Суд Антона Тяночкина

      Антон снова бегал по полю и свистел в свисток. Начиналось всё лениво, мяч летал по полю не спеша и размеренно, словно это была разминка, а не игра. В этот раз Собакин сидел на скамейке, переговариваясь о чём-то с номером десять.       Но Антон, конечно, не обращал на это никакого внимания.       Анатольевича в очередной раз заигнорил тренер, и он, окончательно обозлившись, всё-таки начал следить за игрой. Но в свисток не дул, только иногда кивал Тяночкину. Однажды подозвал его к себе.       — Хорошо играют, — говорит он. — Но наши круче.       Антон кивает, но на Анатольевича не смотрит. Там мяч по полю летает, ему следить надо.       Анатольевичу это явно не нравится, и он недовольно вздыхает и отворачивается. Тяночкин решил, что разговор завершён, и уже собирался отойти от главного судьи, как прямо на его глазах старый мяч взрывается.       Антон замирает. Смотрит на мяч. Весь зал погружается в тишину. Потом смотрит на Анатольевича. Тот, очевидно, не ожидавший внезапного хлопка, прибывает в нервном шоке.       — Мяч сломался, — говорит Антон.       — Да вижу я, — вздыхает Анатольевич и свистит в свисток. Игроки смотрят на него и на мяч одновременно. — Перерыв.       Тяночкин не помнил, чтобы в правилах о таком писали. Но пожал плечами.       Команды разбираются по разным сторонам, а Антон опирается на стену позади, давая себе отдохнуть.       Анатольевич тусуется где-то на складе, недовольно рыщет. Потом зовёт кого-то. Потом раздаётся его недовольный голос.       — В смысле, мячей нету.       Тяночкин смотрит, как судья возвращается к Антону.       — Нету у них мячей, — говорит он. — Спидили, наверное, кто.       Антону хочется выяснить, кому вообще понадобятся школьные мячи, но он молчит.       — И что делать?       Анатольевич пожимает плечами, его эта ситуация не сильно беспокоит.       — Надеется, что мяч где-то найдут, — легко говорит он. — А пока отдыхать.       И пошёл донимать тренеров.       Настроение у Антона было терпимое. Сейчас в школе уроки, а он тут стоит и отдыхает. А вот у тренеров не очень. Они что-то обсуждали, хмурились и то и дело обращались к Анатольевичу, спрашивая, когда возобновится игра.       Тяночкин чувствовал, что никогда.       Но проблема была в том, что стоять вот так — ужасно скучное занятие. Он один, молчаливый, даже немного лишний в этом зале. Время тянулось медленно и не спешно, совершенно не желая щадить напряжённых спортсменов и заскучавших судей. Болельщики с трибун начали медленно рассасываться.       Взгляд сам по себе прошёлся по залу. Остановился у чужой спины. Длинные белые волосы, в этот раз вполне себе аккуратно собранные резинкой, зацепили взгляд. Саша сидел и о чём-то переговаривался со сокомандниками. Они болтали тихо, словно не желая нарушать тишину зала. Но весело, Собакин повернулся к парню лицом и хихикнул.       У него была красивая улыбка с открытыми зубами. Колечки дополняли картину.       Тяночкин смотрел потому что ему было скучно, как и в первый раз. Определённо поэтому. Ловил каждое действие, каждый мах рукой, пытался вслушаться в рассказ и понять хоть слово. Всё внимание концентрировалось на одном единственном человеке, и остальной зал словно перестал существовать.       По правде, это было довольно скучно. Просто смотреть, как человек двигается. Но Тяночкину так не казалось.       И он совершенно забыл о поразительной особенности Собакина.       Тот развернул голову, уставился прямо на судью. Антону захотелось провалиться сквозь землю, он почувствовал, как уши предательски потеплели. В голове пронеслось длинное и красочное «бляяяяяя», прямо как у Бараша. И видимо, его взгляд был весьма своеобразным, потому что Соабкин коротко усмехнулся, глядя ему прямо в глаза.       После он поднялся со своего места, что-то сказал своим товарищам и пошёл прямиком к Тяночкину.       Антон смотрел, не знал куда ещё деть взгляд, а Саша просто шёл. И пока Тяончкин был натянут как струна, тот был спокоен как слон. Шаг ленивый, медленный, неторопливый, руки в карманах шорт, майка чуть сползла в сторону.       — Привет, — говорит он.       — Привет, — отвечает Антон, подмечая, что голос у него непривычно задушенный. Так, словно он у доски стих рассказывает.       — Неожидал тебя здесь увидеть, — подошел Собакин, опираясь на стену возле Антона. Так близко, что их плечи соприкасаются. Тяночкин не понимает, хочет он отодвинуться или прижаться сильнее.       — А я тебя ожидал, — отвечает Антон и тут же мечтает заткнуть себе рот. Желательно навсегда.       Собакин осмотрел с изумлением. Приходится объяснять, что Татьяна Игнатьевна упоминала номер школы.       Саша кивает, и улыбается. Как-то по-необычному, немного коварно.       — Значит, ты запомнил, где я учусь, — произносит он и чуть хмурится, словно пытается высмотреть все детали антоновской мимики. А Антон тем временем пытается не краснеть. Чувствует, получается у него крайне плохо.       — Ну да, — лепечет он.       Улыбка Саши становится шире.       — Приятно знать, — легко говорит он и отворачивается. — Второй судья, — Саша поворачивает голову в сторону Анатольевича, который пытается заболтать тренера «Ежиков». — Интересный.       Антон соглашается.       — Мягко говоря.       — Сложно с ним?       — Я пока не понял.       — И давно судишь?       — Вторая игра.       Собакин кивает.       — Я тебя до этого не видел никогда. Ты поразительно хорош для новичка.       — Я просто разбираюсь в правилах, — слегка улыбается Тяончкин.       — Зубрила, получается, — усмехается Саша.       Антон мгновенно напрягся, услышав подколку. Но Собакин не выглядит как человек, который собирается задеть.       — Не особо, химию совсем не знаю.       — Химия — это легко, — отмахивается Собакин. — У нас предша хорошая, мы списываем.       Антон горестно вздыхает, в его классе списать точно не получится. Да он и не решиться.       Дальше разговор течёт сам собой, медленно и лениво.       Сначала о спорте, о сегодняшней игре и о том, что мяч изначально был хуевым. Что стены в школе скоро развалятся и что на входе огромная лужа, в которую Соабкин недавно свалился.       Антон выясняет, что учеников заставляли скидываться на покраску стен, но, как можно заметить, деньги куда-то потерялись. И еще кучу сплетен.       Потом медленно перетекает в более личные темы.       Собакин смотрит на своих сокомандников, которые шатаются по полю от нечего делать, на тренера. Антон смотрит на Сашу. Не всегда, мельком, чтобы не было слишком заметно. Собакин спокойный, тихий сейчас, как-то даже домашний. Сам Тяночкин рядом с ним окончательно расслабляется, почти стекая по стенке.       Он не помнил, когда в последний раз говорил с кем-то столько. И говорил вообще. Слова сами вылетали из его рта. Для этого не приходилось прилагать усилий, только если в самом начале. Собакин сам много говорил и невероятно внимательно слушал, задавал вопросы, словно медленно, но верно, развязывая Тяночкину язык. Это ощущалось магией. Антон понял свой последний разговор с Алиной, единственной, с кем он общался в классе. Сухой, формальный, без той радости, что он испытывал сейчас.       Он рассказал про Анатольевича, который его заебал, про Татьяну Игнатьевну, которая дала внезапную контрольную. Про то, что в классе их шиперят, хотя и у того, и у другого есть партнёр.       — А кто лучше, — интересуется Собакин. — Анатольевич или Игнатьевна?       Антон смотрит на Анатольевича.       — Татьяна Игнатьевна, она хотя бы пытается учить.       Говорит он и про то, что на Новый год он потерялся в коридорах школы и не попал на праздник, и даже про то, как мама наорала за тройку по химии.       То, что никогда не было озвучено до этого, произносилось с поразительной лёгкостью. Это пугало и завораживало.       Собакин рассказал про команду, про то, что туда его затащили силой. Что номера десять зовут Артёмом и что он реально бешеный. Что спорт он ненавидел, что переехал два года назад и что изначально должен был учиться в школе номер десять, но его записали в двенадцатую потому, что внезапно перебрался в другой район.       Мельком упомянул тётю, с которой прожил всего три дня. При этом так морщился, что Антон не стал спрашивать, а потом с теплом отзывался о Викторе и Елене, с которыми жил.       Когда Антон упомянул маму, внезапно заявил, что с удовольствием позвал бы её на свидение за что получил тычек в ребро. Оказалось, Собакин тот ещё шутник с своеобразным юмором. Половина его шуток заставляли кривиться, ещё большая вызывали смех.       С каждой минутой образ Саши переставал быть загадочным и далёким, приобретал очертания. Теперь он не парень, который играет в баскетбол и у которого есть зонт, а человек, который ненавидит читать и обожает кошек.       Они обсуждали «Первых», шутили про Анатольевича, но только шёпотом. И про тренера Саши. Это вообще на ушко, а у того слух хороший. При этом рука Собакина легла Антону на плечо, когда он приблизился к нему. Так было удобнее, но когда он отодвинулся, осталась там.       Она отдавала теплом, заставляя место касания почти гореть. Незаметно пальцы Собакина то и дело скользили по футболке Антона выводя круги.       Антон впитывал каждую фразу, словно губкой, запоминал всё так, будто это было жизненно необходимо. На губах сама по себе расцветала улыбка, и когда в зал влетел сотрудник школы с мячом, он почувствовал разочарование.       Кажется, что у него только что что‑то отобрали. Он внезапно осознал, что ему безумно приятно находиться рядом с Собакиным и что почти все это время он только на него и смотрел. Улыбка на его лице не исчезала весь разговор, а настроение оказалось на пике. Он и не знал, что такие эмоции может вызывать разговор с кем‑нибудь, да даже просто присутствие какого‑то человека рядом.       — Это Владимир Матвеевич, завуч, — тихо говорит Собакин, хихикая. Он наклоняется прямо к уху Антона, обдувая то горячим дыханием. — Его, походу, заставили мяч покупать.       А мяч и правда был новым.       — Антон, начинай игру, — командует Анатольевич, разрушая ту идиллию, которая у Тяночкина образовалась с Собакиным.       Антон раздражённо думает, что Анатольевич и сам мог бы начать, и видимо, он слишком расслабился, потому что это отразилось у него на лице.       Собакин коротко смеётся. Он всё ещё очень близко, и от смеха по коже пробегают мурашки.       — Иди давай, судья, — говорит он, похлопав Антона по плечу. — Рад был поболтать.       И пока Антон собирается сказать, что рад был тоже, Саша убегает к своей команде.