Разрушенные принципы

Стернвуд затаскивает его в машину, словно он опять его пленник. Только на этот раз все по-другому. Джейкоб не спасает его от града пуль, а вытаскивает из жопы, в которую загнал себя сам Макс. — Сдаться копам, нет, ну надо же было додуматься, — ворчит над ухом Стернвуд, грубо перебинтовывая простреленную в перестрелке руку. — Пошел ты нахер, мудак, — отвечает Левински, которого заботило сейчас только то, что он опять оказался со Стернвудом в одном кузове машины. Джейкоб усмехается. — Я тебя спасаю, а ты меня посылаешь? Или мне надо было оставить тебя гнить в тюрьме на пожизненном? Ты в курсе, что на тебя повесят все, что произошло у контейнеров? — Максу плевать на слова Джейкоба. Он это и так прекрасно знал. А еще знал, что он ничтожество, не сумевшее предварить смерть напарницы. Не сумевшее раскрыть преступление. И не способное словить преступника, находящегося в трех шагах. — Если бы мне надо было свалить оттуда, я бы тебя не отпускал, сволочь, — вместо всего потока мыслей отвечает Левински. — Без проблем. Ты только скажи, я тебя быстро верну в лапы копов, — отвечает ему Стернвуд, отпуская простреленную руку. Левински откидывает голову назад, слегка ударяясь затылком о железо, и молчит, — Вот так бы сразу. Лучше уж молчи, — Джейкоб продолжает аккуратно накладывать бинт. Макс прикрывает глаза. Он думает обо всем. О том, что три года назад случилось в тоннеле. О том, как утратил былое рвение к справедливости. О том, как пренебрег своими принципами и стал работать с тем, кого ненавидел больше всего. Как один единственный взгляд стирал всю ненависть, выстроенную годами. Как надеялся, что спецназ откроет огонь и ему больше не придется видеть по ночам во снах одного и того же человека. Как понял, что тюрьма станет пыткой, стеной, за которой он медленно сойдет с ума от угрызений совести и осознания собственного ничтожества. И как появился тот, кого он должен ненавидеть, но который в какой раз спасает его от своих собственных демонов. — Ты там не отключился, Левински? — вырывает его из мыслей голос Стернвуда. И вот он уже не стоит с поднятыми руками под десятками прицелов, а едет в трясущимся фургоне в неизвестном направлении. — Да пошел ты, — ворчит Макс, отталкивая от себя Джейкоба. Тот закончил перевязывать руку, которая нескончаемо саднила наперебой колену. — Повторяешься, — подстебывает его Стернвуд, за что ему едва не прилетает локтем в грудь. Какое-то время они провели в тишине. Только шум дороги под колесами и мерное покачивание в такт кочкам. На удивление, когда Стернвуд молчал, Максу даже не хотелось сломать ему нос или прострелить что-нибудь. Наоборот, взгляд падал на него, совершенно неконтролируемо. Джейкоб смотрел на свои руки, сложенные в замок и упертые в колени. Пока он не может видеть взгляд Левински, тот пользуется ситуацией. Щетина, едва ли не перерастающая в бороду, усталый взгляд, неизменная кожаная куртка, испачканная в пыли и грязи, потрепанные штаны, как будто снятые с какого-нибудь военного, серая футболка, придающая образу еще большей то ли комичности, то ли устрашения. Джейкоб выглядел грязным и из-за этого казался еще более усталым. Внутри Макса разлилось какое-то тепло то ли благодарности, то ли еще чего непонятного. Джейкоб устал, но пришел за ним. Пришел, чтобы вытащить из тюрьмы. Пришел, хотя нисколько не был обязан Максу в спасении. Он спасал его, если подумать, больше раз, чем любой из его напарников. Левински поджимает губы и смаргивает почему-то подступившие слезы. Сердце само собой начало сжиматься от непонятных чувств. Он задирает голову к потолку кузова, сжимает здоровую руку в кулак и, не контролируя себя, выдыхает: — Спасибо.., — это слово как гром среди ясного неба для обоих. Макс не ожидал от себя откровенности и искренности. Он не считал себя добрым человеком, прощающего каждого встречного, но Джейкоб словно был исключением из всех правил. На него не работали обычный законы человечества. Не работало восприятие жизни Макса. Он не вписывался в стандарты, а его поступки и слова выходили далеко за рамки понимания Левински. Но при этом всем, Стернвуд был настолько прост, что Макс до смешного долго пытался его понять. — Пожалуйста, — как-то даже по-детски наивно отзывается в ответ он. Сейчас внутри Макса не плещется привычная ненависть. Он не корит себя или других за что-то. Он просто отключает мигающие в голове лампочки и срывает все свои тормоза. Он устал. Устал от всего что произошло. И так слишком много порушилось за один вечер — к чему оставлять тогда хоть что-то от старого? Все принципы и взгляды на мир Левински окончательно распадаются. На такие мелкие атомы, что собрать их потом воедино не получится ни у кого. Макс собственноручно вытаскивает последний гвоздь, поднимаясь со своей скамьи и неконтролируемо впиваясь в губы Стернвуда самым ярым, горьким и неожиданным поцелуем за всю его жизнь. Он выстроит что-то новое. Потом. Когда осознает, что старое не вернуть. Когда переживет понимание того, что все старое разрушено окончательно. Может сносить все вместе с основанием — грубая ошибка, но только основание это было настолько шатким, что не выстояло бы под весом новых проблем. От него нет толку. Оно скомкано из ненависти и жалости. Оно такое же жалкое, как и его хозяин. Возможно новое основание будет таким же хреновым, но пусть хотя бы оно станет чем-то светлым в его, и без того, тухлой и мрачной жизни. И этот поцелуй — кувалда и бетон одновременно. Этот поцелуй задаст новое начало его новой жизни.