Хаотичная Горячка

Флаттершай кормила кроликов. Солнце клонилось к закату, окрашивая сад в медовые тона. Она тихо напевала, и голос ее сливался с шелестом листьев. Она не слышала, как за ее спиной сгустился воздух, как пространство сжалось и развернулось, выпуская из своего зева не бога хаоса, но зверя. Дискорд появился прямо за ней. Без щелчка, без вспышки, без игривого смешка. Он просто был там, возвышаясь над ней, как скала над ручьем. Его дыхание, горячее и тяжелое, коснулось ее гривы. Флаттершай замерла. Ангел зашипел, но она подняла копытце, успокаивая его. Она почувствовала это — не угрозу, но нечто иное. Нечто огромное, первобытное, что вибрировало в воздухе. — Дискорд? — прошептала она, оборачиваясь. Ее большие голубые глаза встретились с его глазами — красными, бездонными, горящими. Он не ответил. Обычно он парил, перекручиваясь в немыслимых позах. Сейчас он стоял на всех лапах, тяжелый, как глыба. Его лвиная когтистая лапа — медленно поднялась и коснулась ее щеки. Лапа была обжигающе горячей. — Ты... горячий, — выдохнула Флаттершай, не отстраняясь. Ее природная эмпатия улавливала не злость, а муку. Не желание разрушить, а потребность, которая разрывала его изнутри. — Горит, — прохрипел он. Слово далось ему с трудом. — Вся моя суть... горит. Моя милая... Он наклонился, и его морда оказалась в дюйме от ее морды. Запах, жар, древняя сила. Флаттершай вздрогнула, но не от страха. Ее тело отреагировало раньше, чем разум успел вмешаться. Тепло разлилось по животу, ноги стали ватными. — Я... я могу помочь? — спросила она, и голос ее был едва слышен. — Да...Дискорд издал звук — не то стон, не то рык. Его лапа скользнула с ее щеки вниз, по шее, туда, где билась жилка сердца. Нажатие было нежным, но неумолимым. Он повалил ее на мягкий диван, накрывая своим телом. Тяжесть его была невыносимой и желанной одновременно. — Я люблю тебя моя милая... Ты пахнешь... как земля после дождя, — выдохнул он ей прямо в губы. Его язык, длинный и раздвоенный, скользнул по ее шее. Флаттершай застонала. Этот звук сорвал последнюю узду. Его когти аккуратно, почти хирургически, разорвали ткань ее одежды открывая нежную, бледно-желтую шерсть груди. Он припал к ней мордой, вдыхая, вжимаясь. — Дискорд... — прошептала она, выгибаясь ему навстречу. Переполненная смущением. Он продолжал ласкать кобылку спускаясь ниже к её сокравеным местам. — Что? Что ты делаешь?! Спросила Флатер трусливо прикрывая себя, стараясь оттолкнуть Драконикуса. —Сделать тебе приятно... Ответил драконику устремив свой язык в её лоно. Язык Дискорда, горячий и влажный, скользнул по нежным складкам, и Флаттершай вскрикнула — не от боли, но от ошеломляющей новизны ощущения. Ее копыта, только что пытавшиеся оттолкнуть его, бессильно уперлись в его гриву, запутавшись в белых пушистых завитках. — Н-не надо... — прошептала она, но голос ее дрожал, и отрицание было пустым. Дискорд не слушал. Или слушал иначе — не слова, а то, как ее тело выгибалось ему навстречу, как расширялись ее зрачки, как учащалось дыхание. Его раздвоенный язык работал с умением, которому не обучают — с умением древнего зверя, знающего, как заставить самку замереть, подчиниться, захотеть. Он лизал медленно, широкими движениями, захватывая каждый миллиметр. Флаттершай закусила копытце, чтобы не закричать. Ее бедра дрожали, хвост непроизвольно поднялся, открывая его взору больше. Стыд смешивался с жаром, и жар побеждал. — Ты... ты не должен... мы не... о-о-о-о... — ее голос сорвался на высокий стон, когда его язык нашел крошечный бугорок и обвел его с пугающей точностью. Дискорд поднял глаза на нее — красные, вертикальные зрачки горели в полумраке. Он не выглядел как бог хаоса сейчас. Он выглядел как самец, который нашел свою самку и не отпустит. Флаттершай не могла лгать. Ее тело предало ее окончательно. Внизу живота пульсировало, влага стекала по бедрам, и она ненавидела себя за эту влажность и одновременно желала, чтобы он продолжал. — Пожалуйста... — прошептала она, и сама не знала, о чем просит — остановиться или не останавливаться никогда. Дискорд вернулся к ее лону, но теперь его язык вошел внутрь. Глубоко. Флаттершай выгнулась дугой, ее копыта вцепились в его рога, удерживая — или направляя. Он двигал языком ритмично, находя внутри нее точки, о существовании которых она не подозревала. Каждое движение отзывалось в ней вспышкой белого света за закрытыми веками. — Дискорд... Дискорд... я... я сейчас... — ее голос превратился в сплошной стон. Он усилил нажим, его язык работал быстрее, а когтистая лапа придерживала ее бедро, не давая дернуться. Он контролировал каждое ее движение, каждый вздох, каждую судорогу удовольствия. Флаттершай кончила с криком, который она не сдерживала. Ее тело содрогалось в конвульсиях, копыта царапали спинку дивана, а грива разметалась по подушкам. Она кричала его имя — громко, отчаянно, и в этом крике не было стыда, только чистое, животное освобождение. Дискорд поднял голову, облизывая губы. Его глаза горели ярче, чем когда-либо. — Это только начало, — сказал он. Он навис над ней, его тело огромное, горячее, покрытое чешуей и шерстью. Флаттершай смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было страха. Было что-то новое, опасное — желание. — Я хочу тебя, — прошептала она, и впервые ее голос прозвучал твердо. Дискорд издал низкий, вибрирующий звук — не то рык, не то мурлыканье. Его драконье естество откликнулось на ее слова. Он наклонился, и его губы накрыли ее губы в поцелуе, солоноватом от ее собственного вкуса. Когда он вошел в нее, Флаттершай обхватила его задними ногами, прижимая ближе, глубже. Она хотела чувствовать его полностью, без остатка. Он двигался медленно сначала, позволяя ей привыкнуть, но ее нетерпеливый стон заставил его ускориться. Диван скрипел под их весом. Комната наполнилась звуками — влажными, тяжелыми, ритмичными. Флаттершай потеряла счет времени. Она чувствовала только его — его жар, его вес, его движение внутри нее. — Моя, — прорычал он, входя особенно глубоко. — Только моя. — Твоя, — согласилась она, выгибаясь ему навстречу. Она кончила второй раз, когда он наклонился и укусил ее за основание шеи — не больно, а собственнически, оставляя метку. Ее тело сжалось вокруг него, и Дискорд сдавленно зарычал, его собственное удовольствие накрыло его с силой прилива. Он не кончил. Это осознание пришло к Флаттершай в тот самый миг, когда его тело содрогнулось над ней, когда его рык прокатился по комнате, когда она почувствовала горячий импульс внутри себя — но это был не финал. Это была лишь вспышка. Затишье перед бурей. Дискорд замер, тяжело дыша, его когти впились в спинку дивана по обе стороны от ее головы. Его глаза — черные, бездонные, с вертикальными зрачками, расширенными до предела — смотрели на нее сверху вниз. В них не было насыщения. В них был голод. Первобытный, неутолимый голод, который только разгорелся от первой пробы. — Ты думала, это всё? — прошептал он, и в его голосе не было его обычной насмешки. Только низкая, вибрирующая хрипотца, от которой у Флаттершай внутри все сжалось — и от страха, и от желания одновременно. Она не успела ответить. Он вышел из нее — медленно, позволяя ей почувствовать каждое движение, каждую секунду потери — и рывком перевернул ее на живот. Флаттершай ахнула, ее копыта скользнули по мокрой от пота ткани дивана. Он приподнял ее заднюю часть, заставляя встать на колени, и она подчинилась без колебаний. Ее тело знало, чего хочет, даже если разум еще пытался осмыслить происходящее. — Ты сказала, что хочешь меня, — его голос прозвучал прямо у ее уха, горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. — Я дам тебе столько, сколько ты выдержишь. Он вошел в нее сзади — резко, глубоко, без предупреждения. Флаттершай вскрикнула, ее передние копыта подогнулись, и она упала грудью на подушки. Дискорд удержал ее бедра, не давая упасть полностью, и начал двигаться. Ритм был другим — быстрее, жестче, чем в первый раз. — Дискорд! — выдохнула она, и в ее голосе смешались боль и наслаждение. — Да, — прорычал он. — Зови меня. Я хочу слышать. Она и звала. Его имя срывалось с ее губ в такт каждому толчку, становясь все громче, все отчаяннее. Он входил в нее с силой, от которой диван скрипел и сдвигался по полу, от которой ее копыта оставляли царапины на обивке, от которой мир за окном переставал существовать. Флаттершай кончила снова — резко, судорожно, впиваясь зубами в подушку, чтобы не кричать слишком громко, но это было бесполезно. Дискорд услышал ее сдавленный стон, почувствовал, как ее тело сжалось вокруг него, и это подстегнуло его еще больше. Он не остановился. Он продолжал двигаться, ловя каждую ее судорогу, продлевая удовольствие, заставляя ее кончать снова и снова, пока слезы не потекли из ее глаз, пока она не перестала различать, где заканчивается один оргазм и начинается следующий. Ее грива промокла насквозь, шерсть блестела от пота, дыхание превратилось в прерывистое, хриплое всхлипывание. — Хватит... — прошептала она, но ее бедра сами двинулись ему навстречу, и они оба знали, что это неправда. Дискорд наклонился, проводя языком по ее позвоночнику, вжимаясь в нее всем телом. — Нет, — сказал он ей прямо в загривок. — Не хватит. Он двигался быстрее, жестче, и стены комнаты, казалось, вибрировали в такт его толчкам. Флаттершай не сдерживалась больше. Она кричала, стонала, выгибалась под ним, и каждый звук, который она издавала, подстегивал его сильнее. Они не выходили из коттеджа всю ночь. Стоны заполняли дом — громкие, отчаянные, иногда срывающиеся на всхлипы, иногда на смех. Дискорд пробовал ее в каждой позе, в каждом углу, на каждом доступном предмете мебели. Он брал ее на диване, на полу, у стены, на кухонном столе, среди тарелок, которые чудом не разбились. Он заставлял ее стоять на задних копытах, прислонившись к дверному косяку, и входил в нее сзади, пока ее передние копыта скользили по дереву. Он уложил ее на спину на ковре перед камином, который разгорелся сам собой, и водил языком по ее телу, пока она не начала умолять. И каждый раз, когда она думала, что больше не может, он доказывал, что может. Он пил ее стоны, как вино. Он наслаждался каждым ее криком, каждой судорогой, каждым моментом, когда ее глаза закатывались, а тело выгибалось под ним. Дикая горячка, мучившая его днями, наконец нашла выход — и этот выход был слаще, чем он мог представить. Флаттершай, которая всегда была такой тихой, такой сдержанной, к трем часам ночи потеряла голос. Она шептала, хрипела, выдыхала его имя одними губами, но ее тело продолжало отвечать. Оно было гибким, сильным, выносливым — тренированное годами работы в саду и общения с дикими животными. И Дискорд использовал эту выносливость до предела...