Кажется, кто-то перечитал дерьмовых романов. — Пока я не мечтаю о рукоятке топора в заднице, считаю, что все… отлично, — колени рефлекторно дергаются в попытке прикрыться. — Боже… Носик бутылька лубриканта упирается в раскрытые края, а вовнутрь ручейком, обильно льется теплая смазка, дразня разгоряченные стеночки, отвыкшие от ласки. Сугуру… Сугуру знает, как сделать себе хорошо. Сколько потребуется на подготовку, и за сколько он восстановится, если слишком быстро кончит от игр с простатой. Но он плохо помнит, как это — расслабиться с кем-то. Без вечного контроля процесса, мыслей о том, что он делает что-то не так, без ощущения, что его не слышат и не чувствуют. А Сукуне будто кто-то (действительно, кто?) вручил карту тела и приложил подробную инструкцию, что там надо говорить, делать и в какой момент можно искусать уши и хорошенько выпороть, а в какой зализать все покрасневшие участки и где нужно поцеловать, чтобы все мысли корова слизала языком. Даже сраное «медленно» — именно то, что ему требовалось здесь и сейчас. Сугуру впивается пальцами в простыни и двигает тазом вперед, насаживаясь уже на два пальца, пока его живот, бедра и лобок осыпают быстрыми влажными поцелуями. Сукуна оттягивает крайнюю плоть, щекочет уретру, а потом опускается плавным слитным движением до основания, едва ли сжимая пальцы достаточно сильно. — Если хорошенько попросишь, возьму во всю длину, Цаца, — низкая вибрация голоса у самого лобка. Сукуна мажет языком по чувствительному участку почти у основания и смотрит снизу вверх, будто не ждет просьбы, а как минимум ожидает приказа. Сугуру ловит за хвост жалобное и отчаянное «пожалуйста», рожденное за грудиной. Он зарывается рукой в густые, влажные после душа волосы Сукуны, надавливая на затылок. — Ты и без просьбы хорошо возьмешь на всю длину, — горячее дыхание у самой головки выламывает кости. — Сам только этого и ждешь. И разговоров об этом я припоминаю очень, о-очень много, господин Кот. К счастью для них обоих, больше никто не ломает комедию, а Рёмен… Рёмен исполняет свое обещание без лишних слов. // Глотка у него… горячая-горячая, жар рта сводит с ума, будто выстрелом вышибая мозги, оставляя самообладание, выдержку и крошки гордости разбрызганными по подушкам. Особенно, когда в моменте Сугуру чувствует, как Сукуна сглатывает. Как гортань мокрыми влажными стенками обнимает его член, сокращаясь и сжимая там, где этого безумно хочется. Сукуна позволяет ему вести, позволяет обнять ладонями голову и позволяет использовать его, как мастурбатор, задавая ритм. Сукуна позволяет ему ужасно много. Сукуна… Проталкивает в него по ощущениям четвертый палец, небрежно и неспешно двигает ладонью внизу, растягивая чувствительные края. Вперед… Чавкающий отчаянный грязный звук, совпадающий с ритмом того, как Сугуру трахает расслабленное горло. Подушечками пальцев там, внутри, Сукуна бережно очерчивает простату, но даже не ее, а скорее участок рядом, так толком и не касаясь, будто не может найти. Конечно. Назад. Сугуру закрывает глаза и мотает головой оттягивая Сукуну за пряди назад, пока у того во рту не остается только головка. Свет лампы на прикроватной тумбе светит, а голова превращается в воздушный шарик. Кристально пустая и легкая. Только пальцы разожми и улетит в небо. Простыни и подушка под задницей сбиваются во влажный ком. — Нет… я сейчас… Су… — буквы летят в кучку бессвязную мешанину, в один момент, стоит горячему упругому языку подразнить уздечку. Напряжение, копившееся внизу живота так долго, наконец отпускает, взрываясь ярким фейерверком под веками. Цветные брызги, краски выкручиваются на максимум, а знакомое щекочущее тепло сводит стопы и икры. Сугуру дергает ногами в попытке выпрямить их, но лишь тонет в мягкости матраса, глупо рассыпаясь по простыням. // — Перерыв, Цаца? — солоноватый прогорклый привкус остается на кончике языка. Сукуна слизывает остатки семени из уголков губ. Кто бы знал, что Сугуру звучит в реальности намного лучше, чем через динамик телефона? — Пощады? Водички? Пальцы осторожно оттягивают резинку колготок, хотя от последних одно название. Нужно еще понять что с ногами, и не пора ли срезать все это макраме к чертям собачьим. Алые веревки пиздатые, никто не спорит, но ножкам Красотки тоже отдых нужен. Особенно перед основным блюдом. Он такой раскрытый, раскрасневшийся. Сукуна смотрит на покрасневший от прилива крови валик ануса. Опухшие края манят, хоть языком по ним проходись. — Пару… минут, — Сугуру шумно сглатывает и блуждает расфокусированным взглядом по спальне. — И воды тоже. На кухне, там… Графин на столе и стаканы в навесном шкафчике. — Обещаю быстро, Красотка. — смешок разъедает губы. — Никуда не уходи. Сукуна оставляет звонкий поцелуй на округлой коленной чашечке, пока в бочину ему прилетает подушка. /Никакой романтики, в тебе, Цаца. Никакой./ // И все равно… он безумно узкий. Даже растянутый, даже такой готовый. Ошметки веревок попадаются под руку, и Сукуна не глядя отпихивает их в сторону к краю кровати. Сугуру, явно почувствовав ослабевающее давление, отчаянно пытается вытянуть ноги, но лишь удобнее для самого Сукуны устраивает их на плечах. /Все, Красотка, поздно рыпаться./ Стройные, крепкие ноги, с выделяющимися икрами… Сукуна проходится ладонями по напряженным мышцам. Ногтями поддевает горячую кожу сквозь паутинку рисунка. Сугуру безмолвно стонет, лишь выдыхая, пытается найти за что возможно ухватиться, пока есть такая возможность. Член едва ли на половину в нем. — Если продолжишь вертеться, Цаца, твоя фантазия, с «натянуть на член без особых ласк» может весьма быстро исполниться, — сжимается, будто засосать в себя хочет, но расслабиться не может. Тугой, почти как девственница на выпускном. Сукуна легонько щекочет чувствительный участок под коленкой. — Так боюсь, — задушенный всхлип спрятанный в предплечье. /Скрыл личико из-за того что боишься показать мокрые глазки? Абсолютно напрасно./ — Очень страшно. Что-то помимо угроз будет или?.. — Или, — Сукуна подливает смазки на длину и пачкает поджарые бедра лубрикантом, растирая смазку везде, где дотягиваются руки. — Расслабься. Давай, Красотка. Сукуна запечатляет поцелуй на косточке стопы, ласково потираясь о нее носом. Надо было колготы для полноты картины еще на ступнях разорвать. /Блять…/ Микродвижение бедер вперед. Еще. Еще. И еще, пока он не начинает чувствовать ослабевающее напряжение. Все, что видит Сукуна, это приоткрытый чувственный рот, и как судорожно вздымается тяжелая грудь. Соски такие напряженные. Так грубо было обделить их вниманием. В следующий раз он принесет с собой ту ядреную мазь с ментолом и хорошенько промассирует розовые ореолы. С тихим влажным шлепком, бедра сталкиваются с бедрами. И Сукуна готов присягнуть на святом кресте, что настолько хорошо ему не было уже очень давно. // Сугуру убьет его. Кроваво. С особой жестокостью, как только ему прекратит быть так безбожно хорошо, что коленки трясутся. Сугуру убьет его, потому что ни один из партнеров не видел и не должен видеть его развалившимся на куски, жадно умоляющим трахнуть сильнее. Сугуру… убьет его, может быть или оставит в своей спальне как трофей на век, приковав к железной спинке наручниками. Член проезжается по набухшей простате, а Сукуна наваливается сверху, буквально складывая Сугуру напополам, как тряпичную куклу, пока продолжает вколачиваться в него, как отбойный молоток. — Что за слезы, Цаца? — он ненавидит эту самодовольную ухмылку и эти интонации, от которых внизу живота щекочет неясное забытое чувство. Он готов сказать, что ненавидит терять контроль, хотя так долго об этом мечтал, он… Он хочет провести под этим мужчиной вечность. В дурацких колготках, забрызганный собственной спермой, отчаянно нуждающийся и жадный до ласк. Трогай грудь. Трогай талию. Трогай бедра. Потрогай всего меня и сведи с ума. Сугуру смаргивает крупные слезы и силится разглядеть хоть что-то сквозь пелену. Что-то помимо кармина алой радужки и темных ветвей тату по всему телу. Пальцы на ногах позорно поджимаются… — Ну-ну, тише. — В задницу себе засунь это «тише», — выходит до ужаса жалко. Но Сугуру не готов признаться в этом даже самому себе, особенно в моменте, когда его губы снова накрывают поцелуем. — Чщ-щ-щ. Прямо в губы, смывая все напускное возмущение, пока ритм становится сбивчивым, а взгляд напротив менее осмысленным. Сукуна — натянутая тетива лука. Пара секунд и… /стрела попадет точно в цель/ — Кончишь со мной вместе, Красотка? Романтично, прямо как в порнушке, — шепотом на ухо, пока язык облизывает хрящик. Упругий, влажный, Сукуна лижется хуже собаки. Сугуру шумно сглатывает и роняет жалобный отчаянный стон. — Ты же так близко. О. Он очень-очень близко. Можно просто коснуться венки сбоку или чуток пощекотать потяжелевшие яйца. Даже стараться не надо. — Цаца, — Сугуру умрет под этим человеком. Его сносит больше от звуков, очередного пошлого бреда, льющегося на него, как из рога изобилия. Его размазывает по кровати на очередном прикосновении к простате. Вот головка члена проезжается по ней, а вот Сугуру кричит, будто его сжигают изнутри. Сердце, глупое и отчаянное, колотится не в груди, а в горле, пока оргазм стирает всю личность до мелкой бетонной крошки, оставляя после себя тягучую влажную пустоту. Довольное расслабленное «умница» звучит эхом на краю угасающего сознания. // Видок… на миллион долларов, если не больше, но показывать такую красоту хоть кому-то Сукуна не собирается. В личное пользование, к себе в кровать, на ближайшую вечность. Сугуру переворачивается на живот, подгребая под себя смятое покрывало и прячет в нем пылающее лицо, кажется пытаясь пережить последнюю разрядку. Его будто выключило на пару секунд. Колготы эти еще. Проще срезать, чем снять. Сукуна тянет пальцем лоскуты ткани вокруг бедер и рассматривает растраханную дырочку. Вывернутые наружу незакрывающиеся края и вытекающая смесь из смазки и спермы. В лучших традициях черно-оранжевого ютуба. Телефон, до этого безжизненно валяющийся на прикроватной тумбе ложится в ладонь, как влитой, а пальцы свободной руки оттягивают мягкие половинки в стороны, раскрывая вид для обзора. — Да ты шутишь, — жалобный стон и попытка скинуть его ладонь в сторону. Сугуру ведет бедрами, из-за чего тягучие густые капли лишь сильнее размазываются по коже. — Сукуна. — Пара кадров, — голос сел. А мышцы будто разом все окислились, как после долгой тренировки или запары на кухне. — Будет моим десертом. Он проталкивает два пальца внутрь, оттягивая валик сморщенных краев и дает вытечь смеси лубриканта и спермы в большем количестве, прямо по срединному шву на красивые яйца и мягкий член. Сугуру негромко смеется, разворачиваясь в пол оборота и заправляя волосы за ухо. — Все, господин фотограф? — насмешливые игривые интонации кошки и расслабленный видок. Его хочется запечатлеть в миллионе кадров. Желательно в полароидных снимках: развесить по стенам и разглядывать одинокими вечерами. — Да, — откладывая смартфон обратно на тумбу, роняет Сукуна. — Хочешь чтобы я прибрался, принеся полотенце, или языком? На дне темного расширенного зрачка Сугуру вспыхивают яркие задорные огоньки.