Вниз, сквозь меня

Душераздирающий женский крик. Он разлетался по пустоши, сталкивался о скалы, растворялся в море и проникал в самые глубины души. Нехорошее предчувствие поселилось в желудке Джек. — Она уже должна была прийти, — поделилась своими переживаниями девушка с доктором. — Она никогда не опаздывает. — Может, она остановилась нарвать цветов? — На пустоши? — она резко подскочила и уже на выходе прокричала: — Пойду поищу её! Доктор тихо цокнул, недовольный нетерпением своей ученицы. Он напряжённо наблюдал, как девушка спешила вниз к калитке по садовой дорожке. Как только она исчезла вдали, доктор устало прикрыл глаза. Прожив на пустоши большую часть своего существования, он знал: здесь опоздание далеко не всегда бывает невинным событием. — Пусть она будет жива, — прошептал он, вымаливая чуда у небес. Но как только слова растворились в воздухе, он понял, насколько бесполезна эта просьба. *** Внимание Джек привлек красный цвет. Он выглядел неестественно в пейзаже, выбивался из спокойной палитры цветов пустоши. Тут всегда преобладали оттенки коричневого, изредка из сухой земли пробивались яркими красками травы спелого золота, оранжевые ноготки, синий вереск, фиолетовые акониты. Не росли здесь ни мухоморы, ни земляника. Пустоши были нейтральной территорией, и они не выносили цвета крови. Красный цвет был аномалией. Красный. Красный. Красный. Чем ближе подходила Джек, тем больше становилось красного, тем меньше становилось проблеска других цветов. Он словно вырывался наружу из неизвестного источника, из живого, опустошенного с наслаждением кем-то, кто держал нож. В центре этого источника лежало тело. Плавные изгибы, пышная грудь, широкие бедра... Тело... Тело... Глаза Джек метались по нему, переключаясь от золотых волос к туфелькам девичьим. Она упала на колени в папоротник, даже не заметив, как острые стебли впились в брюки. Руки в перчатках зависли над телом, не решаясь прикоснуться. Пальцы дрожали. Воздух закончился в легких, но она продолжала дышать, задыхаясь, хватая ртом этот проклятый воздух, пропитанный медным запахом. — Алексис, — выдохнула она, и имя прозвучало как молитва, как проклятие. Корзина с яблоками лежала рядом. Красными. Такими красными. *** Сознание возвращалось обрывками, как лоскуты старого одеяла, которые никак не складывались в целое. Горы... огромные горы... нечто изменяющееся на протяжении тысячелетий. Небо... синее небо... нечто невидимое, нечто реальное. Солнце... оно всего лишь одно. Вода... нечто приятное... Джек? Цветы... все одинаковые и все бесполезные. Небо... красное-красное небо... Красный цвет. Я не люблю красный. Всплеск воды. Кровь. Запах крови. Девочка, у которой нет крови. Человек, созданный из красной глины... человек, рождённый мужчиной и женщиной. Город. Он построен людьми. Что есть человек? Нечто созданное Богом? Или нечто созданное людьми? У меня есть жизнь и душа... И я живу для своей души. Тело — это трон души... Кто я? Это я. Кто Я? КТО я? Что Я?... Я — это я. Это я! Это моя видимая оболочка. У меня такое чувство, как будто это не я... Какое странное чувство... Моё тело словно растворяется. Я не вижу себя... Мой образ расплывается. Но я чувствую присутствие кого-то. Кто тут кроме меня?.. Знакомое лицо. Джек? Она плачет? Я хочу вытереть ей слёзы. Тело словно чужое. Она вытирает свои слёзы и отстраняется. Не уходи... Не бросай меня!... Доктор в хирургическом халате. Снова. Не хочу умирать. Скальпель... Вспышка. Боль. И снова тьма, которая почему-то пахнет озоном и потом. Моя грудная клетка вновь вздымается... Джек. Опять плачет, но теперь улыбается. Это слезы счастья? Ее руки, затянутые в перчатки, сжимают мои пальцы. Она что-то говорит, но слова тонут в шуме, похожем на прибой. Горы, величественные, пересекающие горизонт горы... Небо, голубое бескрайнее небо... Цветы, переливающиеся красками цветы... Поцелуй, нежный поцелуй. Меня целует Джек. Она без перчаток гладит мои светлые волосы. Ее пальцы пахнут травами и чем-то острым, химическим. Я помню этот запах. Это запах дома. *** Доктор Блик отложил скальпель и устало потер переносицу. Его руки больше не дрожали — это прошло еще полвека назад, когда он понял, что дрожь в Пустошах убивает быстрее любой болезни. — Она вернется, — сказал он, хотя не мог этого знать. — Дыхание устойчивое, сердце запустилось. Остальное — вопрос времени. Джек стояла у стены, прижимаясь спиной к холодным камням. Ее перчатки были сняты. Она смотрела на свои ладони, на тонкие шрамы между пальцами — следы скальпеля, кислоты, горячего металла. Следы жизни, которую она выбрала. — Она не двигается, — сказала Джек. Голос звучал ровно, как у доктора, когда он объяснял студентам строение человеческого тела. Без эмоций. Без надежды. — Почему она не двигается? — Второе воскрешение сложнее первого. Мы вернули ее тело, Джек. Душе нужно время, чтобы вспомнить, как им пользоваться. — А если она не вспомнит? Доктор ничего не ответил. Он лишь подошел к раковине и принялся отмывать руки — тщательно, размеренно, как делал всегда после сложных операций. *** Теперь мы сидим за столом. Джек кормит меня с ложечки. Хочу её обнять. Не получается. Тело будто не моё. Мы лежим на сене в сарае. Она обнимает меня... И плачет. Хочу утешить её. Слова застряли где-то в горле. Мои родители. У них красные глаза, как и у Джек. Ненавижу красный. Они вымученно улыбаются, что-то спрашивают. Ничего не могу разобрать. Мы снова дома. Дома у Джек. Мы? А где Джек? Я одна. Сижу на стуле в гостиной. Мне одиноко. Заберите меня, кто-нибудь. Джек заходит в комнату. Она вся в земле. Почему же ещё не моется? Целует меня. Как же я хочу ответить ей. Тело не слушается. Ненавижу это тело. Я снова одна. Снова и снова. Джек меня кормит, купает, одевает, целует. Почему я такая бесполезная? Что происходит? Я умерла?.. Хочу быть живой. *** Дни складывались в недели. Недели — в месяцы. Джек перестала их считать. Она вставала рано, готовила завтрак, кормила Алексис с ложечки. Каша стекала по подбородку, падала на чистую салфетку. Джек вытирала, кормила снова. Потом шла в лабораторию. Потом возвращалась, купала, переодевала, читала вслух — старые заметки доктора Блика, свои записи, иногда просто говорила о погоде, о горгульях на стенах, о том, как вереск зацвел не тем оттенком, каким должен был. Доктор Блик помогал, чем мог. Он больше не спорил. Не уговаривал отпустить. Просто молча ставил на стол склянки с настойками, подправлял позу Алексис в кресле, чтобы не затекала спина, и уходил. — Она тебя не слышит, — сказал он однажды. Не зло. Устало. — Ты знаешь это. — Знаю, — ответила Джек и продолжила расчесывать золотые волосы, заплетая их в косу — туго, аккуратно, как учила когда-то сама Алексис. *** Джек сегодня расстроена. Хочу её поцеловать. Она реже стала со мной общаться. Всё время молчит. Я пытаюсь разлепить губы. Не слушаются. Как будто бы их заклеили скотчем, а в тело вставили металлический каркас, который не даёт сделать ни единого движения. Боль одиночества разливается где-то в груди. Обрывочные события проносятся где-то перед лицом. Джек сегодня в черном, а глаза опять на мокром месте. Кто-то умер? Надеюсь, не я. Если это жизнь после смерти, то я не хочу. Я устала. Хочу, чтобы это закончилось. Всё такое неправильное. Всё такое странное. Всё чужое. Даже мозолистые ладони моей любимой кажутся чужими. Они всё реже меня касаются и всё дальше от меня находятся. *** Прошло два года. Доктор Блик ушел тихо, как и жил. Джек нашла его утром за столом, склонившимся над незаконченными записями. Она похоронила его в саду, под старым дубом. Не плакала. Не могла. Алексис сидела в кресле, смотрела куда-то сквозь стены, сквозь ветки и кости. Джек стояла рядом, сжимая в руке комок земли, и смотрела на нее. — Я устала, — сказала она вслух, впервые за долгое время признавая это. — Прошло несколько лет, с тех пор, как сестра убила мою любимую и сбежала в реальный мир. Недавно умер доктор. Я не поняла, как это случилось, и сил выяснять, если честно, не было. Было просто плохо. Она замолчала, поджав дрожащие губы. В комнате было тихо. Только ветер гулял по пустоши, принося запах соли и увядающего вереска. Алексия продолжала так же отчужденно нести свое жалкое существование. Доктор последние два года уговаривал ее просто отпустить и дать ей уйти на покой. «Она уже не здесь, она уже ничего не понимает». А Джек больно. Он не видел редкий чистый недоуменный взгляд её любимой, будто она наконец-то очнулась и увидела происходящее, будто она сейчас помотает головой и спросит, сколько спала. Она всё реже злилась на свою судьбу и реже думала о Алексии. Наверное, чувства угасли. Наверное, доктор был прав, что её больше нет. Нет больше её пышногрудой красавицы, нет её утешения, нет её света. Жалкая оболочка сейчас сидела в кресле и смотрела куда-то сквозь меня. Сквозь ветки и кости.