Янтарный лёд

Следующие дни превратились для Джона в череду наблюдений, которые он сам себе не хотел признавать. Он замечал то, на что раньше никогда не обратил бы внимания. Лололошка — он всё же запомнил это странное имя — носил короткие пуховые куртки даже в промозглую погоду, в то время как сам Джон кутался в свои длинные пальто, предпочитая защищённость и холодный шик. Немец был выше большинства одноклассников, но Джон всё же возвышался над ним на четыре сантиметра, и это различие почему-то успокаивало. Но главное, что уловил Джон в первые же дни, оказалось спрятано под одеждой. Лололошка никогда не позволял прикасаться к себе. Однажды на физкультуре, когда играли в баскетбол, одноклассник хлопнул его по плечу в знак поддержки. Лололошка дёрнулся так резко, будто его ударили током. Лицо на секунду стало белым, в глазах мелькнуло что-то звериное, паническое. Джон, стоявший у противоположного края площадки, замер с мячом в руках, наблюдая, как немец отступает к стене, прижимается к ней лопатками и судорожно восстанавливает дыхание. Учитель списал это на усталость, но Джон видел: дело не в усталости. Это был страх. Привычный, въевшийся в мышцы страх, который не появляется из ниоткуда. Повязки на руках немца тоже не ускользнули от внимания Джона. Чёрные, плотные, они закрывали предплечья от запястья до локтя. В раздевалке Лололошка переодевался так, чтобы никто не видел, что под ними, — отворачивался к стене, натягивал футболку поверх головы, чтобы не оголять руки, и делал это с такой поспешностью, словно от этого зависела его жизнь. Джон замечал, как парни посмеивались за спиной новенького, называя его «тёмным рыцарем» или «мумией», но Лололошка, казалось, не обращал внимания. Или делал вид. Джон, наблюдавший за ним из-под полуопущенных ресниц, всё чаще ловил себя на мысли, что эти повязки — не дань моде и не медицинская необходимость. Они были границей. И за этой границей пряталось что-то, что немец отчаянно не хотел показывать миру. Спустя три дня Джон понял, что хочет понять этого человека. Не так, как он обычно «понимал» окружающих — оценивая их выгоду и слабости, просчитывая, как далеко можно зайти в разговоре, чтобы получить нужную информацию. Ему хотелось заглянуть за фасад, за эти повязки, за этот спокойный взгляд, который ничего не просил и ничего не требовал. Это желание было иррациональным, а значит — опасным. Джон знал это, но ничего не мог с собой поделать. Молли тем временем не оставляла попыток. Но теперь её одержимость обрела новую форму. Она начала собирать информацию о Лололошке, Джон это видел по её лицу, по тому, как она шушукалась с одноклассниками, как вдруг перестала дарить подарки и сосредоточилась на слежке за ними обоими. В её взгляде, когда она смотрела на немца, больше не было любопытства — там зрела холодная ярость. Джон впервые за долгое время почувствовал что-то похожее на раздражение, но адресованное не Молли. Ему претило, что она вообще смеет рассматривать Лололошку как препятствие или цель. Это ощущение было новым и оттого пугающим. Он не хотел в нём копаться, но оно росло, раздражая его своей нелогичностью.

***

В пятницу на большой перемене Джон застал Лололошку в библиотеке — том же дальнем столе у окна. Немец писал что-то в тетради, и свет падал на его руки. Джон сел напротив, как уже делал несколько раз, и молча наблюдал. Лололошка поднял голову. В тёмных глазах мелькнуло узнавание, но не более того. — Ты всегда молчишь, — заметил Джон негромко. — Почему? Немец пожал плечами. Жест был спокойный, но Джон заметил, как пальцы Лололошки на мгновение сжали ручку. — Не о чем говорить. Акцент был едва уловим. Немецкие нотки проскальзывали в произношении некоторых звуков, делая речь чуть жёстче, чуть отточеннее. Джон зацепился за это, как за зацепку. — Ты из Германии, — утвердительно сказал он. Лололошка кивнул, не проявляя удивления. Видимо, для него это не было секретом. — Мои родители… — он сделал паузу, словно подбирая слова, взвешивая, сколько можно сказать, а сколько лучше оставить при себе. — Они здесь по работе. Джон не стал спрашивать, кем работают родители Ло. Его сейчас занимало другое. Он смотрел на чёрные повязки, видневшиеся из-под рукавов куртки, и в голову лезли вопросы, которые он не мог задать. Воспитание, вбитое отцом, требовало держать дистанцию, не лезть в чужую жизнь, не показывать слабость в виде неуместного любопытства. Но другое, более сильное чувство толкало его вперёд, заставляя забыть о правилах, которые он сам же себе установил. — Ты всегда носишь это? — спросил Джон, кивнув на повязки. Он не узнал свой голос — в нём прорезалась какая-то глухая настойчивость, которой он раньше в себе не слышал. Тишина повисла тяжёлая, как свинец. Лололошка медленно убрал руку под стол. Его лицо не изменилось, но Джон увидел, как напряглась челюсть, как чуть расширились зрачки — реакция, которую он научился считывать у партнёров отца по бизнесу, когда те чувствовали себя загнанными в угол. — Это… личное. Голос был ровным, но в нём прозвучала сталь. Джон понял, что переступил какую-то черту, возможно, ту, за которую не стоило заходить, если хочешь сохранить хотя бы видимость нормальных отношений. Он откинулся на спинку стула, делая вид, что вопрос был случайным, но внутри всё сжалось. Ему захотелось извиниться. Он не извинялся ни перед кем годами. — Я понял, — сказал он вместо извинений, и эти два слова дались ему тяжелее, чем он ожидал. — Не важно. Лололошка кивнул и вернулся к записям, но атмосфера изменилась. Между ними повисла невидимая преграда, и Джон чувствовал, что это он её воздвиг своей бестактностью. Он смотрел, как бегает ручка по бумаге, как немец выводит аккуратные буквы, и думал о том, что, возможно, только что уничтожил то немногое, что между ними зарождалось.

***

После той короткой стычки в библиотеке Джон ожидал, что Лололошка начнёт избегать его. Так поступил бы любой нормальный человек, которого попытались задеть за живое. Но немец, к его удивлению, продолжил занимать место напротив на переменах, как ни в чём не бывало. Правда, теперь он садился чуть дальше, оставляя между ними свободный стул, и больше не доставал тетрадь — просто сидел, глядя в окно, или читал какую-то книгу в мягкой обложке. Джон наблюдал за ним из-под полуопущенных ресниц, чувствуя себя охотником, который не может решить, стоит ли спускать курок. Он хотел задать ещё тысячу вопросов, но внутренний запрет, подкреплённый холодным взглядом отца «Не показывай слабость, Джон. Слабость — это желание узнать человека ближе», заставлял его молчать. Однако молчание давалось ему с трудом. Он постоянно ловил себя на том, что ищет Лололошку взглядом в коридорах, отмечает, с кем тот разговаривает «ни с кем», куда идёт после уроков «никогда ни с кем», и этот интерес, направленный на человека, который не предлагал ему ни дружбы, ни выгоды, начинал его пугать. *** В понедельник случилось то, чего Джон никак не ожидал. Он задержался в спортзале после физкультуры, дожидаясь, пока схлынет толпа. Ему не хотелось толкаться в раздевалке, слушать чужой смех и дурацкие шутки, поэтому он намеренно замедлил движения, складывая спортивную форму в сумку с той тщательностью, которая всегда бесила его тренера. Когда он вышел в раздевалку, там уже было пусто, только Лололошка стоял у дальней скамейки, спиной к нему. Джон замер у двери, не в силах отвести взгляд. Немец, видимо, думал, что никого нет: он стянул через голову футболку и сейчас наматывал на предплечье свежий бинт. Его движения были быстрыми, почти судорожными, но в них чувствовалась привычность — он делал это сотни, может быть, тысячи раз. Под повязками кожа Лололошки была испещрена шрамами. Не ровными, хирургическими, а рваными, хаотичными — будто кто-то оставил на нём свой след ногтями, лезвием или ещё чем-то похуже. Некоторые были старыми, побелевшими, другие — совсем свежими, розовыми, едва затянувшимися. На правом плече темнел странный рисунок, похожий на клеймо, но Джон не успел разглядеть детали: всё его внимание приковали к себе эти шрамы, которые рассказывали историю, не предназначенную для чужих глаз. Внутри Джона что-то перевернулось. Не страх — он не боялся вида крови или ран. Это было что-то другое, более тяжёлое: смесь омерзения к тому, кто это сделал, и странной, непрошеной боли за человека, который вынужден прятать своё тело, как улитка — раковину. Лололошка, словно почувствовав взгляд, резко обернулся. Их глаза встретились. В тёмных зрачках немца промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее ужас, но быстро сменившееся ледяной холодностью. Джон увидел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих бинт. — Ты… — начал Джон и осекся. Голос его звучал хрипло, он сам не узнал его. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле, потому что он не знал, что можно сказать в такой момент. «Прости»? «Мне жаль»? Всё это казалось фальшивым, пустым, недостойным того, что он только что увидел. Лололошка, не говоря ни слова, натянул футболку обратно. Движения были резкими, почти агрессивными. Он схватил свою сумку и направился к выходу, проходя мимо Джона так близко, что тот ощутил запах пота, дешёвого геля для душа и чего-то ещё — металлического, похожего на кровь, или это только показалось? — Не смей никому рассказывать, — голос немца был тихим, но в нём звенела угроза, под которой Джон расслышал другое — отчаяние. — И не лезь. Джон остался стоять посреди пустой раздевалки, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ему было не страшно. Впервые за долгое время он чувствовал не холодное безразличие, а жгучее, почти болезненное любопытство. И ещё — что-то похожее на гнев, только направленный неизвестно на кого. На того, кто сделал это с Лололошкой. На родителей, которые допустили такое. На весь мир, который проходил мимо, не замечая, как человек прячет своё изуродованное тело под повязками. Он вышел из спортзала спустя десять минут, когда Молли уже поджидала его у входа. Она выглядела взволнованной, даже испуганной — видимо, что-то узнала, что-то, что, по её мнению, могло его защитить. — Джон, я должна тебе кое-что сказать, — начала она, хватая его за рукав. — Об этом новеньком… Лололошке. Я узнала кое-что. Он… — Отпусти, — оборвал её Джон. Голос прозвучал резче, чем он хотел, но Молли не убрала руку. Внутри всё ещё кипело от увиденного, и её прикосновение казалось лишним, раздражающим. — Я хочу тебе помочь, Джон, — сказала она тихо, и в её голосе прорезались нотки, которых он раньше не слышал. — Ты не понимаешь. Этот парень… он не такой, как мы. У него тёмное прошлое. Я выяснила, откуда его перевели. Та школа… там было что-то ужасное. Он избил троих старшеклассников. Одного чуть не убил. Его исключили за жестокость, а не перевели. Родители заплатили, чтобы замять дело, но… — Ты слышала, что учителя говорили? — переспросил Джон, вырывая рукав и делая шаг вперёд, заставляя её отступить. — Или ты рылась в личных делах в кабинете директора, пока никто не видел? Молли побледнела. Её губы задрожали, и Джон на мгновение увидел в ней не ту навязчивую одержимую девицу, которая преследовала его годами, а испуганную девчонку, которая боялась его реакции больше, чем чего-либо ещё. — Я… я просто беспокоюсь о тебе, — пролепетала она. — Ты проводишь с ним всё время, а он какой-то… ненормальный. Эти повязки, его взгляд… — Его взгляд, — повторил Джон, и в его голосе проскользнула насмешка, за которой он сам спрятал поднимающуюся злость. — Ты, Молли, которая следит за мной два года, дарит подарки, пишет записки, роется в чужих вещах… ты называешь кого-то ненормальным? Он наклонился к ней, и она инстинктивно отшатнулась, вжавшись спиной в стену. В его янтарных глазах горел холодный огонь — тот самый, который его отец называл «хэррисовским взглядом», способным заставить взрослых мужчин опускать глаза. — Оставь Лололошку в покое, — сказал он, и каждое слово было выверено, как удар. — И меня заодно. Если я узнаю, что ты ещё раз лезла в его личные дела, я расскажу отцу о твоём маленьком хобби. Думаешь, ему понравится, что какая-то девочка преследует его сына? Думаешь, ему понравится узнавать, что его наследник не может спокойно ходить в школу из-за одной ненормальной? Молли выглядела так, будто её ударили. Она открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Джон развернулся и зашагал прочь, чувствуя, как внутри поднимается волна непривычного, почти пьянящего возбуждения. Он защитил Лолошку. Сделал это, не задумываясь, на автомате, словно тот был не просто соседом по парте, а кем-то более значимым. Он не стал анализировать это чувство — сейчас оно казалось ему правильным, единственно возможным. Весь остаток дня Джон искал возможность поговорить с немцем, но тот словно растворился. На уроках сидел, низко опустив голову, не отвечал, даже когда вызывали. После звонка исчезал быстрее всех, и Джон никак не мог его перехватить. Он выходил в коридор — Лололошка уже сворачивал за угол. Он спускался в столовую — немец проскальзывал в противоположную дверь. Это было похоже на игру в кошки-мышки, где мышь знала все ходы наперёд. --- Он постоянно будто испарялся. Хотя нет. Джон знал, где он и как его найти, но это ему не нравилось. Проследовать за Молли — унизительно, но рабоче. Естественно, даже после угроз Харриса она не перестала следить. Джон был в этом уверен. Такие, как Молли, не отступают после одного разговора — они ждут, затаиваются, но не сдаются. И если она хотела найти Лололошку, она его находила. Значит, мог и он. Джон стиснул зубы. Мысль о том, чтобы идти следом за Молли, претила ему больше, чем признание собственного поражения. Он — Джон Дейви Харрис, наследник империи, — и он крадётся за девчонкой, которая без ума от него, чтобы проверить, не пристаёт ли она к парню, который даже не просил его о защите. Это было ниже его достоинства. Унизительно. Нелепо. Но внутри уже всё кипело — это дурацкое желание убедиться, что с Лолошкой всё в порядке, заставляло его делать то, на что он никогда бы не пошёл ради кого-то другого. И эта мысль бесила его больше всего. Почему именно этот парень, молчаливый, замкнутый, с руками, изуродованными чужими руками, заставил его забыть о собственных правилах? Молли свернула в восточное крыло, где располагались старые подсобки и редко используемые кабинеты. Джон замедлил шаг, стараясь держаться в тени, прижимаясь к стене, как когда-то в детстве, когда играл в прятки с нянькой. Сердце билось где-то у горла — не от страха, а от унизительности собственного положения. Харрис крадётся за девчонкой, которая без ума от него, чтобы проверить, не пристаёт ли она к парню, который даже не просил его о защите. Она остановилась у двери в заброшенный химкабинет. Джон замер за углом, слыша, как скрипнула дверь, а затем раздался её голос — расстроенный, с нотками обиды, которые она пыталась скрыть за нарочитой бравадой: — Ты с ним дружишь? Тишина. Джон представил, как Лололошка сидит где-то внутри, возможно, у окна, и смотрит на неё с тем своим непроницаемым выражением лица, которое так бесило и одновременно завораживало. — Я просто хочу понять, — продолжила Молли, и в её голосе послышалась дрожь. — Почему он со мной даже не разговаривает, а с тобой… Защищает тебя. Я видела. Джон напрягся. В её голосе не было угрозы. Только боль, которую она пыталась спрятать за бравадой, и это открытие почему-то кольнуло его. Он никогда не задумывался, что Молли может испытывать что-то, кроме одержимости. Ему казалось, что её чувства — это болезнь, не имеющая отношения к настоящим эмоциям. — Он просто отшил меня, — тихо сказала Молли. — Сказал не следить за ним. А я… я просто хотела быть рядом. Всего лишь. Лололошка наконец подал голос. Спокойно, без тени сочувствия, но и без жестокости, которая могла бы добить её окончательно. В его тоне чувствовалась усталость человека, который слишком много раз объяснял очевидные вещи тем, кто не хотел их слышать. — Если он сказал «нет», значит, нет. Не нужно за ним ходить. Не нужно подходить ко мне, чтобы что-то выведать. Это не поможет. — Но я… — Молли, — перебил Лололошка, и в его голосе прорезалась сталь, которую Джон уже слышал в раздевалке. — Есть люди, которым плевать на твои чувства. Он — один из них. Я — другой. Мне плевать на вас обоих. Если тебя это успокоит, мы не друзья, мы не общаемся, и кроме общей парты между нами ничего нет. Джон замер. Слова «мне плевать на вас обоих» ударили куда-то в грудь, вызвав странную, непривычную реакцию. Он ожидал, что это его заденет, что он мысленно отмахнётся от них, как отмахивался от всего, что касалось Лололошки. Но вместо этого внутри поднялась глухая, тягучая злость. Ему было плевать? Тогда зачем Джон вообще тратит на него время? Зачем защищал от Молли? Зачем сидел напротив в библиотеке и ловил себя на мысли, что хочет узнать его лучше? Наступила тишина. Джон слышал, как Молли тяжело дышит, пытаясь справиться с обидой. Ему было плевать на неё — или он хотел так думать. Но внутри засела какая-то неприятная тяжесть. Словно он только что подслушал то, что не предназначалось ему, и теперь должен был признать, что всё, что он делал в последние дни, было бессмысленным. — Ты прав, — наконец сказала Молли, и её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Я просто… дура. — Не дура, — ответил Лололошка, и в этом коротком ответе Джон услышал то, чего не ожидал: не жалость, нет, но что-то похожее на понимание. — Просто не та, кого он выберет. Шаги Молли эхом разнеслись по коридору. Она вышла, не заметив Джона, замершего за углом. В её глазах блестели слёзы, но она не плакала. Держалась. Джон проводил её взглядом и подумал, что, возможно, недооценивал эту девушку. Возможно, под всей её одержимостью было что-то настоящее. Джон выдохнул, прислонившись спиной к стене. Ему было плевать на Молли — или он хотел так думать. Но внутри засела какая-то неприятная тяжесть. Словно он только что подслушал то, что не предназначалось ему, и теперь должен был признать, что всё, что он делал в последние дни, было бессмысленным. Лололошке было плевать на него. На них обоих. И это признание больно ударило по самолюбию, которое Джон считал непробиваемым. — Выходи уже, — раздался усталый голос Лололошки. — Я знаю, что ты там. Джон шагнул из-за угла. Немец стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на него без удивления, словно ожидал этого. В его тёмных глазах не было ни злости, ни насмешки — только усталость человека, который привык, что его личное пространство постоянно нарушают. — Следишь за теми, кто следит? — спросил Лололошка. В голосе проскользнула лёгкая ирония, но она была скорее защитной, чем агрессивной. — Я просто… — Просто что, Харрис? — перебил Лололошка, и в его тоне впервые за весь разговор прорезалась усталая злость. — Просто решил проверить, не обижаю ли я твою поклонницу? Или не обижает ли она меня? Джон молчал. Он и сам не знал, зачем пришёл. Сказать, что хотел защитить? Что беспокоился? Эти слова застряли в горле, потому что они звучали бы фальшиво даже для него самого. — Я справлюсь, — сказал Лололошка, отталкиваясь от дверного косяка. — И тебе не нужно меня защищать. Мы даже не друзья. Он прошёл мимо, и на этот раз Джон успел заметить, как под чёрной повязкой на его руке что-то блеснуло — металлический отблеск, который исчез так же быстро, как и появился. — Лололошка, — окликнул Джон. Его голос прозвучал резче, чем он хотел, но он не мог позволить ему уйти просто так, оставив между ними эту глухую стену. Тот остановился, не оборачиваясь. Его плечи были напряжены, и Джон видел, как он ждёт, готовясь к очередному удару — словному или физическому. — Что у тебя с рукой? Лололошка замер на мгновение, затем повернул голову. В его глазах мелькнуло что-то, что Джон не смог прочитать — боль? гнев? отчаяние? — Не твоё дело. И ушёл, оставив Джона стоять в пустом коридоре с ощущением, что он только что потерял нить, которую так отчаянно пытался ухватить. Эти слова — «мы даже не друзья» — крутились в голове, вызывая глухое раздражение. Но раздражение это было странным: оно было направлено не на Лололошку, а на самого себя. Потому что Джон вдруг понял, что хочет опровергнуть эти слова. И это желание пугало его больше, чем любые шрамы.