Темный, Светлый, Менестрель

      — Ну, все, мне это надоело, — сказал Тьелкормо, всласть насмотревшись на то, как братья который уже день пытались распутать самый сложный кусок колтуна. Общими усилиями волосы Майтимо удалось расчесать наполовину и даже заплести в косы, но сбитый войлок у затылка никак не поддавался. Над ним вдвоем сидели Куруфинвэ — как самый ловкий в тонкой ювелирной работе, и Карнистиро — как самый терпеливый. Распутывали все так же иголками, но дело шло медленно.       — Отрезать не дадим, — ответил за всех Макалаурэ, отвлекшись от бумаг. Как-то так само собой вышло, что целительский шатер стал местом общего сбора. Все равно кто-нибудь дежурил у постели Майтимо, то вдвоем, то поодиночке, и проще было найти братьев тут, чем искать по лагерю. И совсем просто было остаться, чтобы поболтать, размять Майтимо мышцы и конечности или спеть ему вполголоса колыбельную. Целительница Хьялрэ не возражала.       — Отрезать и не будем, — пообещал Тьелкормо и исчез на несколько дней. А потом вернулся довольный и с загадочной улыбкой:       — Кано, пошли гулять!       Макалаурэ вздохнул. У Туркафинвэ Тьелкормо была черта, которая делала ему честь, но порой невероятно раздражала: он всегда точно знал, чего хочет и от кого этого хочет. И если уж звал в компанию, то было всего два варианта — или соглашаться, или мириться с тем, что после отказа Тьелкормо все равно будет крутиться рядом, пока не наобщается. Отказ без серьезной причины вроде чьей-то смерти или срочных дел грозил обидами.       — Далеко?       — Как получится. На пару дней.       Макалаурэ вздохнул еще тяжелее и кивнул. Срочных дел у него не было, умирать никто не собирался, а прогуляться… пожалуй, что и стоило. И, в конце концов, у него были братья, на которых можно переложить насущное.       Коней Тьелкормо решил не брать, зато увешал пояс подсумками и вручил Макалаурэ мешок для трав.       — Ну, и что ты задумал? — поинтересовался Макалаурэ, когда лагерь остался позади.       — Я узнал у синдар один любопытный рецепт. Они готовят смесь, которой смазывают волосы, — охотно отозвался Тьелкормо. — Сказали, что расчесать будет легче.       — Вот как.       Ранним-ранним утром разговаривать особо не хотелось. Это Тьелкормо подскакивал ни свет, ни заря и был свеж и бодр, как весенняя пташка. Зато Макалаурэ, на которого вдохновение накатывало по ночам, утра не любил идейно. Поэтому брел, глядя под ноги, пока не проснулся окончательно и не обнаружил, что брат успел уже нарвать каких-то трав, и теперь деловито выкапывал неприметный кустик.       — Это мыльный корень, — объяснил Тьелкормо. — Он пойдет в основу. Еще ромашка нужна, она, говорят, для рыжих волос хороша. А вот эту траву лучше тебе взять, если тоже захочешь. Она в темный красит.       — И толку? — Макалаурэ оттянул свою черную косу. — Все равно ничего не видно будет.       — А это ты так думаешь.       — Я в твоих экспериментах не участвую.       Тьелкормо только хмыкнул себе под нос и ничего не сказал.       Собирательство оказалось делом весьма успокаивающим. Они прошлись по берегу озера, а потом поднялись на лесистый склон, высматривая в зарослях нужные травы. Глазастый Тьелкормо углядел в лощине роскошный малинник, где братья надолго застряли.       — Вот придет в себя Нельо, тоже сюда его свожу, — решил Тьелкормо, закинув в рот последнюю горсть ягод. — По-моему, ему все-таки лучше.       — Шрамов точно стало меньше.       — Ага, и седина вроде уходит.       — А аванир не опускает…       — Я бы на его месте тоже не опускал. Мы бы ему тогда еще и в осанвэ отчетами о делах лагеря надоели, — Тьелкормо невесело улыбнулся. — Как думаешь, может, все-таки его стоит оставить одного? Хоть ненадолго?       — Вот пусть сначала в себя придет, а потом я первым от него отстану. И вас разгоню.       Оба знали, что оставлять Майтимо одного нельзя. Об этом говорили синдар, это поняли и нолдорские целители. Он должен слышать голоса эльфов, а не вспоминать своих мучителей. Должен привыкнуть к этому новому-старому бытию заново. Должен отвлекаться от той тьмы, по которой бродит сейчас. И должен вернуться сам, добровольно.       — Я по нему соскучился, — просто признался Тьелкормо, уводя по склону дальше вглубь леса.       — Я тоже.       — Что, сложно быть самым старшим? — брат коротко улыбнулся через плечо.       — А с вами и младшим не сладко, — отбил Макалаурэ. — А то ты не знаешь, что Курво на днях начудил!       Тьелкормо знал, но со вкусом и обстоятельно обсудил, что именно и как натворил брат. И от души нажаловался на близнецов. Карнистиро досталось от обоих сразу. Когда ближайшие родственники закончились, разговор перетек на других.       — Если Нельо очнется на руках этого Финдекано, я ему этого не прощу! — заявил Тьелкормо.       — Нельо или Финдекано?       — Обоим. Наверное. Но Финдекано больше, — Тьелкормо поморщился. — Уж прости, он тебе, конечно, друг, но мне — нет.       — И чего ты на него вызверился?       — Я ему благодарен безмерно… нет, правда, благодарен, что он Нельо вытащил. Умом понимаю, что он это от души и всего сердца, и не для меня, и даже не для нас, и что он сам не мог иначе. А чувствую себя обязанным. И отплатить нечем.       — Это хуже чем… чем за Хелкараксэ, — тихо сказал Макалаурэ. Тьелкормо остро и пристально посмотрел на него. И они оба надолго замолчали. Можно ли мучиться от того, что кто-то взял и бескорыстно помог? Как оказалось, можно. Чужое искреннее благородство, чужое бесценное чудо, так щедро разделенное с ними, — после Хелкараксэ! — растравило сердца и почти душило. Это было неправильно. Но это было. Тьелкормо приобнял брата за плечи, что да, и он тоже так, и тоже не знает, что делать-то теперь с этим, но, может, вместе что-нибудь придумают.       — Может, и правильно, если Нельо именно у него на руках и очнется, — задумчиво сказал Макалаурэ. — Чудо на чудо.       — И тогда получится, что мы ничего опять не сделали и вообще бы нам отойти и не мешать!       — Ревнуешь.       — Вообще-то он наш брат.       — И его друг.       — Макалаурэ, не зли меня! — процедил Тьелкормо. — И без тебя тошно!       Он ускорил шаг и умчался прочь. Макалаурэ неторопливо пошел следом и даже не подумал поторопиться, когда светлая макушка показалась из-за кустов. Тьелкормо постоял, скрестив руки на груди, а потом все-таки вернулся. И снова побрели рядом и молча.       А потом лес начал меняться. Сгустился, укрылся сумерками, древние узловатые деревья поднялись башнями и сплели над головами руки-ветви. Тропа потерялась в мягких серебристых мхах, где-то вдалеке переливисто закричали птицы. Это был лес, который постарел задолго до пробуждения первых эльфов. Макалаурэ замедлил шаг, вглядываясь и вслушиваясь в эту живую древность, незнакомую — и глубинно сродную. Так, наверное, возвращаются в давно позабытый, но ждущий дом.       Тьелкормо вложил ему в ладонь горсть крупных багровых ягод, — когда только успел собрать? — и братья обменялись сияющими взглядами. Аман остался далеко позади, тлел теперь на краю разума светлым и горьким воспоминанием, и ярко, страстно хотелось, чтоб откликнулся Белерианд. Ну, скажи, древняя земля эльфов, помнишь ли? Примешь ли обратно?       Они вышли на большую утоптанную поляну, в центре которой чернело костровище. На ветвях деревьев висели сотни нитей с глиняными и костяными бусинами, а на темных стволах темной кровью тлели узоры охры.       — Здесь синдар собираются на свои советы и праздники, — почему-то шепотом сказал Тьелкормо. — Мне разрешили сюда вас привести.       И тут уже были близнецы и Куруфинвэ, понял Макалаурэ.       — А Нельо приведем все вместе, — продолжил брат.       — Это местная традиция?       — Так будет правильно. А сначала я познакомлю это место с тобой.       Вот это совсем не походило на обычаи эльдар. Неподалеку обнаружился глубокий лесной ручей с такой прохладной и мягкой водой, что Макалаурэ скинул с себя одежду, распустил косу и окунулся с головой, а потом долго лежал в заводи, позволяя течению перекатываться по телу и запускать холодные пальцы в волосы. Ручей негромко пел, охотно забирал усталость, и Макалаурэ успел задремать. А когда очнулся от оклика Тьелкормо, то почувствовал себя отлично выспавшимся и отдохнувшим, как будто неделю из постели не вылезал.       — Волосы просуши, но не заплетайся, — Тьелкормо уже развел костер и поляна наполнилась теплым густым светом. Откуда-то достал бутылки с вином и два кубка, бросил на бревно плащи и сам теперь нетерпеливо расчесывался.       А потом началось волшебство.       Первый кубок нужно разделить с огнем, учил Тьелкормо, первым проливая вино на раскаленные угли и отдавая тайное пламя Йаванны яркому духу Аулэ. И первый кубок всегда за жизнь, что пробивается сквозь прах и кости. Второй за звезды, что осияли встречу и привели тропы к одному костру. А третий — за общую кровь, бравшую исток в глубокой древности на этой же поляне. Да, говорил Тьелкормо, сюда приходили эльфы с берегов Куивиэнен и здесь сочетались брачными союзами. И вешали на ветви костяные и глиняные бусины в память об этом. Мы стоим на следах наших предков, брат.       Синдар благословляют так, говорил он: пусть твои дороги всегда приводят тебя к дому. Эльдар желают: пусть твои дороги всегда будут ясными. А нам уже так нельзя, убеждал Тьелкормо, мы другую участь выбрали. Нельзя благословлять тем, чего не имеешь сам и чего не желаешь для себя.       — О, вы уже и благословение успели сочинить? — Макалаурэ даже обиделся. — А спросить у всех?       — Не мы, — помотал головой Тьелкормо. — Близнецы. Наши младшие.       — Близнецы. Младшие. И кто им дал такое право?       — Мы. Они сначала благословили так Курво, Курво потом — Морьо, он — меня, — взгляд Тьелкормо потемнел. — Так что, примешь?       Макалаурэ прикрыл глаза. Значит, родились новые священные слова. Их положено передать друг другу и впредь только так и благословлять. Не прихоть, не забава, но право и долг. Вот только у нолдор, да и у всех эльдар, старшие благословляли младших, никак иначе. А теперь — наоборот?..       А какая разница, подумал он, как там у эльдар Амана! У такого бесценного дара нет и быть не может старшинства. Кто благословляет — важнее.       — Приму, — и на голову легли теплые ладони, а волосы на макушке согрелись под дыханием:       — Пусть Свет осияет твой путь на все века до конца мира!       А потом Тьелкормо учил танцевать, как танцуют у костра местные, под быстрый ритм, выбиваемый ладонями, и под песни о жизни вопреки всему. Так, чтоб кровь пела, а волосы взлетали и не падали на лицо. И чтоб земля уходила из под ног, чтоб оставался только полет, жар костра и восхитительное чувство “мы”.       — Чудище ты лесное, — сообщил Макалаурэ, когда они упали на бревно и попытались отдышаться. Зримое и незримое в танце смешалось и в глазах Тьелкормо снова замерцала звериная зелень.       — На себя бы посмотрел, — не остался в долгу тот. — А вообще вытащи как-нибудь Морьо в круг. Тебе откроются бездны.       — Так он и дался.       — В таком не отказывают, — серьезно сказал Тьелкормо. Макалаурэ кивнул, принимая еще одно негласное правило. — Даже злейшему врагу, если делишь с ним костер.       Потому что у костра не бывает врагов, понял Макалаурэ. У костра делят жизнь вопреки тому, что скрывается в темноте.       И поют, не жалея сил и отдавая всех себя.

оОо

      Весь следующий день они бродили по лесу, собирая травы и коренья. Тьелкормо еще и во все дупла заглядывал, пока, наконец, не бросил победное “Ага!”. В одном из старых деревьев нашлась странная вода, золотистая с зелеными искрами. Пахло от нее прелой листвой и весенним небом, она пела добрыми чарами, странными, нездешними и совершенно незнакомыми. Тьелкормо наполнил ей винный мех и бережно повесил добычу на грудь.       — Ну, брат, вот теперь охота точно удалась! — он погладил мех и солнечно улыбнулся. — А ты лесу понравился, иначе б не нашли такое чудо.       — И это…       — И это — то, что местные зовут слезами солнца, кровью деревьев или древесным питьем. И если в их словах хотя бы половина правды, то Нельо эта вода мигом на ноги поставит. В ней, говорят, растворена сама жизненная сила леса. Спой ему, что ли… что-нибудь без слов.       Варить загадочное зелье Тьелкормо взялся сам и был тут же изгнан под навес в дальнем углу кухни. Собранные травы источали крепкий пряный аромат, довольно приятный, но внушающий опасения. И близнецы, верные стражи рыжих волос Майтимо, крутились рядом. Поначалу у Тьелкормо получалась какая-то грязно-коричневая жижа, но он упорно помешивал ее в алхимических склянках, отобранных у Куруфинвэ, перегонял через куб, и готовил основу под бальзам. Наконец, добавил в основу золотистую лесную воду, которую так расхваливал. Результат на первый взгляд вышел безобидный: белесая густая масса, мягкая и шелковистая на ощупь, очень скользкая и пахнущая чем-то цветочно-сладким.       — Дай-ка сюда! — старший рыжий распустил косы и осторожно смазал прядь бальзамом. — Сначала проверим, не красит ли.       — Что может быть важнее цвета! — хмыкнул Куруфинвэ.       — Темных не спрашивали. Вы себе хоть известь мазать можете, ничего с вами не сделается, — отрезал Амбарусса. — А нас, рыжих, мало. Мы должны беречь друг друга.       — Если проверять на окрашивание, то на мне, — Тьелкормо тоже смазал себе прядь. — Много там на вашем рыжем разглядишь!       Куруфинвэ потянулся к котелку с бальзамом, чтобы поучаствовать в эксперименте для полного цветового комплекта, как он выразился. Вечером, когда зелье смыли, близнецы придирчиво осмотрели предъявленные волосы и согласились, что все в порядке. Ни у кого цвет не изменился, а вот пряди стали удивительно мягкими и блестящими, и даже слегка завились. Котелок понесли в шатер целителей.       Остаток воды показали Хьялрэ. Целительница долго изучала его, но, к удовольствию Тьелкормо, признала, что в лесном питье и правда чувствуется добрая сила, так необходимая измученному телу.       Пока Макалаурэ осторожно поил Майтимо, Куруфинвэ и Карнистиро снова взялись за колтун. Рыжие волосы, все еще сухие и изломанные, впитывали бальзам как губка, но потом влажно заблестели.       — Пошло дело! — выдохнул Куруфинвэ сквозь зубы. Макалаурэ почему-то совсем не удивился, когда котелок утянули сначала близнецы, потом Тьелкормо, потом и Карнистиро распустил косы. И хоть волосы у них были длинными и густыми, бальзама действительно хватило на всех. Втирая остатки в свои пряди, Макалаурэ весело подумал, что, пожалуй, завтра с утра лучше не снимать капюшона. По крайней мере, пока он не посмотрится в ближайшее зеркало.       — Получается! — Куруфинвэ победно вскинул кулак с иголкой. — Несите гребни!       На то, как сбитый войлок поддается прикосновениям зубцов, смотрели, как на чудо. Сначала Куруфинвэ вычесал крупным гребнем, потом взял другой, поменьше, и с каждым осторожным движением руки колтун все растягивался и растягивался. Вот край поддался, вот распустился совсем уж страшный узел. Макалаурэ вдруг осознал, насколько же отросли у брата волосы, коса ниже пояса будет. Остатки седины истаивали как иней под солнцем, прямо на глазах. И когда Куруфинвэ, наконец, провел мелким гребнем по всей длине от затылка до кончиков, нигде не остановив руку, Тьелкормо первым вылетел из шатра.       — По-лу-чи-лось, по-лу-чи-лось! — раздался в отдалении его голос. Заливисто залаял Хуан.       — Турко, чтоб тебе в лесу под каждым кустом по куропатке сидело! — крикнул кто-то из близнецов.       — По две! По две куропатки и оленю!       Куруфинвэ гордо заплел волосы Майтимо в косу и уложил ее так, чтоб не мешала и не пачкала бальзамом подушку.       — Завтра смываем? — предложил он и коснулся пучка у себя на затылке.       — Завтра, — решительно кивнул Макалаурэ. — И чтоб никто не прятался!       — Не веришь в нашего брата? — Куруфинвэ усмехнулся.       — Вот как раз в него я и верю. Но нам с тобой и правда терять нечего, а вот Турко…       — Он просто обязан стать рыжим.       Они рассмеялись. Давно они так не шутили и не несли чушь с серьезным видом.       — Вы закончили? — терпеливо спросила Хьялрэ. — Теперь наша очередь. Мы будем петь песни исцеления.       — Я помогу, — Макалаурэ поднялся.       — Нет, княже, ты тоже иди, — целительница светло улыбнулась. — Мне тоже интересно, что у тебя завтра на голове будет.

оОо

      Разумеется, утром весь лагерь уже знал, что придумал Тьелкормо и что сделали его братья. Кто-то догадливый даже растопил баню глухой ночью, чтобы с утра горячей воды хватило им всем. Макалаурэ ничуть не удивился, когда встретил в дверях бани весьма задумчивого Карнистиро, замотавшего волосы в полотенце так, что ни пряди не видно, но только слегка обеспокоился. И поступил ровно точно так же, когда смыл бальзам и осознал, что получилось. Тоже спрятал волосы сначала под полотенце, потом под капюшон, а на все вопросы заявил, что надо сначала кое-что проверить.       Когда Куруфинвэ отсмеялся и это кое-что проверил, смутные догадки превратились в обоснованные опасения. Тьелкормо снова умчался к знакомым синдар и вернулся с вестями о том, что опасения теперь — суровая действительность. И на братском совете решили скрываться до последнего, пока не очнется Майтимо. Смысла в этом не было никакого, но ситуация стремительно становилась семейным делом, где логика тоже была своя, семейная. С Хьялрэ и целителей взяли слово помалкивать, а целители взамен посоветовали пока в шатре не появляться.       Макалаурэ прекрасно понимал, что доводить историю до абсурда не стоит. Это не к лицу ни князю Первого Дома, ни взрослому эльфу, ни просто здравомыслящему существу. Поэтому с особым чувством отправил гонца к Финдекано с просьбой пока не появляться в их лагере, нет-нет, он знает, что Финдекано никому ничего не расскажет, но слухи наверняка уже долетели. И он, Канафинвэ Макалаурэ Феанарион, от своего лица, от лица всех своих братьев и именем Первого Дома заверяет, что с Майтимо все хорошо, но сначала они сами с этим разберутся.       Финдекано ответил, что его это совсем не успокаивает, но просьбе внял.       Майтимо пришел в себя через два дня.       Макалаурэ подорвался к шатру первым, но Хьялрэ его остановила:       — Ему нужен покой!       — Все настолько плохо?       — Ох, княже… — Хьялрэ тяжело вздохнула и покачала головой. И явно сказала не то, что собиралась. — Он только что очнулся. Пробует сидеть, вставать, осознает, кто он и где он. Не нужно его сейчас отвлекать. И в осанвэ его не трогайте, — тут целительница понизила голос. — За него в Ангбанде решали каждый день, будет он жить или нет. Позволь Майтимо самому теперь выбирать, что он хочет и что сделает.       Это отрезвило и Макалаурэ кивнул.       Теперь они собирались у костра. Тьелкормо брал с собой окарину и играл незатейливые ветровые мелодии, как это было принято у охотников Оромэ — от этой традиции он решил не отказываться. Остальные приходили посидеть рядом и больше помолчать, чем поговорить. Вслушивались в осанвэ, вдруг Майтимо позовет? И сами уже признавали, что шутка зашла слишком далеко. В самом деле, думал Макалаурэ, дались им эти прятки с капюшонами! Глупость же. Но тогда, несколько дней назад, в радостном ожидании чуда болтать ерунду и дурачиться казалось правильным. Но дурачиться хорошо, когда веселье разделяют, а веселиться, похоже, Майтимо не намерен.       Волосы они теперь прятали уже просто из принципа: раз уж взялись, так пусть уж до конца. Решили, что дождутся Майтимо, значит, дождутся.       Макалаурэ не сразу понял, что вокруг костра стало неестественно тихо.       — Туркафинвэ Тьелкормо, — произнес над головой знакомый голос.       — …Это как?! — Тьелкормо подскочил, обернулся, да так и уставился.       — Вот я у тебя и хочу спросить, как.       Макалаурэ медленно поднялся, сознавая, что Майтимо как-то слишком много. Раньше он был выше всего на полголовы. А теперь Макалаурэ едва ли доставал ему до плеча. Сзади закашлялся Карнистиро.       — Второй вопрос, — Майтимо завел руку за спину и перебросил через плечо роскошные витые кудри, жгуче-медные.       — А, ну… — братья быстро переглянулись и стянули с голов капюшоны. — А у нас теперь всех так.       Не так, конечно, подумал Макалаурэ, отводя в сторону прядь своих, по-прежнему (и к счастью!) черных волос, прихотливо закрутившуюся на кончиках. У Тьелкормо шевелюра пошла волной, у Карнистиро — крупными локонами. Меньше всех пострадал и без того кудрявый Куруфинвэ, на нем действие бальзама было попросту незаметно.       Майтимо уставился на них. Макалаурэ вдруг понял, что не видит на его лице шрамов, только глаза горят ярче, чем прежде, и что стоит он прямо…       — Мы сначала сами попробовали, только воду не пили, тебе оставили, и это все навсегда, мы проверяли, — с энтузиазмом отрапортовал Тьелкормо, отступая на шаг. — Но это, как оказалось, была энтийская водица, от нее растет вообще все, особенно вверх, и кучерявится тоже все. Клянусь, я этого не знал, но она появляется раз в столетие, поэтому мы больше так не будем…       …Майтимо расхохотался до слез, прикрывая лицо уцелевшей рукой.