Янтарный лёд

Хэнфорт встретил середину учебного года промозглым дождем, который барабанил по крышам элитных автомобилей и заливал идеально ровные тротуары. Восьмой «А» сидел на уроке истории, и миссис Грейс монотонно вещала о войнах прошлого века, но Джона Дейви Харриса это касалось меньше всего... Да, Джон Дейви Харрис. Так его зовут учителя, так называемые «друзья», даже родители. Джоном его звал только один человек, но это потом. Он сидел на последней парте у окна, что было его негласной привилегией. С нее всегда всё видно. Но если Джону станет скучно в очередной раз слушать о квадратных уровнях, никто не заметит, что он читает что-то другое. Никто не смел претендовать на это место. Джон смотрел на мокрое стекло, за которым расплывались огни города, принадлежащего его семье, и чувствовал привычную скуку. Янтарные глаза, которые одноклассницы называли «завораживающими», сейчас были пусты. Друзья ему были не нужны, компания — тем более. Ему хватило себя. Естественно, какие-то имбецилы старались с ним подружиться. Ну а кто бы не хотел себе в кенты супербогатого, умного и, если честно, ну очень привлекательного человека. А девушки вообще с ума сходили. Даже не скрывали этого. Да и не только девушки. А Джон... Ну а что Джону до них. Родители напрочь против любых связей. Будь то дружеская или романтическая. Мол, затуманят Джону голову, да приоритеты сместят. А Джона это и не ущемляло. Его и так никто не интересовал. Кого-то интересовали сериалы, какие-то книжки, друзья, отношения. Харриса младшего же это никак не привлекало. Его дни — это серая масса. Это его зона комфорта. Проснулся, пошел в школу, вернулся, сделал домашку и пошел помогать родителям в делах компании. И так по кругу. Эти будни его устраивали. На досуге даже можно было прочитать пару статей по маркетингу. Одногодки это приняли и уже не пытались подружиться. Всё вроде хорошо, но всегда есть одно «но». Была особа, которая все равно лезла к Джону. Американец много раз говорил ей «нет», но она продолжала. Молли Браун, ее как раз так звали. Постоянно липла к Джону, она была одержима им. Слежка, подарки в шкафчике, записки. Блондинка училась в параллельном классе. Молли знала про Джона всё. Его расписание тренировок, любимое блюдо, напиток. Место прогулок. Из обычной школьной любви это переросло в одержимость. Но мы вернёмся к событиям на данный момент... Когда дверь класса скрипнула, Джон даже не повернул головы. Он услышал, как миссис Грейс сказала что-то про «нового ученика», как по рядам прошелестел шепоток. Это зрелище его не интересовало. Новенькие всегда вели себя одинаково: либо заискивали перед всеми, либо строили из себя крутых, быстро получая отпор. Это событие даже не вытолкнуло Джона из раздумий. Новенький привлек долю внимания только тогда, когда сел за парту. И не абы куда, а за парту Джона. Джон испытал сначала злость, следом негодование, а потом опять утонул в размышлениях. Миссис Грейс, меж тем, вернулась к своему монотонному повествованию о битвах и стратегиях, которые Джон мог бы пересказать лучше любого учебника — отец заставлял штудировать историю бизнеса, а та часто переплеталась с военными действиями. Однако сейчас внимание юного Харриса было приковано не к датам, а к ощущению чужого присутствия справа. Сосед оказался тихим. Не лез с расспросами, не пытался наладить зрительный контакт, не шептал одноклассникам о том, как ему «повезло» сесть с самим Дейви. Он просто выложил на парту чистую тетрадь, ручку и замер, глядя на учителя. В этом было что-то… неестественное. Обычно новенькие либо суетливо оглядываются, либо демонстративно расслабляются, показывая, что им всё равно. Этот же сидел ровно, с абсолютно спокойным лицом, и слушал. Джон краем глаза успел заметить странное имя, коряво выведенное на обложке тетради — Лололошка. Имя звучало как кличка или псевдоним, и это вызвало у Джона легкое раздражение. Он терпеть не мог пафосных выдумщиков. Джон несколько минут сидел, уставившись в одну точку на доске, хотя мысли его блуждали далеко от войны прошлого века. Янтарные глаза то и дело скользили вправо, туда, где новенький продолжал ровно и спокойно конспектировать урок. Джон чувствовал странное раздражение, смешанное с любопытством — ощущение, которое он давно уже не испытывал ни к кому из сверстников. Сказать или не сказать? — эта простая дилемма почему-то не давала покоя. Обычно Джон не тратил время на подобные сомнения: либо он отшивал человека сразу, либо вовсе не замечал его присутствия. Но этот… этот Лололошка сидел рядом и даже не пытался привлечь к себе внимание. Будто Джона не существовало. Это задевало. Наконец, пересилив себя, Джон слегка повернул голову в сторону соседа и, понизив голос так, чтобы не привлекать внимания учителя, произнёс с лёгкой насмешкой: — Лололошка?.. Пф, какой же пафосный псевдоним. Слова вышли резче, чем он планировал, но Джон не стал их смягчать. Пусть знает, что здесь никто не ведётся на дешёвые попытки выделиться. Лололошка, до этого сосредоточенно смотревший на миссис Грейс, медленно перевёл взгляд на Джона. В его тёмных глазах не было ни обиды, ни желания оправдываться — только спокойная, почти взрослая уверенность. Он выдержал небольшую паузу, словно обдумывая, стоит ли вообще отвечать, а затем заговорил. — Это моё имя, — произнёс он. — Не псевдоним. Слова были сказаны на чистом английском, что логично для Америки, но в них отчётливо проступал чёткий немецкий акцент. Твёрдый, рубленый выговор, который не спутаешь ни с чем другим. Джон замер. Он не ожидал услышать ничего подобного. В Хэнфорте, где всё вертелось вокруг его семьи и американских традиций, иностранец, да ещё с таким необычным именем, был редкостью. Джон на секунду растерял всю свою напускную надменность и лишь пристально смотрел на собеседника, пытаясь считать по лицу, не шутит ли тот. Но Лололошка не шутил. Его взгляд оставался прямым и бесхитростным, а уголки губ не дрогнули в усмешке. Сказав это, он спокойно отвернулся обратно к доске, словно разговор был окончен и не стоил больше ни секунды его времени. Джон остался сидеть с лёгким ощущением, будто его поставили на место. Он сжал ручку в пальцах и перевёл взгляд на учебник, но слова перед глазами расплывались. Немецкий акцент, настоящее имя, отсутствие желания понравиться — всё это не вписывалось в привычные рамки. Джон привык, что его мир состоит из понятных вещей: деньги, власть, статус. А этот парень выпадал из системы координат. И это одновременно бесило и притягивало. Больше они не обменялись ни словом до конца урока, но молчание теперь стало другим — наполненным. Джон чувствовал присутствие соседа острее, чем прежде, и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему захотелось задать кому-то вопрос не из вежливости, а из искреннего любопытства. Но он не задал. Вместо этого он мысленно повторил про себя имя, произнесённое с твёрдым немецким акцентом, и почему-то оно перестало казаться ему смешным. Джон был уверен, что сделает это после звонка. Но вся его решимость улетучилась в ту же секунду, как прозвучало сакраментальное: «Урок окончен, спасибо за внимание». Лололошка неторопливо поднялся, стянул с парты рюкзак и, даже не взглянунув на соседа, направился к выходу. Джон остался сидеть, чувствуя себя растерянным и немного ошеломлённым таким равнодушием. Он редко признавался в этом даже самому себе, но Джон привык к вниманию. Конечно, оно не всегда было желанным, но когда его не случилось, когда его просто проигнорировали так естественно, будто он был пустым местом, в голове у парня возник настоящий диссонанс. Пока Джон наконец проморгался и начал неспешно собирать вещи, сосед уже скрылся из виду. Закидывая тетрадь по истории в оранжевую сумку, Джон задумался о следующем уроке. Английский язык. Семестровая контрольная. Любопытство разгоралось в нём всё сильнее. В конце концов, Лололошка хоть и говорил на английском, но какой у него уровень? Стоит ли вообще воспринимать его как серьёзного конкурента? Одернув себя за излишнее любопытство, он забрал сумку, вышел из класса и поплелся по коридору, мысленно возвращаясь к предстоящей контрольной. В этой теме он ориентировался отлично — даже не было смысла открывать учебник перед уроком. Когда Джон зашёл в кабинет английского, на последней парте уже сидел немец. Устроившись рядом, он то и дело ловил обрывки фраз, которые бормотал себе под нос Лололошка. Смесь немецкого и английского звучала отрывисто и раздражённо:

— Scheiße… Scheiß drauf… Fiken das… Похоже, сосед был не в духе. Либо с этим языком все таки есть проблемы. Сдавшись, он отодвинул учебник и начал рисовать карикатуру на учителя истории. Джон никогда бы не позволил себе подобного — но сосед совершенно открыто выводил то, над чем позже будут хихикать одноклассники, если увидят. Эту «истеричку» ненавидели все. Даже Джон. Бегемот с учебником в руках, злобно сведёнными бровями и старомодным париком с белыми кудрями. Образ дополняла крупная родинка на подбородке. Карикатура, хоть и была смешной, выглядела, честно говоря, довольно искусно с точки зрения рисунка. Абсурдный сюжет, но пропорции соблюдены идеально. Когда учитель английского зашёл в класс, они с Лололошкой перекинулись парой фраз. Учитель принялся раздавать листы с заданиями после завершения их диалога. Когда очередь дошла до их парты, Лололошка что-то тихо сказал преподавателю. Джон уловил только обрывки: «недавно», «плохо», «пересдать?» «Спрашивает, можно ли будет пересдать, потому что у него проблемы с письменной частью», — догадался Джон. Учитель понимающе закивал, и Лололошка впервые улыбнулся. Слабо, едва заметно, но по-необычному спокойно. Без тени наигранности или фальши. Каждую улыбку, которую замечал Джон, он привык считать противной. Сверстники улыбались всегда вперемешку с громким, бесящим смехом, при этом фыркая и корча рожи. Родители никогда не улыбались ему — только на конференциях они натянуто давили из себя улыбки для инвесторов, и эти улыбки были такими же холодными, как рукопожатия в кабинете отца. Обслуживающий персонал улыбался с призрением, которое Джон научился распознавать ещё в детстве. Но эта улыбка была другой. Тихая, искренняя, ни к чему не обязывающая. Хоть она и адресовалась не ему, Джону вдруг стало тепло на душе. Всего на миг — но он успел это почувствовать. Он тут же пресёк в себе эту сентиментальность. К этому новенькому он испытывал только интерес и долю презрения. Никакой нежности не место в жизни Джона. Он должен быть серьёзным. Собранным. Непробиваемым. Как говорит отец: — В бизнесе нет места чувствам. Джон сжал ручку крепче и перевёл взгляд на свой лист с заданием, отрезая себя от лишних мыслей.