мой лучший друг

Утро встретило Кетнепа серым небом и настойчивым звонком будильника. Он нехотя поднялся, закинул в рюкзак тюбик мази и тот самый выстиранный платок. В голове крутилась только одна мысль: «Хоть бы сегодня обошлось без шуток про числа». Но, зная Догдея, надежда была призрачной. Когда Кетнеп подошел к школьному крыльцу, он издалека увидел толпу. В центре, разумеется, стоял Догдей. Его губа за ночь распухла и приобрела сочный сине-фиолетовый оттенок, но это явно только добавляло ему энтузиазма. — …и тогда я говорю ему: «Либо ты уходишь с моей дороги, либо я прошибаю тобой это дерево!» — Догдей активно жестикулировал, рассказывая какую-то выдуманную героическую историю стайке одноклассниц. — Но дерево оказалось крепче, чем я думал! — Ага, дерево звали «гравитация», а его сообщником был «корень», — подал голос Кетнеп, пробираясь сквозь толпу. Догдей тут же просиял, завидев друга. — О! А вот и мой личный телохранитель! Кетнеп, подтверди, я ведь вчера спас твою честь от банды хулиганов? Или это была банда бешеных белок? Моя мать до сих пор в шоке от моего героизма. — Твоя мать в шоке от того, что её сын — ходячее недоразумение, — Кетнеп бесцеремонно схватил Догдея за плечо и потащил в сторону входа. — Хватит заливать, сказочник. У тебя на лице написано «я не умею пользоваться качелями», а не «я герой боевика». — Ты просто ревнуешь к моей славе! — Догдей послушно поплелся за ним, не переставая улыбаться (хотя это явно было больно). — Смотри, все девчонки смотрят на мой шрам. Я теперь как плохой парень из кино. Твоя мать бы точно оценила такой прикид. — Моя мать оценила бы, если бы ты перестал орать на всю школу, — прошипел Кетнеп, затаскивая его в пустой класс химии. — На, мажь свою «брутальность», пока она не отвалилась. Он протянул Догдею тюбик. Тот повертел его в руках и хитро прищурился. — Не-а. Мои руки слишком дрожат от пережитого стресса. Ты начал это дело в парке — ты и заканчивай. Давай, Кетнеп, прояви немного нежности к своему другу. — Если я проявлю нежность, твоя вторая губа станет симметричной первой, — пригрозил парень, но всё же открыл мазь. — Сядь и заткись. Догдей послушно запрыгнул на парту, свесив ноги. Кетнеп выдавил немного геля на палец и осторожно коснулся его лица. В классе внезапно стало тихо. Догдей перестал паясничать и просто смотрел на друга, пока тот сосредоточенно втирал мазь. — Знаешь, — тихо сказал Догдей, — а фиолетовый мне идет. Прямо как твой любимый цвет. — Это цвет синяка, придурок, — так же тихо ответил Кетнеп, стараясь не смотреть ему в глаза. — Всё, свободен. И только попробуй ляпнуть в коридоре, что я тебя «лечил». — Обязательно ляпну! — Догдей спрыгнул с парты, мгновенно возвращаясь в обычный режим. — Скажу всем, что ты целовал мои раны, чтобы они быстрее зажили. Кстати, ты не заметил? Номер этого кабинета — 67. А на следующей двери… — Догдей, клянусь, я тебя сейчас сам об дерево ударю! На химии их посадили за одну лабораторную парту. Перед ними стояли спиртовки, колбы и реактивы. Учительница строго предупредила: «Смешивать строго по инструкции, иначе останетесь без бровей». Кетнеп сосредоточенно отмерял раствор. Догдей же, чья губа в свете ламп сияла всеми оттенками баклажана, подпирал щеку рукой и скучал. — Кетнеп, прикинь, если мы сейчас случайно создадим эликсир бессмертия? Твоя мать наконец-то сможет вечно выносить мне мозг. — Догдей, замолчи и добавь две капли индикатора. Только две! — Кетнеп передал ему пипетку. — Две? Прямо как нас? Ты — 6, я — 7... О, смотри, если я капну девять раз, получится... — Не смей! — Кетнеп попытался перехватить его руку, но Догдей, уворачиваясь, случайно задел штатив. Раздалось шипение. Пробирка, в которую Догдей от души плеснул лишнего, начала подозрительно пузыриться густой фиолетовой пеной. — Ого, — Догдей завороженно смотрел, как пена стремительно заполняет стол. — Смотри, она фиолетовая! Прямо как ты, когда злишься. Это знак! — Это не знак, это конец нашей успеваемости! — Кетнеп схватил тряпку, пытаясь локализовать «извержение». — Быстро лей воду! — Воду? Твоя мать говорит, что я огонь, а воду льют только зануды! — Догдей в панике схватил первую попавшуюся склянку. — Вот это подойдет? — Это щелочь, балбес! — выкрикнул Кетнеп, но было поздно. Раздался негромкий «хлопок», и облако едкого, но абсолютно розового дыма окутало их парту. Когда дым рассеялся, весь класс лежал от смеха: Догдей и Кетнеп сидели, полностью покрытые мелкими розовыми брызгами. — Ну... — Догдей слизнул каплю розовой пены с кончика носа. — Зато теперь мы розовые. Как поросята. Или как щечки твоей матери, когда я дарю ей цветы. Кетнеп медленно снял защитные очки, под которыми остались единственные два чистых пятна на его лице. — Догдей, — тихо и зловеще произнес он. — Номер этого реактива был 69? Догдей глянул на этикетку упавшей банки. — Вообще-то 68... но если добавить одну твою каплю пота от злости, то... — Вон из класса! Оба! — рявкнула учительница. Вылетев в коридор, они стояли друг напротив друга — розовые, липкие и пахнущие чем-то средним между жженой резиной и клубникой. — Знаешь, — Догдей почесал затылок, — розовый мне идет меньше, чем фиолетовый. Но твоя мать точно оценит этот образ. Скажет: «Ой, какой яркий мальчик!» Кетнеп молча стер пену с лица и размазал её по чистой белой футболке Догдея. — Идем мыться, чудо химическое. Пока нас директор не увидел. Отмываться в школьной раздевалке от липкой розовой пены оказалось тем еще испытанием. Вода была ледяной, а мыло в диспансере пахло дешевой хлоркой. — Твою мать, Догдей, оно не оттирается! — Кетнеп яростно тер щеку, которая из розовой становилась ярко-красной. — Я теперь похож на роллы с лососем. — Скорее на смузи, который забыли в блендере, — Догдей фыркнул, пытаясь отмыть свои рыжие волосы, которые теперь отливали неоновым фламинго. — Слушай, а прикинь, если это навсегда? Твоя мать меня не узнает. Скажет: «Кто этот прекрасный розовый принц и почему он пришел к моему сыну-зануде?» — Моя мать скажет, что я наконец-то нашел себе пару под стать — такую же дебильную и розовую, — прошипел Кетнеп, стягивая мокрую футболку. — На, держи полотенце. И не вздумай вытирать об него свои сопли. Догдей поймал полотенце и замер, глядя на друга. — Ого, Кетнеп, а ты подкачался? Или это розовый цвет так стройнит? Твоя мать явно тебя подкармливает втихаря от меня. — Догдей, если ты сейчас не замолчишь, я макну тебя головой в унитаз. Там как раз цвет воды гармонирует с твоим новым имиджем. — Злюка, — Догдей вытер лицо и посмотрел в зеркало. Его разбитая губа на фоне розовых пятен смотрелась совсем уж эпично. — Слушай, а давай сделаем селфи? Назовем «69 оттенков розового». Твоя мать поставит его в рамку на камин. Кетнеп замер с поднятой рукой, готовый отвесить подзатыльник, но вдруг не выдержал и коротко хохотнул. — 69 оттенков дебилизма, Догдей. Это про тебя. — Про НАС, — поправил его рыжий, обнимая мокрого друга за плечи. — Мы теперь банда. Розовая банда 67 и 69. Пошли, а то на химию опоздаем... а, точно, нас же выперли. — Пошли домой, «принц», — Кетнеп пихнул его к выходу. — Пока ты не решил проверить, как работает огнетушитель в коридоре. Дом Кетнепа встретил их благословенной тишиной. Мать уехала в командировку на несколько недели, оставив сыну полный холодильник и список ценных указаний, которые сейчас казались совершенно бесполезными. — Свобода! — Догдей с разбегу запрыгнул на диван в гостиной, оставляя на светлой обивке едва заметный розовый след. — Кетнеп, твоя мать — святая женщина. Уехать и оставить нас двоих… Она явно доверяет моему благоразумию. — Она доверяет моему терпению, которое уже на нуле, — Кетнеп скинул рюкзак и устало поплелся на кухню. — Слезай с дивана, розовое чудище. Иди в душ, пока мы не провоняли этой химией всю квартиру. — Только если ты пойдешь со мной! — Догдей высунул голову из-за спинки дивана, хитро щурясь. — Будем экономить воду, твоя мать учила бережливости! — Догдей, еще одна шутка про мою мать или про «совместный душ», и ты будешь спать на коврике у двери. В подъезде. Под номером 67. — Ладно-ладно, зануда, — Догдей нехотя поднялся и поплелся в ванную, на ходу стягивая липкую футболку. — Кстати, а ты заметил, что у тебя на холодильнике висит магнит с цифрой «2»? А нас двое. 67 плюс 2 равно… — ИСЧЕЗНИ! — рявкнул Кетнеп, запуская в него кухонным полотенцем. Спустя полчаса, когда оба наконец отмылись (хотя волосы Догдея всё еще подозрительно отливали нежно-коралловым), они обосновались на кухне. Кетнеп жарил яичницу, а Догдей сидел на столе, болтая ногами. — Слушай, — Догдей задумчиво коснулся своей разбитой губы, которая после горячей воды начала ныть сильнее. — А ведь круто, что мы одни. Можем всю ночь играть в приставку, жрать пиццу и… ну, ты понял. — И делать уроки, — отрезал Кетнеп, ставя перед ним тарелку. — Если ты завалишь химию, твоя мать обвинит меня в дурном влиянии. — Она обвинит тебя в том, что ты слишком скучный! — Догдей закинул в рот кусок яичницы. — Кетнеп, зацени. Нас двое, квартира одна. Ты — 6, я — 7. Если мы сейчас сядем на диван… — Если мы сейчас сядем на диван, мы будем смотреть кино. И молчать. Понял? — Кетнеп сел напротив, сверля друга тяжелым взглядом. — Понял-понял… — Догдей на секунду замолчал, а потом расплылся в самой своей невозможной улыбке. — Но ты же знаешь, что на 69-й минуте фильма я всё равно пошучу про твою мать? Кетнеп прикрыл глаза рукой, понимая, что эти две недели будут самыми длинными и шумными в его жизни. — Ешь уже, братик по несчастью. Первый вечер «свободы» плавно перетек в глубокую ночь. Гостиная Кетнепа превратилась в штаб-квартиру: на полу валялись пустые коробки из-под пиццы (которую Догдей заказал, конечно же, в 18:09, чтобы поиздеваться над цифрами), а по телевизору шел какой-то старый хоррор, который никто не смотрел. Догдей развалился на ковре, закинув ноги на диван, где сидел Кетнеп. Его рыжая шевелюра в полумраке всё еще отливала тем самым химическим розовым. — Кетнеп, слышь, — Догдей потыкал друга пяткой в плечо. — А твоя мать оставила тебе деньги на еду или она надеется, что ты будешь питаться святым духом и моими шутками? — Она оставила карту. Но если ты продолжишь тратить бюджет на пиццу с ананасами, мы к концу первой недели будем грызть обои, — Кетнеп не отрывался от телефона, но ногу друга не сбросил. — Обои невкусные, я пробовал в детстве, — авторитетно заявил Догдей. — Слушай, а давай завтра устроим вечеринку? Позовем весь класс, скажем, что у нас тут филиал клуба «69»... — Только через мой труп. И твой тоже, — отрезал Кетнеп. — Если я увижу здесь хоть одного лишнего человека, я вызову полицию и скажу, что ты — розовый маньяк, который ворвался в мой дом и требует любви моей матери. — Фу, как официально! — Догдей перевернулся на живот и подпер подбородок руками, глядя на Кетнепа снизу вверх. — Ладно, вечеринка отменяется. Но тогда ты должен со мной во что-нибудь поиграть. На желание. Кетнеп наконец отложил телефон и подозрительно прищурился. — Какое еще желание? — Ну... простое! Если я выиграю, ты завтра идешь в школу в моей оранжевой толстовке. Она тебе как раз будет велика, будешь выглядеть как мой личный фанат. Твоя мать бы расплакалась от умиления. — А если выиграю я? — Кетнеп вызов принял. — Хм... тогда я целые сутки не буду произносить цифры 6, 7 и 9. И даже не буду упоминать твою маму. Клянусь своей мамой! Кетнеп замер. Перспектива прожить целый день в тишине и без шуток про «67 и 69» была слишком заманчивой. — По рукам. Во что играем? — В гляделки! — Догдей резко подскочил и сел вплотную к Кетнепу, так что их колени соприкоснулись. — Кто первый моргнет или засмеется — тот проиграл. Время пошло! В комнате воцарилась тишина. Кетнеп смотрел в карие глаза Догдея, в которых плясали чертики. Лицо друга было совсем близко — он видел каждую веснушку и ту самую припухшую губу. Догдей не двигался, только его ноздри чуть подрагивали от сдерживаемого смеха. Прошла минута. Другая. Кетнеп чувствовал, как глаза начинают слезиться, но сдаваться не собирался. Догдей вдруг медленно, очень медленно начал приближать свое лицо к лицу Кетнепа, пока между их носами не осталось пары сантиметров. — Твоя мать... — едва слышно прошептал Догдей, обдавая его теплым дыханием. — Это запрещенный прием! — Кетнеп дернулся, зажмурился и... проиграл. — Твою ж! Догдей, ты мухлюешь! — Я просто использовал тяжелую артиллерию! — Догдей победно вскинул руки. — Всё, Кетнеп! Завтра ты — мой оранжевый раб. Готовься к славе! Кетнеп повалился на подушки, закрыв лицо руками. — Я ненавижу тебя. И твою мать тоже, на всякий случай. — Ой, да ладно тебе, — Догдей улегся рядом, бесцеремонно привалившись к его боку. — Тебе пойдет оранжевый. Почти так же, как мне идет твой платок. Тишина в квартире Кетнепа после громкого смеха Догдея казалась какой-то непривычно уютной. Экран телевизора продолжал беззвучно мигать, выхватывая из темноты контуры мебели и лица парней. Кетнеп так и лежал, глядя в потолок, а Догдей затих, перестав ерзать. — Слышь, Кетнеп, — голос Догдея прозвучал непривычно серьезно, без тени привычного стеба. — А если честно... тебе ведь не так уж и плохо, что я здесь? Ну, кроме того, что я розовый и постоянно несу чушь про твою мать. Кетнеп повернул голову. В полумраке глаза Догдея казались огромными и какими-то беззащитными. Вся его гиперактивность куда-то испарилась. — Мне плохо от того, что ты занял половину моего дивана своими длинными ногами, — привычно огрызнулся Кетнеп, но тут же смягчился. — А так... нормально. По крайней мере, в квартире не так пусто. — Вот! Я знал! — Догдей снова попытался вставить шутку, но вовремя осекся. — Знаешь, моя мать говорит, что ты — единственный человек, который меня по-настоящему терпит. Она за это тебя уважает больше, чем меня. — Твоя мать — мудрая женщина, — Кетнеп слабо улыбнулся. — Она понимает, что я совершаю ежедневный подвиг. — А я серьезно, — Догдей перекатился на бок, подперев голову рукой и глядя на друга. — Если бы не ты, я бы, наверное, уже давно во что-нибудь похуже дерева впечатался. Ты типа... мой заземлитель. Чтобы я окончательно в космос не улетел со своими приколами. Кетнеп промолчал. Он не привык к таким откровениям. Обычно их диалоги состояли из взаимных оскорблений и чисел, а тут — настоящие чувства. Стало даже как-то неловко. — Ладно, философ хренов, — Кетнеп пихнул его локтем. — Не строй из себя глубокую личность, тебе не идет. Иди лучше одеяло принеси, раз уж решил оккупировать мой диван до утра. — А мы что, будем спать вместе? — Догдей мгновенно «включился», и его глаза хитро блеснули. — Кетнеп, это же... это же почти как 69, только по горизонтали! Твоя мать была бы в восторге от такой экономии места! — Догдей, — Кетнеп медленно выдохнул, — я передумал. Спи на коврике. — Да ладно, шучу я! — Догдей вскочил и побежал за одеялом, на ходу выкрикивая: — Но оранжевую толстовку завтра всё равно наденешь! Спор есть спор! Кетнеп закрыл глаза, слушая, как Догдей возится в шкафу, снося всё на своем пути. Две недели. Впереди были две длинные недели, и почему-то мысль о том, что завтра утром он проснется не в тишине, а от очередного дебильного комментария про 67, уже не казалась такой уж ужасной. ------------------------ 676767