Хаотичная Горячка

Вечер опускался на Понивиль мягкой, лиловой дымкой. Улицы пустели, фонари зажигались один за другим, и только из пекарни «Сахарный Уголок» всё ещё струился тёплый, золотистый свет, смешанный с ароматами ванили, корицы и свежеиспечённого хлеба. Дискорд появился из тени запасного входа, не щёлкая пальцами, не сотрясая реальность. Он просто шагнул из одного измерения в другое, и воздух вокруг него на секунду стал плотнее, пропитался озоном. Он был голоден и измождённым, всё-таки взять двоих девушек за раз это было слишком для его организма. Эпплджек была особенно интенсивной. Сильная, дикая, неконтролируемая. Изсушающая. Её тело буквально выкачала из драконикуса многое и сейчас нужно перевести дыхание. Дискорд не хотел новую жертву. Он хотел перекусить. Буквально — кусок пирога, стакан молока, тишина и покой. И может быть, полчаса без криков, стонов и запаха секса, который, казалось, въелся в его шерсть на молекулярном уровне. Поэтому он пришёл сюда. В «Сахарный Уголок». К Пинки. Пинки была... Вторым оставком покоя для него в обычной жизни. Как Флатершай, только больше розового, шумного а иногда и более взрывного. И сегодня, когда его тело требовало не страсти, а покоя, она казалась идеальным убежищем. Дискорд вошёл через чёрный ход, как делал это уже несколько раз за последние недели. Кухня была пуста — грязная посуда горкой лежала в раковине, на столах валялись остатки теста, мука тонким слоем покрывала всё вокруг. И в центре этого хаоса, напевая что-то себе под нос, стояла она. Пинки Пай. Она не обернулась. Не вздрогнула. Просто продолжала мешать тесто в огромной миске, покачивая бёдрами в такт невидимой мелодии. Её грива была сегодня особенно пышной, розовые локоны подпрыгивали при каждом движении, а хвост — длинный, пушистый — вилял из стороны в сторону, как у довольного щенка. — Знаешь, — сказала она, не оборачиваясь, — я чувствую тебя за милю. От тебя пахнет грозой и... — она принюхалась, наклонив голову, — яблоками. И духами Рерити. Ты был у неё? Дискорд усмехнулся, закрывая дверь и прислоняясь спиной к стене. — Ты снова читала сценарий? И все знаешь? — Ты снова читала сценарий? И всё знаешь? — усмехнулся Дискорд, прислоняясь к стене и чувствуя, как усталость разливается по костям. Пинки наконец обернулась, и её голубые глаза сверкнули в полумраке кухни. Она была вся в муке — морда, грива, фартук, даже ресницы. На голове красовался колпак, съехавший набок, а из-под него выбивались розовые кудряшки. — Не всё, — ответила она, вытирая копыто о фартук. — Но достаточно, чтобы знать, что ты выглядишь как выжатый лимон. И пахнешь так же. Нет, лимоны пахнут лучше. Ты пахнешь усталостью. И сексом. Много секса. С кем ты был? Судя по запаху — с Рерити и Эпплджек. Одновременно? Дискорд моргнул. — Ты можешь определить это по запаху? — Я могу определить по запаху, что ты ел на завтрак три дня назад, — она подошла к нему и, встав на задние копыта, принюхалась к его шее. — Так и есть. Рерити — её духи, ваниль и сандал. И Эпплджек — яблоки, земля и... — она наморщила нос, — пот. Много пота. Ты её вымотал, или она тебя? — И то, и другое, — признался он, отстраняясь. — Я пришёл не за этим. Я пришёл поесть. — И отдохнуть, — добавила Пинки, кивая, как будто он сказал что-то само собой разумеющееся. — Ты выглядишь так, будто не спал неделю. А брачный сезон — это тебе не шутки. Я читала про него у животных. Самцы после спаривания теряют до трети веса и могут умереть от истощения, если не восстановят силы. — Я не умру, — буркнул он. — Конечно, нет. Но ты голоден. И уставший. И тебе нужно, чтобы кто-то о тебе позаботился. — Она подошла к плите и сняла крышку с большой кастрюли. — Я сварила суп. Тыквенный с имбирём. Сливки, мускатный орех, немного мёда. Твоё любимое. Я помню. Дискорд удивлённо поднял бровь. — Я не говорил, что тыквенный суп — моё любимое. — Ты не говорил, — она налила суп в глубокую тарелку и поставила перед ним. — Но я видела, как ты смотрел на тот суп в Кантерлоте, на празднике урожая. Ты думал, что никто не заметил, а я заметила. Я всё замечаю, Дискорд. Просто не всегда говорю. Она пододвинула к нему ложку и кусок свежего хлеба с маслом. — Ешь. Потом поговорим. Дискорд посмотрел на тарелку. Пар поднимался над золотистой поверхностью, пахло тыквой, имбирём и чем-то ещё — уютом, безопасностью. Он не помнил, когда в последний раз кто-то готовил для него. Он взял ложку. Суп был идеальным — густым, бархатистым, с лёгкой остринкой имбиря и сладостью мёда. Дискорд ел молча, чувствуя, как тепло разливается по телу, согревая изнутри. Пинки сидела напротив, подперев голову копытами, и смотрела на него с выражением, которое нельзя было назвать иначе, чем нежность. — Хорошо? — спросила она. — Хорошо, — ответил он, не поднимая глаз. Она не задавала больше вопросов. Просто сидела и смотрела, пока он доедал суп, потом второй кусок хлеба, потом третий. Когда тарелка опустела, он отодвинул её и вздохнул. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — она встала, убрала посуду и налила ему стакан тёплого молока с мёдом. — Пей. Молоко помогает уснуть. Дискорд послушно выпил. Молоко было сладким, тягучим, и он почувствовал, как веки тяжелеют. Странно — он, бог хаоса, существо, которое не нуждалось во сне, сейчас боролся с желанием просто закрыть глаза и провалиться в темноту. — Ты можешь остаться, — сказала Пинки, садясь рядом. — поделюсь местом в спальне. Я пока подготовлю все необходимое. — Жди меня, — сказала Пинки, легко коснувшись губами его щеки, и упорхнула наверх, оставив после себя шлейф муки и ванили. Дискорд остался сидеть за столом, допивая тёплое молоко с мёдом. Кухня медленно погружалась в темноту — за окном совсем стемнело, и только ночник над плитой отбрасывал тусклый золотистый круг на кафельный пол. Где-то наверху скрипнула половица, потом другая. Пинки что-то делала в спальне, напевала себе под нос — он слышал обрывки мелодии, похожей на колыбельную, но перепутанную, с неожиданными паузами и скачками тона. Он поднялся через десять минут, как она просила. Ровно через десять — он чувствовал время иначе, чем пони, для него минуты были резиновыми, но сейчас он намеренно считал удары своего сердца, чтобы не прийти раньше и не нарушить её замысел. Лестница скрипела под тяжестью его тела. Он шёл медленно, придерживаясь когтями за перила — не потому, что боялся упасть, а потому, что хотел растянуть этот момент. Предвкушение. Он почти забыл, каково это — не знать, что тебя ждёт за дверью. С Рерити и Эпплджек всё было предсказуемо: боль, власть, подчинение. С Пинки никогда нельзя было знать наверняка. Пинки лежала на постели. Она сняла фартук и колпак. Её розовая шерсть, чистая и пушистая, переливалась в розовом свете, а на ней — на её теле — было разложено угощение. Целая карта сладостей, нарисованная на живом холсте. Сладости на теле Она лежала на спине, передние копыта вытянуты вдоль тела, задние — слегка разведены, но не вызывающе, а скорее расслабленно. Голова покоилась на подушке, грива разметалась веером, и на лбу, прямо между ушей, красовалась крупная клубника, прикреплённая крошечным количеством взбитых сливок — как корона. На шее, там, где билась жилка, была нанесена тонкая полоса шоколадного ганаша — тёмного, горького, с едва заметными искрами съедобного золота. Дальше, на груди, две горки взбитых сливок прикрывали соски — каждая горка была посыпана тёртым миндалём и полита вишнёвым сиропом. От груди до пупка тянулась дорожка из маленьких безе — розовых, лимонных, фисташковых — они лежали вплотную друг к другу, как булыжники на мостовой, и между ними сочился мёд, густой, янтарный, медленно стекающий вниз, к животу. На животе, вокруг пупка, было устроено настоящее гнездо из маршмеллоу — белых, пушистых, слегка поджаренных с боков. В центре этого гнезда лежала ложечка малинового варенья, и варенье это поблёскивало в розовом свете, приглашая окунуться. Бёдра были обмазаны кремом — густым, сливочным, с ноткой лимона — а поверх крема были разбросаны лепестки засахаренных роз. Внутренняя сторона бёдер, там, где шерсть была тоньше и нежнее, была политa карамелью — золотистой, тягучей, которая застыла тонкой хрупкой коркой, готовой треснуть от первого же прикосновения. И наконец, между задних ног, там, где розовая шерсть становилась влажной и блестящей уже от её собственного возбуждения, была нанесена последняя, самая главная сладость. Гора взбитых сливок, увенчанная целой вишней, лежала прямо на её половых губах, прикрывая вход, но не скрывая полностью — из-под сливок виднелась влажная, пульсирующая плоть. И сверху, на вишню, была насажена маленькая вафельная трубочка, как свеча на торте. Дискорд смотрел, не дыша. Его усталость куда-то исчезла, вытесненная голодом иного рода. — Ну? — спросила Пинки, и её голос был тихим. — Ты будешь стоять там всю ночь или подойдёшь? Я не вечная. Сливки тают. Он подошёл. Кровать скрипнула под его тяжестью, когда он опустился на колени рядом с ней. Пинки смотрела на него снизу вверх, и её глаза были огромными, тёмными, зрачки расширены так, что голубизна почти исчезла. — С чего начнёшь? — прошептала она. Он наклонился и взял губами клубнику у неё на лбу. Ягода была спелой, сладкой, с лёгкой кислинкой. Он надкусил, и сок брызнул на его губы, на её шерсть. Пинки вздохнула. — Хорошо, — сказал он, прожёвывая. — Очень хорошо. Он опустился ниже. Язык его скользнул по шее, собирая шоколадный ганаш. Горький, терпкий, он контрастировал со сладостью клубники, и Дискорд застонал от удовольствия. Он лизал её шею медленно, тщательно, не пропуская ни миллиметра, и Пинки выгибалась под ним, издавая тихие, мурлыкающие звуки. — Вкусно? — спросила она. — Очень, — ответил он, не отрываясь. Дальше была грудь. Он слизал взбитые сливки. Вычищая её мех от сладкой начинки. Нежно, кончиком языка, чтобы не повредить хрупкую пену. Сливки растаяли на языке, смешиваясь с тёртым миндалём и вишнёвым сиропом. — Дискорд... — прошептала она. — Тише... Он опустился ещё ниже, к животу, где маршмеллоу лежали в гнезде из малинового варенья. Он взял одно в рот — мягкое, тающее, с поджаренными боками — и прожевал, чувствуя, как сладость смешивается с солоноватым привкусом её шерсти. Пинки вздохнула, её живот поднялся и опустился под его языком. — Ты ешь меня как десерт, — прошептала она, и в её голосе дрожала улыбка. — Ты и есть десерт, — ответил он, слизывая варенье с её пупка. — Самый сладкий из всех, что я пробовал. Он двигался дальше, оставляя за собой чистую, влажную дорожку на её шерсти. Бёдра, политые карамелью, треснули под его языком — хрупкая корка сломалась, и он втянул в рот кусочки карамели, смешанные с её теплом. Пинки застонала громче, её ноги раздвинулись шире, приглашая. А потом он дошёл до главного. Гора взбитых сливок, увенчанная вишней и вафельной трубочкой, лежала прямо на её половых губах. Сливки уже начинали таять от жара её тела, стекая вниз, к постели, оставляя белые дорожки на розовой шерсти. Дискорд наклонился и втянул вишню в рот вместе с трубочкой. Вишня была сладкой, чуть вяжущей, и он прожевал её, чувствуя, как сок смешивается со слюной. Трубочку он отложил в сторону — потом, не сейчас. А потом он впился ртом в её промежность. Сливки были холодными, её плоть — горячей. Контраст заставил его зарычать, а Пинки — закричать. Он лизал, втягивал, вбирал в рот целые горы сливок, смешивая их с её соками, которые текли всё обильнее. Его язык проникал внутрь, вылизывая сладость из её влагалища, и Пинки извивалась под ним, вцепившись копытами в простыни. — Дискорд! — крикнула она, не сдерживаясь. — О, Целестия, Дискорд! Он не отвечал. Он ел её — жадно, зверино, не оставляя ни кусочка. Сливки, её соки, её стоны — всё смешалось в одно горячее, липкое удовольствие. Он чувствовал, как её клитор набухает под его языком, как она близка, как её бёдра сжимают его голову, не давая отстраниться. — Не останавливайся! — взмолилась она. — Пожалуйста, не останавливайся! Он не остановился. Он удвоил усилия, входя в неё языком и одновременно массируя клитор носом, пока она не кончила с криком, который, наверное, разбудил половину Понивиля. Её тело выгнулось дугой, соки хлынули на его язык, и он пил их, смешивая с остатками сливок, пока она не обмякла, тяжело дыша. — Ты... — прошептала она, глядя в потолок мутными глазами, — ты убийца. Настоящий убийца. — Ещё нет, — ответил он, поднимая голову. Его морда была перепачкана сливками, вишнёвым соком и её влагой. — Я только начал. Он встал на колени между её ног и приставил свой член — огромный, пульсирующий, уже истекающий смазкой — к её входу. — Я хочу, чтобы ты кричала, — сказал он. — Громко. Пусть весь «Сахарный Уголок» слышит, как я трахаю тебя. И он вошёл. Одним толчком, до самого основания. Пинки закричала. Не от боли — от полноты, от того, как он заполнил её, как её тело обхватило его, как мышцы сжались, не желая отпускать. Дискорд начал двигаться. Жёстко, быстро, без нежности. Его бёдра шлёпали по её ягодицам, кровать скрипела и стонала, подушки слетали на пол. Пинки цеплялась за него, её копыта царапали его спину, оставляя красные полосы на чешуе. — Да! — кричала она. — Да, да, да! Он наклонился и укусил её за плечо — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Пинки застонала, выгибаясь навстречу, и её внутренности сжались вокруг него с такой силой, что он зарычал от удовольствия. — Ты моя, — прорычал он, входя в неё снова и снова. — Моя сладкая, моя розовая, моя безумная. — Твоя! — крикнула она в ответ. — Вся твоя! Он кончил, когда она кончила в третий раз — их крики слились в один, и мир вокруг них на секунду исчез, остались только они двое, сплетённые в горячем, липком финале. Дискорд рухнул на неё, тяжело дыша, и Пинки обняла его задними ногами, прижимая к себе. — Ну как? — прошептала она, поглаживая его по гриве. — Отдохнул? — Отдохнул, — выдохнул он. — И перекусил. — И перекусил, — повторила она, улыбаясь. — А теперь спи. Я тут приберусь. Она попыталась встать, но Дискорд прижал её к постели. — Сначала ты спишь. Потом прибираешься. — Но... — Никаких «но». — Он накрыл её крылом, большим, чешуйчатым, тёплым, и притянул к себе. — Я сказал: спи. Пинки хотела возразить, но зевнула вместо этого. Глаза её закрылись сами собой, и через несколько секунд она уже спала, свернувшись клубочком у него на груди.

***

Ночь тянулась за полночь. Пинки тихо посапывала на груди своего самца, медленно и удовлетворённо. Её розовая грива разметалась по его плечу, копыто покоилось на его чешуйчатом боку, и даже во сне она иногда улыбалась — вероятно, видя сладкие сны о тортах, конфетти и воздушных шарах. Дискорд тоже спал. Он видел уже четвёртый сон — что-то обрывчатое, хаотичное, как и положено духу хаоса: танцующие кактусы, реки из лимонада и Селестия в шляпе-котелке. И увидел бы пятнадцатый, но его сновидение грубо прервали. Стоны. Тихие, приглушённые, но отчётливые. Они пробивались сквозь стену, сквозь шум вентиляции, сквозь ровное дыхание Пинки. Кто-то стонал в соседней комнате — сдавленно, ритмично, с явным усилием подавить звук. Дискорд открыл глаза. В комнате было темно — только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на потолке бледные полосы. Пинки спала, не шевелясь. Он прислушался. Стон повторился — выше, отчаяннее, и сразу же оборвался, словно его обладательница закусила копыто, чтобы не выдать себя. Миссис Кейк. Дискорд знал эту стену. За ней была спальня хозяев — мистер и миссис Кейк. И если мистер Кейк спал обычно как убитый, то его жена... его жена не спала. Инстинкт пробуждался. И он требовал идти. И даже такой как Дискорд не смог противостоять ему. Он исчез из ласковых и крепких объятий Пинки, отдавая ей на обнимашковые растерзание подушку со своим изображением. Он встал. Его тело, отдохнувшее после Пинки, снова гудело — не так отчаянно, как днём, но достаточно, чтобы член начал подниматься в предвкушении. Он вышел в коридор. После чего воспарил над полом пролетая мимо всех предательских, скрипучих половиц. Стон повторился, теперь громче — дверь в спальню Кейков была приоткрыта, и звук вытекал из щели, как густой сироп. Дискорд заглянул внутрь. Ночник на тумбочке отбрасывал тусклый жёлтый круг. Мистер Кейк спал на левом боку, лицом к стене. Его одеяло сбилось, пижама задралась, открывая пушистый серый живот, который равномерно вздымался. Он храпел — тихо, монотонно, как старый вентилятор. А на правой стороне кровати, на самом краю, сидела миссис Кейк. Её глаза были закрыты, голова откинута назад, грива растрепана. Одно копыто было зажато между зубов — она кусала его, чтобы не кричать. Второе копыто находилось между её широко разведённых задних ног, и оно двигалось — быстро, ритмично, с влажным, хлюпающим звуком, который он слышал из коридора. Она дрочила. Прямо рядом со спящим мужем. Рядом на столике был роман что она читала перед сном. Похоже он был причиной её похоти и возможно их с Пинки ночное веселье. И в скоре в знак подтверждения Дискорд услышал как сквозь стон женщина тихо простонала: — Охх Зегир... Даа... Покажи мне что такое настоящий мужчина... Дискорд смотрел на неё из тени, и его член встал окончательно, налившись кровью, пульсируя в такт её движениям. Её стоны — такие отчаянные, такие голодные — звали его. Дискорд замер в дверях. На губах его заиграла усмешка — холодная, хищная. Зегир. Очевидно, герой любовного романа, который валялся на прикроватной тумбочке. Крылатый воин с тумбы, способный удовлетворить то, что не мог дать простой пекарь. И сейчас он исполнит её желания. Драконикус растворился в воздухе, последнее что в мелькнуло в полумраке от него, это хищная клыкастая улыбка. Пока миссис Кейк придовалась фантазиям об том как её взял жаркий варвар воин зебра, она не заметила как из тени, над ней вышли руки того кто хотел воплотить её фантазии в реальность. Миссис Кейк не успела закричать. Рука Дискорда — когтистая, чешуйчатая, огромная — легла на её рот, прижимаясь с такой силой, что звук застрял в горле, превратившись в приглушённое, сдавленное мычание. Её глаза, широко распахнутые от ужаса, метнулись к мужу — но мистер Кейк спал. Он всхрапнул, почесал живот и перевернулся на другой бок, спиной к ним. А потом она почувствовала его. Тело под ней было горячим, твёрдым, как раскалённый камень. Не пони — нет, этот самец был крупнее, тяжелее, его мышцы перекатывались под чешуёй, и каждый дюйм его плоти излучал жар, от которого её собственная шерсть вставала дыбом. И между её задних ног, там, где она только что ласкала себя, прижимаясь к смятой простыне, теперь пульсировало нечто огромное. Его член — не копыто, не палец — тёрся о её половые губы, влажный от смазки, горячий, как расплавленный металл. — Тш-ш-ш, — прошептал он ей на ухо, и голос его был низким, вибрирующим, как далёкий гром. — Не шуми, Карамель. Ты же не хочешь разбудить мужа? Она замотала головой, и слёзы потекли из её глаз — не от боли, от шока. Она не знала, что происходит. Только что она была одна, фантазировала о Зегире — мускулистом варваре-зебре с любовного романа — ласкала себя, представляя, как он входит в неё, грубо, сильно, как настоящий самец... а теперь кто-то из ниоткуда схватил её и хочет изнасиловать. И самое страшное ей это нравится. Прямо под ней, его тело прижималось к её спине, а член скользил по её промежности, дразня, заставляя её собственное возбуждение растекаться по внутренней стороне бёдер. — Ты так хочешь мужчину... Настолько что фантазируешь о вообродаемом ничто... Но твои стоны услышал я... Он приподнял бёдра, и его член вошёл в неё на дюйм — только на дюйм, но этого было достаточно, чтобы она выгнулась, вцепившись копытами в простыни, и замычала в его ладонь. — О да... — прошептал он, чувствуя, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его головки. — Ты уже мокрая. Ты хочешь... Ты тянешь меня внутрь... Он вошёл глубже. Дюйм за дюймом, медленно, неумолимо, растягивая её, заполняя её, заставляя её тело принимать его. Миссис Кейк плакала — беззвучно, слёзы текли по щекам, капали на подушку. Стыд? Страх? Облегчение? Она не знала. Она знала только одно — она хотела этого. Она хотела этого так сильно, что её тело дрожало, а влагалище сжималось вокруг его члена, умоляя о большем. Она чувствовала как её киску растянуло от огромного размера, таинственного насильника. И она осознавала что это сломает её. Её раздроконеное лоно не примит в себя ни одной её игрушки, не говоря уже о члене её мужа. Все станет слишком мелким в сравнении с... Большим диким зверем. Что взял её. Прямо рядом с её мужем... Не думая о рисках и последствиях. Миссис Кейк замычала в его ладонь — не членораздельно, просто звук, смесь стона и всхлипа. Её копыта вцепились в простыни, сжимая ткань так сильно, что побелели суставы. Мистер Кейк спал рядом, его ровное дыхание было единственным звуком, кроме влажного, неприличного хлюпанья, которое издавала её промежность каждый раз, когда Дискорд входил глубже. Он вошёл до половины и замер. Миссис Кейк выгнулась, её зад приподнялся, прижимаясь к его бёдрам, и она сама толкнулась назад, насаживаясь на него глубже. Её тело предало её окончательно. — Вот видишь, — прошептал он, начиная двигаться — медленно, глубоко, смакуя каждый сантиметр. — Ты не жертва. Ты соучастница. Твоя киска хочет меня. Она плачет по мне. Она готова принять всего меня. Он убрал лапу с её рта. Миссис Кейк не закричала. Она закусила шею самца, вцепившись в неё зубами, и из её горла вырвался сдавленный, животный стон, который было бы слышно даже сквозь ватную стену. — Зегир... — прошептала она, не открывая глаз. — О, Зегир... Дискорд усмехнулся. Она всё ещё думала, что это сон. Что варвар-зебра из любовного романа пришёл к ней в постель, чтобы исполнить её самые потайные фантазии. — Да, — прорычал он, ускоряясь. — Я Зегир. Я пришёл за тобой, моя Карамелька. Я пришёл показать тебе, что такое настоящий самец. Он трахал её жёстко, глубоко, до самой матки, каждый толчок заставлял кровать скрипеть, а её тело — подпрыгивать на простынях. Мистер Кейк всхрапнул, пошевелился, но не проснулся. Он никогда не просыпался. Миссис Кейк кончила впервые — тихо, сдавленно, её тело выгнулось дугой, влагалище сжалось вокруг его члена с такой силой, что он зарычал от удовольствия. Она уткнулась лицом в подушку, заглушая крик, и её соки хлынули на его член, смешиваясь со смазкой. Дискорд чувствуя как жаркие тиски сжимали его член, Дискорд кончил следом, изливаясь глубоко в неё, горячей, густой струей, и замер, прижимаясь к её спине. Он вышел из неё, и она почувствовала, как его сперма вытекает, смешиваясь с её собственными соками, пачкая простыни, пропитывая шерсть. Миссис Кейк лежала, тяжело дыша, её тело всё ещё содрогалось от пережитого оргазма. Она чувствовала, как его сперма медленно вытекает из неё, тёплая, густая, пропитывая шерсть на внутренней стороне бёдер, капая на простыню, пачкая кружево её ночной рубашки, которая задралась до самой шеи. Мистер Кейк спал рядом, его храп был ровным, безмятежным, и эта безмятежность казалась почти издевательской. Под носом с его женой вытворяли всякое, а он и ухом не повел. Но думать ей не дали. Хищное животное схватило её за задницу. — Ты думала это все? — Ты думала, одного раза достаточно? Нет, моя сладкая Карамель. Ты слишком долго ждала. Ты слишком долго отказывала себе в удовольствии. Я дам тебе столько, сколько ты сможешь выдержать. И ещё немного. — Но... мой муж... — она кивнула в сторону спящего мистера Кейка, но её голос был слабым, неуверенным. — Спит, — перебил Дискорд, сжимая её ягодицу. — И будет спать. Он всегда спит, правда? Не замечает, когда ты ласкаешь себя рядом с ним. Не замечал, когда другой самец трахает его жену. Он наклонился и укусил её за плечо — не сильно, но достаточно, чтобы оставить след. Миссис Кейк вздрогнула, закусив губу. — Он не заметит и сейчас, — прошептал Дискорд ей на ухо. — А если и заметит... что он сделает? Ты же знаешь его. Он извинится. Скажет, что ему жаль. Что он устал на работе. Что завтра всё наладится. Но завтра не наладится, Карамель. Завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. А я — здесь. Сегодня. Сейчас. — С этими словами Драконикус кинул её на живот и далее она почувствовала как он провёл пальцем по её анусу — сухому, сжатому, сопротивляющемуся. Миссис Кейк замерла, её дыхание перехватило. — Зегир... что ты... — прошептала она, и в её голосе появились новые нотки — страх? предвкушение? и то, и другое. — Ты знаешь, что это, — ответил он, надавливая пальцем, проникая на фалангу. Миссис Кейк вскрикнула — негромко, отчаянно — и зажала рот копытом. — Ты читала об этом в своих романах. Ты представляла это ночами. Ты хотела этого. — Нет... — прошептала она, но её тело уже предало её. Мышцы ануса расслабились, впуская его палец глубже. — Да, — ответил он, вводя второй палец, растягивая, массируя. — Твоя задница говорит «да». Она говорит «пожалуйста». Она говорит «возьми меня, Зегир, возьми меня так, как никто никогда не брал». Он вынул пальцы, и Миссис Кейк почувствовала пустоту — острую, болезненную. Её тело требовало продолжения, и этот голод пугал её больше, чем сам Дискорд. — Повернись, — приказал он. Она повернулась. Медленно, неловко, её тело дрожало, как осиновый лист. Теперь она лежала на спине, лицом к нему, и в тусклом свете ночника увидела его впервые. Он был огромен. Не пони — нет, это существо было чем-то иным, древним, страшным и прекрасным одновременно. Чешуя переливалась на его груди, мышцы перекатывались под кожей, глаза горели жёлтым, вертикальные зрачки смотрели прямо в её душу. И между его ног — член, огромный, пульсирующий, всё ещё влажный от их совместного оргазма. — Ты... не Зегир, — прошептала она, и в её голосе не было удивления. Только узнавание. — Нет, — согласился он, нависая над ней. — Я лучше. Я — тот, кто даст тебе то, о чём Зегир даже не мечтал. Он приподнял её бёдра, подкладывая под них подушку, и её задница оказалась приподнятой, открытой, доступной. Миссис Кейк смотрела на него снизу вверх, и слёзы снова потекли из её глаз — не от страха, от облегчения. — Пожалуйста, — прошептала она, и это «пожалуйста» было не мольбой о пощаде, а мольбой о продолжении. — Пожалуйста, не останавливайся. Он усмехнулся, обнажая клыки. — Не собирался. Он наклонился и провёл языком по её анусу — длинным, шершавым движением, от которого она выгнулась, вцепившись копытами в его гриву. Он лизал её, входил языком внутрь, растягивая, смазывая слюной, заставляя её стонать и плакать одновременно. — Зегир... — прошептала она, уже не понимая, что говорит. — О, Зегир... — Зови меня как хочешь, — ответил он, выпрямляясь. — Главное — помни, кто делает тебе хорошо. Он приставил головку члена к её анусу. Миссис Кейк замерла, затаив дыхание. Она чувствовала его — огромный, пульсирующий, горячий — у самого входа, и её мышцы сжались в предвкушении. — Расслабься, — прошептал он, надавливая. — Дыши. Твоё тело знает, что делать. Головка вошла. Миссис Кейк закричала — негромко, отчаянно, и зажала рот копытом. Боль была острой, но не невыносимой — скорее шокирующей. Он растягивал её, заполнял, и она чувствовала, как её кишечник принимает его, как мышцы сжимаются и расслабляются, пытаясь привыкнуть. — Хорошо, — прорычал Дискорд, входя на дюйм глубже. — Очень хорошо. Ты такая тугой. Такая горячая. Он вошёл до половины и замер, давая ей время. Миссис Кейк дышала глубоко, её тело дрожало, пот стекал по вискам, смешиваясь со слезами. Мистер Кейк спал рядом, его храп был единственным звуком, кроме её сдавленных всхлипов. — Продолжай, — прошептала она. — Пожалуйста, продолжай. Он вошёл до конца. Медленно, неумолимо, дюйм за дюймом, пока его бёдра не прижались к её ягодицам. Миссис Кейк замерла, её глаза были широко открыты, дыхание остановилось. Она чувствовала его внутри себя — в месте, куда никто никогда не заходил. Он был там. Он владел ею полностью. — Вот так, — прошептал он, начиная двигаться. — Вот так, моя сладкая Карамель. Теперь ты моя. Вся. Без остатка. Он трахал её анус медленно, глубоко, смакуя каждое движение. Его член скользил внутри неё, растягивая, раздвигая, и Миссис Кейк чувствовала каждую жилку, каждый бугорок на его стволе. Это было не похоже на вагинальный секс. Это было глубже, интимнее, унизительнее — и от этого в сто раз приятнее. — Ты чувствуешь? — прошептал он, ускоряясь. — Чувствуешь, как твоя задница становится моей? Как я отмечаю тебя изнутри? — Да, — всхлипнула она. — О, да... Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, и Миссис Кейк чувствовала, как его яйца шлёпают по её промежности, влажные от её соков и его спермы. Звук был мокрым, неприличным, и он заставлял её краснеть даже в полубессознательном состоянии. Мистер Кейк всхрапнул, пошевелился, и его копыто упало на её плечо — случайно, во сне. Миссис Кейк замерла, её глаза расширились от ужаса, но муж не проснулся. Он просто лежал, его тёплое дыхание касалось её щеки. А между её ног, в её заднице, продолжал двигаться Дискорд. — Он даже не чувствует, — прошептал драконикус ей на ухо, ускоряясь. — Он спит. А его жена — моя. — Да, — прошептала она, и это было «да», которое означало «да». — Твоя. Вся твоя. Он кончил, когда она кончила — их тела содрогнулись в унисон, и его сперма хлынула глубоко в её кишечник, горячая, густая, обильная. Миссис Кейк замерла, чувствуя, как её внутренности наполняются, как его семя растекается внутри неё, отмечая её, делая своей. Он замер, прижимаясь к её спине, и его член пульсировал внутри неё, изливаясь снова и снова. — Теперь ты моя, — прошептал он ей в затылок. — Навсегда. Даже если ты никогда меня больше не увидишь — ты будешь помнить эту ночь. Каждый раз, когда ляжешь рядом с ним, ты будешь вспоминать, как я трахал тебя. В киску. В задницу. Везде. Он вышел из неё, и Миссис Кейк почувствовала, как его сперма вытекает из ануса, смешиваясь с тем, что осталось во влагалище, пачкая простыни. Она лежала, тяжело дышала. Тело свело судорогой. Она проваливалась в себя. Теряя сознание. Дискорд встал, потянулся, и его тело, на секунду заслонило свет ночника, и перед тем как исчезнуть в коридоры обратно к Пинки. Дискорд дал пощечину Миссис Кейк и сказал — Приведи себя в порядок.