Фатум

      В подвале невысокого заброшенного здания, расположенного где-то в глуши Статен-Айленда, негромко играла музыка. Небольшая комната с кирпичными стенами, освещённая старой гирляндой, выглядела по-своему уютной и была единственным населённым уголком во всем доме.       Майкл слегка приглушил звук на проигрывателе, который когда-то в смертной жизни подарила ему Ханна. Музыка вторила его еженощному настроению и немного расслабляла мысли, но никак не могла до конца разогнать мрак, сгустившийся ещё больше — то ли в углах комнаты, то ли в душе её хозяина. Глубокий надрывный баритон Эндрю Элдрича, бессменного вокалиста The Sisters of Mercy, эхом отражался от стен, увешанных плакатами…       “Лукреция, моё отражение, потанцуй призрачно со мной…”       …и начал понемногу раздражать.              Майкл поднял иглу с пластинки и выключил проигрыватель. На одном из плакатов ему ободряюще улыбалась Патриция Моррисон, а на другом посылала воздушный поцелуй Кассандра Петерсон в образе великолепной Эльвиры — вот только незримой поддержки этих прекрасных готик-див 80-х было недостаточно. Любимая песня группы словно издевалась — ведь на своё отражение в зеркале Майкл не мог смотреть вот уже несколько лет.              Он перевёл взгляд на свои длинные изуродованные пальцы с обломанными когтями, держащие перьевую ручку над несколькими исписанными листами. Проклятие клана Носферату въедалось в его тело сильнее с каждой ночью. Суставы болели, всё больше осложняя мелкую работу, и без того неидеальный почерк бывшего врача портился с каждым месяцем. Сейчас, в Нью-Йорке 90-х, где все уже печатали на машинках или на клавиатуре компьютера, Майкл упрямо писал от руки. Чернила и бумага казались ему единственным честным способом разговаривать с собой и… с тем, кто вряд ли когда-нибудь ответит. Рукопись стала последним мостиком к тому, кем Майкл был раньше. Стихи, шекспировский слог… Рифмы, которые, в отличие от лиц, не уродуются проклятием и оставляют хоть что-то живое в этом непрошенном посмертии.       Майкл склонился над листом, но так и не смог написать ни строчки. Мысли путались. Он посмотрел в угол комнаты, где на старом матрасе, брошенном на пол, лежал старый исхудавший и облезлый волкодав.       Пёс был поистине уродлив. Морда разбита старостью и драками, один глаз затянут бельмом, шерсть росла клоками, а на боку зиял глубокий шрам — память о своре бродячих собак, напавших на самого слабого и больного в их стае. Они рвали его за кость, так же, как Сородичи готовы были рвать друг друга за власть, информацию, да и просто забавы ради. Майкл назвал волкодава Красавчиком, словно в насмешку, а потом мужчина понял, что это имя подходит ему идеально. Эдакий плевок вслед тому, что уже утрачено и не имеет смысла.       Красавчик крепко спал и во сне перебирал лапами, тихо поскуливая. Похоже, ему снилась погоня. А может, хорошая крупная кость с остатками мяса?.. Или та ночь, когда Майкл выдернул старого волкодава из клыков уличной своры, разорвав глотку вожаку голыми руками. А потом, сидя в подворотне, прижимал к себе дрожащее собачье тело и поил его собственной кровью из порезанного запястья.       — Ну-ну, дружок… — Майкл слегка потрепал пса за ухом и тот шумно выдохнул, успокаиваясь. — Спи.       Проклятие пощадило голос Майкла, в отличие от его рук и всего тела. Он остался тем же — приятно бархатным, низким, чуть хрипловатым, с интонациями человека, привыкшего сообщать посмертные факты родственникам умерших. Только теперь в нëм порой звенела гулкая пустота. Но на Красавчика голос его хозяина определённо подействовал успокаивающе. Пёс всхрапнул во сне и поджал к животу задние лапы.       С небольшого трюмо на стене соскользнула плотная чёрная ткань, и Майкл недовольно поднялся с дивана, чтобы вернуть её на место. Он старательно отводил глаза от зеркала, но всё же в какой-то момент столкнулся со взглядом Зверя.       Его Внутреннего Зверя.       Лицо, которое теперь видел Майкл и другие каиниты, не имело ничего общего с тем молодым привлекательным патологоанатомом Майклом Кэрроу, которому медсёстры когда-то строили глазки в морге. Теперь из зеркала на него смотрел монстр. Бледное лицо скорее напоминало череп, обтянутый кожей, и было исчерчено язвами и шрамами. Огромные острые зубы на деформированной челюсти, заострённые уши, поредевшие темные волосы… Глаза, отдалённо похожие на человеческие, провалились в глубокие тени орбит, но горели оттуда всё тем же светом: усталым, циничным и бесконечно одиноким.       — Ну здравствуй, Лукреция, — тихо сказал Майкл своему отражению, не удержавшись от сарказма. — Давно не виделись.       Зверь в зеркале оскалился и уставился на него исподлобья, хотя Майкл этого не делал. Возможно, это была просто иллюзия… но слишком реалистичная. Майкл знал, что Зверь всегда рядом, смотрит на него из отражений витрин и грязных луж на асфальте, а его утробное рычание будто слышали даже обычные люди, проходящие рядом.       Майкл набросил ткань на зеркало и резко отвернулся. Красавчик фыркнул во сне и потянулся, тем самым отвлекая хозяина, после чего вновь уткнулся мордой в облезлый бок. Старый пёс будто всегда знал, когда стоит вовремя привлечь внимание… Майкл тяжело выдохнул и вернулся к столику, усаживаясь поудобнее, и вновь уставился в лист бумаги.       Перед ним лежал недописанный сонет. Витиеватый почерк, с таким трудом выводимый в последнее время, складывался в слова и строки, полные возвышенных метафор и шекспировских страстей. Тот, кому было адресовано это лирическое послание, наверняка оценил бы… как истинный аристократ из другого времени, живое воплощение того самого Возрождения, которому Майкл подражал в стихах. О… с ним бы Майкл с удовольствием побеседовал о лирике. Вот только шанс встретить холодную вежливую улыбку и презрение вместо тёплого ответа был выше с каждой ночью.       Хотелось надеяться, что епископ Лисандер Варга до сих пор не понял, насколько молодая канализационная крыса подлила масла огонь местного разгоревшегося Джихада…

Мой разум спал, пока я брёл сквозь грязь,

Топтал доверье, данное тобой,

Безумец — пал, в погибели кружась,

Пленённый тьмой, предавший образ твой.

Я, жалкий шут, игравший с тенью лжи,

Сам стал рабом придуманной игры —

И злого рока слепые топоры

Мне душу рвут вернее, чем ножи!

      — Да-да… давай… Оправдывай себя, ничтожество, — фыркнул Майкл на самого себя, перечитав написанное, и отложил ручку. Его когти раздраженно царапнули поверхность стола, оставляя неглубокие борозды.       Всё началось со встречи с Алексиосом. Он был хорош собой, умён, дружелюбен, не испытывал ни тени презрения к встретившемуся на его пути Носферату. Бледная копия Лисандера, пожалуй… Варга обладал теми же качествами, но был более сдержан и вежлив, его манеры отражали величественное спокойствие и внутреннюю силу, заточенную в его совершенном богоподобном теле.       Если бы не последствия, это был бы… идеальный год общения. Год, когда Майкл, одиночка в стае весёлых уродов под предводительством Сантьяго, поверил, что нашел приятного интеллектуального собеседника. Друга?.. Алексиос был само очарование и внимание. Они провели немало ночей за увлечёнными беседами о медицине, естественных науках, о том, как бессмертие благоволит не-мёртвым учёным, что наблюдают за своими агнцами в ночи. Алексиос пылко обещал, что обязательно подарит Майклу образец лекарства от боли, изъедающей тело Носферату, и облегчит ношу его проклятия… И порой в эти разговоры ненавязчиво вплетались вопросы о Лисандере. Совершенно невинные, вежливый интерес…       А Майкл, как последний дурак, делился своими наблюдениями, впечатлениями... восхищением. Он прекрасно помнил ту ночь несколько лет назад, когда впервые увидел епископа на общем собрании. Лисандер принял новообращенного каинита словно равного себе, и Майкл впервые испытал странное волнение в присутствии человека, который, в отличие от него, монстра, был самим совершенством. Вспоминая всё это в разговоре с Алексиосом, Носферату словно окончательно утвердился в своем отношении к епископу, спустя столько времени. Прежние волнительные эмоции настолько его захлестнули, что он не сдержался и в ту же ночь написал анонимное послание для Лисандера, не особенно задумываясь о том, как Варга это расценит, если узнает, кто автор. Ему просто хотелось запечатлеть это на бумаге и дать словам из чернил жизнь.

Когда свет дня бессилен и убог,

Являешь ты свой совершенный лик —

Небесный гость, бессмертный полубог,

Чей смертный облик древностью велик.

Ты чистотой затмил эфирный свет,

Прозрачен, словно горное стекло,

Но носишь плоти бренной тленный цвет,

И в этом — тайна, мужество и зло.

Ты сердце раскрываешь нараспашку

Тем, кто давно сроднился с тьмой ночной,

Им не спасти бесценную рубашку,

Не оградить души своей стеной.

О, если б жил ты в сонме звёздном где-то,

А не в миру, где правят тьма и Лета…

      Позже Майкл с упоением рассказывал, какой аурой обладает Лисандер Варга, как тот поразил его своей статью, голосом, манерой речи, своим утонченным ткацким мастерством... Епископа безоговорочно уважали в Шабаше, а его собственная стая с подобострастием смотрела на своего вожака и никто не смел сомневаться в её преданности. И Алексиос с интересом слушал. Кивал. Осторожно расспрашивал ещё… и получал ответы от неопытного шабашита.       А потом состоялась встреча Лисандера и Алексиоса в Бруклине. Майкл знал о ней, терпеливо ждал, что будет дальше. И… тишина. Алексиос просто исчез из его жизни, вёл с Лисандером какие-то дела, а Майкл как будто был использованным скальпелем — выброшен и забыт во вскрытом теле ночного Нью-Йорка.       Никакого лекарства от боли. Никакой благодарности.       …Только мерзкое ощущение от осознания, что Майкл совершил величайшую на свете глупость — пригрел на груди змею в облике регента капеллы Тремер. Что ж, стоило отдать должное Алексиосу — свою личность и статус он скрывал достаточно хорошо от большинства Сородичей этого города.       Майкл придирчиво перечитал ещё раз первые два куплета и покачал головой. Он не хотел этого. Он просто искал дружбы и способа заполнить обрушившуюся на него пустоту в ту проклятую ночь обращения. А теперь тайком, прячась от стаи, от Сантьяго с его вечными шутками и байками про старые добрые времена инквизиции, от Эстер, которая его спасла и привела в новую “семью”, Майкл писал стихи человеку, которого, возможно, предал. Чтобы извиниться… таким странным и чуждым способом. Писал, потому что не мог не писать. Потому что Лисандер Варга задел в нём ту струну, которая, как оказалось, ещё не лопнула под натиском уродства.       Он снова взял ручку. Чернила потекли по бумаге, складываясь в строки о том, как трудно быть чудовищем, мечтающим о прощении. Майкл чувствовал, как древняя кровь Каина тяжёлым свинцом струится по венам, напоминая: он больше не человек. Никогда. Каинит, что пишет стихи в подвале, боясь, что его почерк выдаст страх перед тем, кто однажды принесёт казнь или милосердие. Судьба — капризная шлюха, обычно она не обещает ничего, кроме новых потерь. И будущее сейчас зияло перед Майклом, как чёрная дыра в Бруклинском мосту: не знаешь, что на дне — вода или пустота. Но он всё равно опускал руку в эту темноту.       Гирлянда над столом мигнула. Лампочки замерцали, и в их неверном свете строки, только коснувшиеся бумаги, вспыхивали на миг ярче — будто сами слова обретали плоть, прежде чем снова уйти в тень.

Прости, что я, слепец среди слепцов,

Тебя, светлейшего, вовлёк во мрак,

Что мой позор взращён из лживых слов,

И сам себе я — самый лютый враг!

О, фатум! Вина моя не смоется слезами,

Лишь вечность правит нашими путями.

      Завершив сонет, Майкл ещё долго сидел, глядя на мигающую гирлянду. Носферату думал о том, что судьба подобна зеркалу, в которое он теперь ненавидел смотреть: пока не подойдёшь — не увидишь, кто на тебя смотрит в ответ, Человек или Зверь.       …И не узнаешь, какой из этих ипостасей Судьба откроет своё истинное лицо.