Приходи ко мне молчать
22 марта 2026 г., 22:25
Орел принес Финдекано и Майтимо, и все должно было стать хорошо. Не стало. Тяжелая волна захлестнула с головой и потащила прочь, сбивая с ног.
Отогнать от шатра целителей всех, кто столпился рядом: своих, чужих, верных, братьев — особенно братьев! Впихнуть Финдекано в руки целителям, а затем уволочь его сначала в баню, потом к себе в шатер, снова отогнать своих, чужих и братьев, отправить гонца в лагерь к Нолофинвэ. Финдекано слабо сопротивлялся и заверял, что цел, и на нем и правда не было и царапины, но как же он устал! Его мелко потряхивало, сидел на кровати, весь изломанный, спрашивал только: а Майтимо, как Майтимо? Макалаурэ и сам бы хотел знать. И разделился надвое — снаружи какой-то незнакомый Макалаурэ мягко улыбался и ласково говорил, что все хорошо, Майтимо занимаются целители, а тебе надо поесть и поспать, да, сейчас, Майтимо не обрадуется, если его друг и спаситель помрет прямо здесь, на пороге королевского шатра. И за этим незнакомым Макалаурэ, как за броней, в отчаянии бился другой, настоящий. Ему князь Канафинвэ безжалостно наступил на горло.
Примчались гонцы от Нолофинвэ. Обоим предъявили спящего Финдекано и Макалаурэ пригрозил, что если они только подумают тащить своего князя домой вот в таком вот состоянии, то он, Макалаурэ, наплюет на все приличия. Гонцы согласились с доводами, и один остался караулить своего князя, а другой полетел с новостями обратно.
Потом позвали к целителям. Жив чудом. Без сознания. Песни исцеления не помогают. Делаем все, что можем. Что нужно? Если б мы знали, что!..
Близнецы переглянулись, кликнули верных и умчались в ночь на поиски местных эльфов. Может быть, хоть синдар научились с таким справляться? Карнистиро и Тьелкормо исчезли на складах, выясняя, какие целебные травы у них есть и чего не хватает. Куда делся Куруфинвэ, Макалаурэ даже не стал спрашивать. Просто уселся у главного костра и уставился в огонь, принимая на себя самое тяжелое бремя готовности в ожидании.
оОо
— Мы бы не смогли, — признал за всех Куруфинвэ, когда Финдекано расспросили во всех подробностях и отправили, наконец, домой. — Это… — Это было чудо. — И орел. Макалаурэ тяжело подпер голову рукой. Они бы не смогли. Знали об этом сами, но вот так получить в лицо — хуже, чем пощечина. И как тошно-то! Не им ли всем говорил Намо, что нет и не будет мятежным нолдор помощи на этих берегах? А потом — орел. Потому что Финдекано Нолофинвион, старший князь Второго Дома, взял и попросил. И дошел чудом, и вернулся на крыльях провидения. Помощи не будет, да? Похоже, смотря кому. Злые мысли Макалаурэ задушил с трудом, не давая себе утонуть в яде вины и обвинений. — Хорошо, что Майтимо жив и с нами, — сказал он. — Что говорят целители? — о, этот вопрос звучал теперь постоянно. Час назад его задавал Куруфинвэ. Теперь вот Карнистиро. Потом и Тьелкормо поинтересуется, хотя сейчас сам же и ответит: — Тело истощено, песни исцеления помогают слабо. На осанвэ не откликается. Предлагают отрезать волосы, там не то, что колтун, там такое мочало, что… — Нет, — хором. — По-моему, идея хорошая. — Плохая это идея! — Макалаурэ мрачно уставился на Тьелкормо. — Если ты не заметил, Майтимо со своими волосами носился… носится так, как наш папа с камнями не бегал. Нельзя ему ничего отрезать, не обрадуется. — Мочалу он тем более не обрадуется! — Вычешем. Сам потом решит, что делать. До плена Майтимо носил свою рыжую гриву как корону нолдорана. Когда ехидные братья, тогда еще только двое младших, в шутку назвали его Руссандолом, он тут же принял это как эпессэ. А гордиться было чем! Цвет — чистейшая медь, то рыже-красная, почти алая, то с голубоватыми бликами на косах. Заплетался Майтимо сам, иногда подпускал к себе маму или близнецов из рыжей солидарности, и украшений почти не носил, только сковал сам себе гладкий венец из меди… Теперь же назвать это волосами язык не поворачивался. Макалаурэ растерянно взвесил в руке грязно-рыжий войлок с белесой сединой. У затылка он сбился в ком и только на висках и макушке еще узнавались пряди. — Вот сам и вычесывай, — сказала ему целительница Хьялрэ. — Заодно покараулишь. — Что случилось? — Пока ничего. Но попробуй поговорить с ним, может, тебя он и услышит. Оставшись в одиночестве, Макалаурэ осторожно опустился на стул рядом с кроватью. На Майтимо было страшно смотреть: лицо все иссечено шрамами, новыми и старыми, на груди и плечах узнаваемые следы от когтей. Кожа казалась серой и почти прозрачной. Дышал брат неглубоко, прерывисто, и даже сейчас казался напряженным. Макалаурэ сунулся в осанвэ и отшатнулся, наткнувшись на глухую стену аванира. — Это я, Макалаурэ, — зачем-то сказал он. — Ты в нашем лагере. Майтимо ожидаемо не ответил. Не дернулся и на прикосновение, только пальцы мимолетно обожгло. Уйди, отстань, не трогай? Макалаурэ со вздохом убрал руку и взялся за колтун. Сначала надо расчесать кончики. — А у нас тут все неплохо, даже хорошо. Финдекано, говорят, от отца влетело… не за подвиг, конечно. За то, что испугал всех страшно. Когда он исчез, — а ведь додумался же записку оставить со словами “Я в Ангбанд за Майтимо, искать не нужно”! — я думал, тут все с ума сойдут. Они сначала сами прочесали все окрестности, потом кинулись к нам. Турко с Хуаном бегом в предгорья, близнецы по долине реки пошли, а Нолофинвэ мне давай нервы мотать — что вы наговорили моему сыну, почему он, а не вы… Макалаурэ замолчал, сообразив, что начинает жаловаться. И сменил тон на беззаботно-легкий: — Курво тут взялся порыбачить. Уж не знаю, какую рыбину он поймал на крючок, но ты бы видел, как его на лодке по всему озеру мотало!.. А Турко познакомился с местными охотниками-синдар и решил, что их узоры охрой на лице это красиво и надо перенять. А близнецы опять играют в “угадай, кто из нас кто”. А Морьо сшил себе плащ из кротовьих шкурок и теперь братья решают, как его называть: Кротом или Сычом… Болтать о чепухе было правильно. Макалаурэ даже увлекся, но поток веселых историй прервался негромким: — Прошу прощения, но там пришли синдар. — Спасибо, Нинквето, — Макалаурэ отложил гребень и поднялся. — И позови Туркафинвэ, сейчас его очередь тут дежурить. Переговоры с синдар затянулись до вечера. Да, они научились исцелять пленников Ангбанда. Да, они покажут, где растут травы и бьют заповедные ключи. Нолдор придется научиться синдарским чарам, которые сплетаются в сумраке и в пляске костров, и если нолдор согласны, то их научат. Но ваши охотники слишком далеко заходят в наши леса, но ваши воины должны защитить наши стоянки… А еще местные эльфы так и не смогли выучить квенью. Запинались на слишком сложных для них именах, путали слова и все чаще переговоры шли на синдарине. Макалаурэ с удивлением узнал, что Тьелкормо давно уже представляется местным как Келегорм, и невольно задумался, а не сделать ли так же. Что стоит перевести имя с языка на язык? И будет у него еще одно. Материнское, отцовское, для своих и для синдар. Он прикинул варианты и передернул плечами — ни один не понравился. Но, похоже, придется и тут себе на горло наступить, иначе синдар сами его как-нибудь обзовут, да так, что прилипнет на всю оставшуюся вечность. С переговоров Макалаурэ уходил совершенно выжатый. Ноги сами принесли к шатру целителей и он остановился, увидев сквозь щель между полотнами Тьелкормо. Тот лежал, хитро вывернувшись на стуле и привалившись головой к подушке Майтимо, мучил гребнем его колтун и негромко напевал колыбельную. Со странным чувством Макалаурэ опознал свое собственное творчество. Когда-то он сочинил эту незатейливую мелодию все для того же Тьелкормо, а потом пел и для всех остальных младших. Надо же… Из всех колыбельных — мамы, папы, его, — Турко выбрал его? — Шел бы ты спать, — посоветовал ему Тьелкормо, когда Макалаурэ молча присел рядом и тоже взялся за гребень. — Может, хочу послушать, как ты мои песни поешь. — А что, нельзя? — Тьелкормо фыркнул. И вздохнул. — А я другие и не могу… Пробовал мамину, но… мы с ней тогда поругались, вот и... — Зачем?! — Не зачем, а почему. Не знаю. Поругались, и все! — Тьелкормо предупреждающе зыркнул, мол, нечего лезть в душу, и Макалаурэ поднял руки. — А папину… Сложно петь сквозь слезы. Да, подумал Макалаурэ, и отгоревать у них времени не было. Сначала отец, потом война, потом Майтимо, потом опять война. Ныло где-то в глубине души, иногда подкатывало к горлу непролитыми слезами, но все не до того, потом, потом, когда-нибудь потом. Вот лагерь укрепят. Вот с дозорами разберутся. Вот с синдар. О, здравствуй, дядюшка, как добрались, хороша ли погода в Хелкараксэ? Майтимо явственно дернулся, когда гребень слишком грубо вошел ему в волосы. — Так, брат, иди-ка ты отсюда, — Тьелкормо отвел руку Макалаурэ. — Ты его беспокоишь. Обо мне бы кто побеспокоился, мелькнула предательская мысль. Макалаурэ молча поднялся и вышел из шатра. Завтра новый день, новые проблемы, ему нужно выспаться. Или хотя бы подремать.оОо
Вечером, когда зажглись яркие звезды, в центре лагеря развели огромный костер. Майтимо, хоть он все еще блуждал по дальним темным дорогам грез, явно становилось лучше. Шрамы поблекли, да и из колтуна стараниями братьев удалось отвоевать несколько прядей, и в воздухе ощутимо запахло надеждой. Пришли синдар, принесли с собой лютни и флейты, отправленные к Кирдану гонцы привезли вино. И пусть праздновать пока было нечего, Макалаурэ понял, что вечер предопределен. На дежурстве в шатре он оставил младшего рыжего, прошелся по лагерю, выясняя, кто чем занят и кто придет к костру, и остановился у склада. Ударил кулаком в дверь. Вышло сильнее, чем нужно. Мог бы и без стука войти, подумал он, но тогда брат точно взовьется до потолка и будет портить всем настроение. Это к Тьелкормо можно вваливаться без предупреждения, а близнецы еще издалека услышат, кто к ним идет, и сами выглянут навстречу. А тут будьте добры стучаться, даже если вы старшие братья. — Кто там?! — Я там, — Макалаурэ шагнул внутрь и уставился на Карнистиро. — Мне тебя за шкирку к костру волочь? — Мне и здесь есть, чем заняться. Ах, да, надо же записать, сколько белок набили охотники, сколько шкур ушло на зимнюю одежду, сколько мяса запасли. — Ничего, это подождет, — Макалаурэ навис над столом. — Мы там должны быть все. — Не хочу. — А я тебя не спрашиваю, хочешь ты или нет. И так тут сидишь днями, твои верные уже забывать начали, как ты выглядишь. Карнистиро поднял на него тяжелый и мрачный взгляд. — Мы поругаемся, — спокойно уведомил Макалаурэ. — И очень сильно. Он оттолкнулся от стола и вышел наружу, аккуратно прикрыв за собой дверь. Где-то на полпути к шатру его все-таки нагнали торопливые шаги. — И что я там должен делать? — раздраженно прошептал Карнистиро, кутаясь в свой кротовий плащ. — Присутствовать, — так же шепотом ответил Макалаурэ. — Потом сменишь Амбарусс у Нельо. — А можно, я начну с Нельо? — Нет, нельзя. Слушай, — он остановился и посмотрел брату в глаза. — Мне самому тошно от того, что от меня всем что-то нужно и не помню уже, когда и где в одиночестве мог побыть. Ты хоть на складе спрятаться можешь. И тебя, заметь, не трогают! Поэтому сделай одолжение, побудь у костра, нас все-таки семеро, а не шестеро. Их встретили радостными возгласами. — Кого я вижу! — Тьелкормо тут же полез обниматься. — Виделись уже! — Да дайся ты!.. О, волшебное заклинание Туркафинвэ Тьелкормо, после которого Карнистиро ненадолго замирал, позволяя брату сгрести себя в объятия, и по настроению даже мог обнять в ответ, а потом все равно выкручивался. Настроения у него сейчас явно не было, но хоть руки в кулаки не сжимал. — Сегодня будет кое-что особенное! — щедро пообещал Тьелкормо, хитро улыбаясь. — Ну же, идемте! У костра уже расселись синдар вперемешку с нолдор. Макалаурэ потянули к музыкантам, кто-то сунул ему в руки лютню, и, наконец, утоптанная поляна у костра освободилась. — Мы сегодня будем играть и петь для вас, — сказал один из синдарских охотников со странным именем Охто. — И будем танцевать вместе с вами. Это древние чары. Их сплетали еще наши предки до времен Великого Похода. Когда с севера приходит мрак, нужно гореть изо всех сил. Когда темнота крадется за спиной, нужно бежать быстро и бить метко. Когда под ногами умрет земля и замолчат птицы вокруг, у вас не будет никого, кроме себя и друг друга. Нужно подружиться со смертью и уметь делиться жизнью. И, не давая нолдор опомниться, Охто заиграл. У костра в странном хороводе заплясали четверо синдар. Макалаурэ так и замер, оглушенный диковинной музыкой и танцем. А потом поймал ритм и залюбовался. Это была простая и быстрая музыка. Простой и быстрый танец. Синдар отбивали ритм, хлопая в ладони, то притоптывали, то перетекали с места на место. Три шага влево, трижды прихлопнуть, круто повернуться через левое плечо, еще раз трижды хлопнуть в ладони, и снова — три шага в сторону. Плавно повернуться, разведя руки как крылья в полете… Движения повторялись. Ритм нарастал. Песня — веселая, дерзкая, — насмешничала над смертью. Хоровод перестал раскачиваться из стороны в сторону и полетел кругом. А потом музыка сменилась, синдар отступили и Тьелкормо вдруг оказался у костра. Смеясь, вытащил за руку из толпы Куруфинвэ, мягко оттолкнул от себя и снова притянул. Куруфинвэ одарил его выразительным взглядом, но танцевали они теперь вдвоем. И Макалаурэ вдруг понял, что видит не просто танец, — а бой, то спина к спине, то бок о бок, и волосы взметались, как знамена. В круг вышли охотники из верных близнецов, присоединились синдар, хоровод снова закружился у костра и само пламя теперь плясало вместе с эльфами. Воздух наполнился силой — дикой, первобытной, той, что не искала гармонии с миром, а той, что наполняла огнем застывшую кровь и испепеляла страх. Макалаурэ сам не заметил, как подхватил песню. В голове сделалось легко-легко, воздух пьянил, слова отзывались самыми потаенными струнами души, он и не знал даже, что у него они есть. Увидел только, как по-звериному зелено сверкнули глаза Тьелкормо, как по черным кудрям Куруфинвэ скользнули золотые искры, вот бы сейчас к ним в круг… Поймал взгляд Охто и не услышал даже, почуял: не жалей себя, менестрель, отдавай всего себя. И голос сам собой взлетел к звездам. …Макалаурэ брел к шатру целителей в предрассветных сумерках, едва ли не пошатываясь. Душу саднило так, словно по ней наждаком прошлись, и тела он не чувствовал. Огонь ночи смял что-то, что прежде крепко стояло на краю сознания, и Макалаурэ захлебывался, сам не понимая, в чем. Силы воли хватало только на то, чтоб держать лицо и не расхохотаться прямо здесь на весь лагерь. В шатре было тихо и неярко горели лампы. Карнистиро все еще сидел в изголовье и распутывал колотун иголкой, вытягивая изломанную волосинку за волосинкой. Макалаурэ рухнул на стул рядом и оперся локтями о матрас. Губы сами собой растянулись в шальной улыбке: — А ты ушел раньше, чем договаривались. — Мы не обсуждали время. — Сбежал, да? — Ты что, пьян? — Карнистиро нахмурился и соизволил поднять взгляд. — Шел бы ты… — Сбежа-а-ал! — Макалаурэ чувствовал себя так, как будто его подняло штормовой волной на самый гребень, вот уже под ногами бездонная пропасть, сейчас сорвется и полетит. — Здесь тебе интереснее, правда? Вот теперь Карнистиро вспыхнул. Посмотрел на Майтимо, уставился на Макалаурэ, — ты что, всерьез пришел скандалить сюда? — Да что с тобой такое?! — а голос удержал, зашипел, а не закричал. Молодец, заботливый. — Что случилось? — И правда, что же, — Макалаурэ сорвался. И тоже звенящим шепотом. — Значит, с Тьелкормо склады перерывать — это мы можем, с близнецами на охоту — это мы пожалуйста, тут сидеть — о, с удовольствием! А как со мной у костра побыть, так это ни за что, да? Да что за чушь он несет, мелькнула мысль. Возьми себя в руки. Замолчи. Вместо этого Макалаурэ подался вперед и улыбнулся шире: — Да дайся ты!.. Сказал и понял, что зря. Карнистиро в ответ посмотрел так, что аж лампа пригасла, а воздух заледенел. Макалаурэ стремительно приходил в себя, вдруг с ужасом осознав, что только что взял, ввалился в шатер, над бессознательным телом одного своего брата налетел на другого своего брата и потребовал… Ой, дурак. — Извини, — Макалаурэ поднялся. — Я… извини. И вылетел из шатра. Некоторое время ему вполне успешно удавалось ускользать от разговора. К счастью, болтливостью Карнистиро не отличался и никому ничего не сказал, и Макалаурэ малодушно понадеялся, что так оно и останется. Вот же сорвался, клял он себя, ну что за истерики! А дальше как жить будет, он, князь Первого Дома? И можно было найти себе оправдания: куча проблем свалилась разом и со всех сторон, накопилось на душе, вызрело, вырвалось. Но так и что? А у других нет ни проблем, ни бед? Держатся же. Оправданий найти не вышло, пришлось искать объяснения. Увлеченно заниматься самокопанием не позволяли дела насущные, Макалаурэ охотно общался с синдар, перенимая у них искусство волшебных песен, встречал Финдекано у ворот лагеря, сам ездил к Нолофинвэ обсудить, куда нолдор двинутся в ближайшее время и сверял с ним карты дальних земель. Вычесывал злосчастный колтун в волосах Майтимо и пел колыбельные. А потом все равно погружался в невеселые размышления и натыкался взглядом на Карнистиро. В другой бы раз порадовался, что брат начал чаще вылезать из своего логова. Теперь Макалаурэ крепко подозревал, что его караулят. Первым не выдержал все-таки Карнистиро. Финдекано приехал в очередной раз проведать Майтимо, — нет, он все еще не пришел в себя, но ты все равно проходи, — и Макалаурэ, обернувшись, увидел, что брат решительно шагает в его сторону. Не придумав ничего лучше, он выскочил из врат лагеря и направился по берегу прочь. Не ругаться же при всех. Так и дошли до небольшого оврага, по которому в озеро по весне тек ручей. Сейчас овраг хорошо зарос кустарником, был укрыт от посторонних взглядов и, что самое главное, отлично удерживал звук — тут можно было кричать в полный голос и никто бы этого не услышал. Не то, чтобы кричать хотелось, конечно. — Я прошу прощения, — сказал Макалаурэ, наконец, остановившись и обернувшись. — Я был не в себе и не прав. — И в чем причина? — Я устал и меня опьяняло магией. Понесло. Сам не ведал, что творю. — Да неужели. А наговорил ты мне от души или так, на ходу сочинял? Макалаурэ помедлил, выбирая, на основании чего поссориться с братом: что он так злость срывал и нес чушь по вдохновению, чтоб задеть покрепче, или что королевский венец голову отдавил? — А вот и от души! — рубанул он. — Мне, может, и поговорить не с кем! Братья все разбежались кто куда, а тебя из твоей конуры не вытащить! — А что, ноги отнимутся самому подойти? — А я и подошел, — едко отозвался Макалаурэ. — Аж у Майтимо догонять пришлось, — тут бы остановиться и прикусить язык, но Карнистиро так сверкал глазами и так ярко злился, что было невозможно промолчать. — С ним же интереснее, да? Он ждал удара. Сам бы за такое влепил пощечину наотмашь, не жалея. Получил вместо этого: — А что, сам на его месте оказаться хочешь? — А я и так на его месте!.. И вот тут плотину прорвало окончательно. Лучше б подрались, успел подумать Макалаурэ, прежде чем плюнуть на все. Ай, да гори оно. Удобно вы все устроились. Кто б говорил. А близнецы. А Турко. А Курво. А ты! Сам виноват. Да неужели. Сам попробуй, каково это. Сам дурак. А выше только звезды, а ниже только трава, ни посоветоваться, ни опереться… Сначала они ругались. Яростно, взахлеб, так, что голова кругом. Чудом, не иначе, Макалаурэ умудрялся промолчать в последний момент и не наговорить лишнего, совсем уж лишнего, после чего назад дороги не будет. Мог бы и сказать. Не мог бы. А что, не доверяешь. А толку с доверия. А потом как-то незаметно оказалось, что Карнистиро молчит, а он, Макалаурэ, говорит, говорит, то срываясь на крик, то почти на шепот, и уже в третий… или какой по счету?.. раз повторяя одно и то же. Всех прикрой. Как хочешь, так и справляйся. Нет, по другому нельзя. Всем всегда что-то нужно. Отступи, промолчи, пусть отдохнут. А как хотел, а никак не хотел. А может, потом и будет легче. Хоть у Нолофинвэ спрашивай. Он научится. Обязательно научится. Уже умеет так, что отец с дедом бы гордились. А можно, пожалуйста, хотя бы иногда, чтоб кто-нибудь просто рядом постоял… Макалаурэ понял, что сидит на валуне, сжав виски ладонями, а плечи ему греет кротовий плащ. Карнистиро подпирал спиной чахлую березку и внимательно на него смотрел. Когда ж ты так слушать научился-то, братец. — Извини, — хрипло сказал Макалаурэ, растирая лицо. Запал угас, осталось только тянущее опустошение. — Спасибо, что выслушал. — Считай, что дался, — ворчливо отозвался тот. Макалаурэ подавил смешок и поднялся. Ну, они хотя бы помирились. — Надо возвращаться, — тоскливо сказал он. — У меня завтра опять переговоры с дядюшкой и там, говорят, где-то людей видели. А потом… Карнистиро посмотрел на него долгим задумчивым взглядом, явно что-то для себя решая, и кивнул: — Приходи ко мне молчать.оОо
В углу склада стояло большое кресло, в котором можно было свернуться калачиком. Макалаурэ подсунул под голову подушку, спрятался под плащом и, прикрыв глаза, слушал. Из-за окна доносились голоса, а по эту сторону стекла шелестело перо. Мягко хлопнула тетрадь по столешнице, зашуршали страницы, звякнула крышка баночки чернил. Потом тихо скрипнул стул и шаги неторопливо простучали сначала в одну сторону, потом приблизились. Руки коснулась мягкая ткань туники, над головой стукнули книги на полке. Потом на плече натянулся плащ и пополз выше, укрывая понадежнее. Шаги отдалились. В дверь ударили несколько раз: — Морьо! — Я занят! — Все интересное пропустишь, — посулили из-за двери и убрались прочь. Макалаурэ спрятал улыбку под плащом. Ему понравилось молчать вот так, в компании. Молча приходить и молча уходить. Новое маленькое правило и новое право Канафинвэ Макалаурэ. Он все ждал, когда Карнистиро потребует от него и себе какое-нибудь право, как требовал с Тьелкормо не задавать лишних вопросов взамен на то, что “дается” — и обниматься, и к плечу приваливаться, и даже косу трепать. По мнению Макалаурэ, обмен выходил неравноценный, не так уж часто Карнистиро осаживал Тьелкормо, а вот Тьелкормо ко всем братьям руки тянул всегда и везде. Впрочем, еще страннее был негласный договор с Куруфинвэ, который исправно таскал ему свои ювелирные шедевры и считал, что если Карнистиро не нашел, что обругать, то шедевр не удался. А взамен варил брату ореховый чай. Со стороны стола донеслось хмыканье. — Слишком громко думаешь. — Извини. Скрипнул стул, шаги приблизились. Макалаурэ нехотя открыл глаза. — Извиняю. Но вообще-то да, раз уж на то пошло, дайся и ты мне, — Карнистиро задумчиво посмотрел, для убедительности даже постучав себе пальцем по щеке. — Я тебе имя перевел на синдарин. Пользуйся. От такой наглости Макалаурэ опешил. А потом расхохотался. — Ладно. И какое же? — Маглор. — Беру это имя себе по праву и называться буду им для всех отныне, впредь и до конца этого мира, — ответил Макалаурэ ритуальной фразой. И поморщился: — А теперь, брат, мы можем уже просто помолчать?..
