Суд Антона Тяночкина

      Антон снова стоял в том самом кабинете перед той самой Татьяной Игнатьевной. Та опять крутилась на стуле, то и дело кидая в сторону Тяночкина подозрительно внимательные взгляды.       Тяночкин ждал. Потому что других вариантов у него не было. Переминался с ноги на ногу и изо всех сил старался не коситься в сторону двери. Он чувствовал, что пока еще рано.       — Антон, — начала Татьяна Игнатьевна, — у меня к тебе очень важное дело.       Антон попытался изобразить на лице улыбку. Он не хотел становиться частью важного дела. Совершенно не хотел.       — Какое? — по правде не хотел он и знать, что за важное дело. Одно словосочетание не вызвало доверия, но чужой испытующий взгляд не оставлял шансов. Пришлось изображать высшую степень заинтересованности.       — Помнишь, ты помогал Кириллу Антельевичу?       Тяночкин кивает. Такой аттракцион сложно забыть. Глаза всё-таки скашиваются в сторону двери, теперь он уже знает, к чему все ведет, и совершенно не хочет в нём участвовать.       Нет, нет, он не собирается опять бегать по полю среди злых пацанов и свистеть им в свисток. Ему хватило ещё тогда. Это невероятно интересный и увлекательный опыт, но спасибо, нет.       — Помню.       Татьяна Игнатьевна кивает, довольная ответом. Она на секунду оборачивается, рассматривая что-то в окне. Классное окно. Интересно, сколько человек мечтали покинуть этот кабинет именно через него, помимо Тяночкина.       — Кириллу Анатольевичу очень понравилось, как ты справлялся, — продолжает она.       Конечно, понравилось, он же нихуя не делал.       — И он предлагает тебе поехать с ним судить следующие игры, — заканчивает Татьяна Игнатьевна, выжидающе наблюдая за реакцией Антона.       Антон не знает, какую реакцию выдавать. Он словно под прицелом. И ехать не хочется, снова ощущать свисток на шее и больные ноги после… И тройку по русскому не сильно желательно.       — А когда, — в итоге спрашивает он, надеясь выдать слезную речь о том, что в этот день будет невероятно занят и никак не сможет.       Татьяна Анатольевна считывает вопрос как надежду на согласие и удовлетворённо кивает.       — Завтра в десять в двенадцатой школе, — говорит она. — С уроков тебя отпустят.       Антон замирает, услышав номер школы. Перед глазами тут же вспыхивает почти знакомое лицо.       — А кто играть будет?       Татьяна Анатольевна пожимает плечами.       — Не наши, к сожалению, — говорит она с грустью в голове. Видимо, их прошлое поражение сильно подкосило её настроение.       Тяночкин судорожно соображает. Его мозг против его же воли цепляется за идею: если школа Сашина, то и играть может там Саша.       Антон не хочет судить, больше никогда. Вообще. Ему это не интересно и совершенно не понравилось. Игра не оставила почти никаких положительных эмоций. Точнее, вообще никаких положительных. Всё, что можно хоть немного привязать к хорошему, — это бутылка воды, которой с ним поделились, и зонт, которым тоже поделились.       Но он не успевает обдумать этот тяжёлый вопрос потому что его рот против его же воли произносит.       — Думаю, я смогу, — отвечает Тяночкин и моментально жалеет о своих словах. Татьяна Игнатьевна сияет.       Из кабинета Антон выходит с чувством проебанной жизни и полного негодования на себя, Сашу, Татьяну Игнатьевну, Анатольевича и баскетбол. И на чувака, который судит до него. Он где вообще? Тяночкина не покидает предчувствие, что он совсем не на время ушёл, а немного навсегда.

***

      — Ну что, Антон, погнали наших городских.       Анатольевич шагает впереди, Тяночкин плетётся следом. Они идут на остановку, потому что Анатольевич отказался заказывать такси. Хотя денег на это ему дали. Но звук чего-то стеклянного в его большой сумке указывал на то, что поедут они зайцем.       Настроение — отстой. Погода хмурая, дождь накрапывает, капли падают за шиворот кофты, а морозный воздух неприятно обдувает лицо. Утро. Из плюсов — он прогуливает пары. Улицы пустуют, все школьники сидят на уроках. А вот он нет.       Где-то внутри просыпается ощущение гордости. Вот он, так хорошо судил, что прогуливает уроки, отправляясь в другую школу. Но оно, быстро спадает, когда Тяночкин чуть не падает в лужу на своём пути.       Анатольевич над этим совершенно непрофессионально смеётся.       — А часто вы ездите вот так, — интересуется Антон. Говорить не хочется от слова совсем. Но если этого не делать, Анатольевича тянет задавать максимально странные вопросы и вытаскивать совершенно не вытаскиваемые секреты. Например, не встречается ли Антон с Алиной.       Видимо, с тренерами команд он так и не наобщался.       Анатольевич лучезарно улыбается.       — Да частенько, когда у них игры проходят.       — А у них своих судей нету?       Анатольевич отмахивается.       — Кто таким заниматься будет?       И верно. Тяночкин с горечью думает, что, видимо, именно он и будет.       Едут в полупустом автобусе, слава богу, не зайцем. Антон смотрит в окно и гадает, где же находится эта двенадцатая школа. Как она выглядит, а, главное, кто будет играть. Ему хочется утверждать, что причина интереса отсутствует. просто почему бы не знать, верно? Но он чувствует, что это не так.       Что ему интересна совершенно не команда, а конкретный человек оттуда, слишком застрявший в голове.       Спортзал в школе номер двенадцать больше, чем в его, антоновой школе. Тяночкин в ужасе оглядывается. Сильно больше. Ноги автоматически начинают болеть.       Анатольевич заставляет пиздить доску у начальной школы прямо с урока, и Тяночкин стыдливо краснеет, пока пытается не трястись, вытаскивая эту махину из кабинета под зоркими взглядами малолеток. Она еще и разваливается на ходу.       Мел находят у старшеклассников, которые чуть ли не дерутся за него, и к тому моменту, когда приготовления завершены, Тяночкин уже выдыхается.       Начинают подтягиваться команды.       Первая — незнакомые, почти такие же, как и из его школы. Высокие, шумные, совершенно неинтересные. Антон смотрит на них, потому что больше не на что, и ждёт. Сердце громко стучит в груди. Из-за того, что он волнуется перед игрой, конечно же. Совершенно не в ожидании второй команды.       В телефоне открыты правила, совершенно непрофессионально, но Тяночкин всё равно бегло проходится взглядом по всем.       Мячи в зале старые, протёртые и не вызывают никакого доверия. Других нет. На всех спортсменов не хватает, а потом те бегают по полю, кидаясь друг в друга этим шаром. Тяночкин не может разглядеть, но ему кажется, что конкретно этот мяч особенно тяжёлый.       Время идёт. Медленно и почти лениво. Подходит десять часов, из раздевалки выходит вторая команда.       Антон оборачивается резко и смотрит. Сначала лица незнакомые, и все надежды падают на пол. Улыбка, которой и не было, превращается в грустную мину, которую обычно можно увидеть у клоуна. Но потом заходит номер десять. Знакомый номер десять.       Это «Ежики».       К своему собственному ужасу, Тяночкин ощущает прилив счастья и даже его многострадальческие ноги на несколько секунд перестают болеть.       Но Собакина нигде не видно. Тяночкин всматривается слишком пристально, потому что кто-то из «Ежиков» кидает на него недоверчивый взгляд. Всё тело сразу же пронизывает стыд, и Антон резко отворачивается. Никаких Саш, но он пришёл сюда не на него смотреть.       А для чего тогда пришёл? Судить, что ли.       Судить не хотелось.       Трибуны начинали собираться вслед за спортсменами, и вот там уже оказались ребята постарше. Видимо, у этой школы не хватало малолеток в качестве болельщиков. Они гоготали громче и били по ушам сильнее.       Игра должна была вот-вот начаться, когда в зал вбежал Собакин. Запыхавшийся, он согнулся пополам около своего товарища. Тренер недовольно на него шикнул и продолжил объяснять что-то своим ребятам.       Антон наблюдал, как Саша пытается отдышаться, опираясь на чужое плечо. И Собакина определённо есть чуйка. Потому что он внезапно поворачивается в строну Антона.       Тяночкин замирает. На лице Собакина появляется короткая улыбка и проскальзывает удивление. Он кивает в знак приветствия. Его волосы окончательно растрепались, и он активно пытается заправить их за ухо. Не получается.       Антон наблюдает, как тот ведет по волосам, раскидывая их по голове. Кажется, залипает. Осознает, что все это время просто и откровенно пялится, все-таки кивает в ответ.       Собакин глядит пристально, изучающе. Сканирует его всего, пока ему не дают по лбу и не требуют слушать трена.