Вниз, сквозь меня

Джек опустилась на колени перед креслом. Положила ладони на безвольно лежащие руки Алексис. — Я не знаю, слышишь ли ты меня, — сказала она. — Не знаю, осталось ли там, внутри, хоть что-то, что помнит, кто ты. Кто мы. Но я обещала тебе, когда впервые подняла с этого стола, что не позволю тебе умереть снова. И я сдержала слово. Доктор помог, но слово сдержала я. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Доктор больше не поможет. Сестры нет. Деревня меня не ждет. И я не знаю, зачем я здесь. Не знаю, зачем я все еще… — голос дрогнул. — Но я здесь. И ты здесь. И если ты все еще там, внутри этой оболочки, которая когда-то была моей Алексис, которая смеялась и целовала меня в сарае, которая приносила яблоки, зная, как я их люблю… Если ты там — пожалуйста. Вернись. Тишина. Ветер за окном стих, будто тоже ждал ответа. Алексис не пошевелилась. Ее взгляд оставался пустым. Джек опустила голову, прижалась лбом к холодным пальцам. — Прости, — прошептала она. — Прости, что не смогла уберечь. Прости, что не смогла вернуть. Прости, что не могу отпустить. *** Сознание. Мутное, тяжелое, как вода в болоте. Голос. Чей-то голос. Знакомый. Близкий. «…зачем я здесь…» Джек. Это Джек. Она плачет? Она всегда плачет, когда думает, что я не вижу. «…моей Алексис…» Это я. Она говорит обо мне. Я здесь. Я здесь, Джек. «…вернись…» Я пытаюсь. Я пытаюсь, но тело не слушается. Оно тяжелое, чужое, будто на меня навалили камни. Но я здесь. Я слышу. Пальцы. Чьи-то пальцы сжимают мои. Теплые. Без перчаток. Джек. Это Джек. Я пытаюсь пошевелиться. Хотя бы пальцем. Хотя бы показать, что я здесь. Что я не ушла. Что я никогда не уходила. Ничего не получается. *«…прости, что не могу отпустить…»* Не отпускай. Пожалуйста. Не отпускай. *** Джек почувствовала это не сразу. Сначала ей показалось — просто ветер, просто игра воображения. Но потом пальцы под ее ладонями дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Она замерла, боясь дышать. Подняла голову. Глаза Алексис смотрели на нее. Не сквозь. На нее. В них был страх. Боль. Отчаяние. И еще что-то, отчего у Джек перехватило дыхание. — Алексис? — голос сорвался, превратился в шепот. Губы дрогнули. Веки опустились, поднялись снова. И в этом взгляде, мутном и тяжелом, как вода в болоте, вдруг мелькнуло что-то живое. «Джек…» Никто не произнес этого вслух. Но Джек услышала. Или почувствовала. Она сжала пальцы Алексис, прижалась к ним губами, закрыла глаза. — Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду. *** Дни снова потянулись. Но теперь в них появилось что-то новое. Движение. Сначала легкое сжатие пальцев в ответ. Потом — попытка повернуть голову. Потом — первый звук, сорвавшийся с губ, похожий на стон, на вздох, на имя, которое не выговорить, но которое невозможно забыть. Джек перестала считать время. Она просто была рядом. Кормила, купала, одевала, целовала. Ждала. Однажды утром она вошла в комнату и замерла на пороге. Алексис сидела в кресле, повернув голову к окну. Ее губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать. На коленях лежала старая заметка доктора Блика — Джек сама положила ее туда накануне, перед тем как уснуть. — Красный, — вдруг произнесла Алексис. Голос был хриплым, чужим, непривычным. Но это был ее голос. Джек сделала шаг. Потом еще один. Опустилась на колени перед креслом. — Что — красный? — спросила она тихо. Алексис медленно, очень медленно перевела взгляд с окна на Джек. В ее глазах больше не было пустоты. Только усталость. И что-то еще — теплое, родное, то, что Джек боялась назвать даже про себя. — Цветы, — выдохнула Алексис. — В саду. У тебя. Они… красные. Джек обернулась. За окном, в саду, там, где они с доктором Бликом когда-то сажали акониты и наперстянку, теперь цвели маки. Красные, яркие, невозможные для Пустошей. — Это ты, — прошептала Джек. — Ты вырастила их. Когда… когда искала дорогу обратно. Алексис слабо улыбнулась. Ее рука дрогнула, поднялась, коснулась щеки Джек. Пальцы были холодными, неуверенными, но они были здесь. Она была здесь — Я искала тебя, — сказала Алексис. — Всегда искала. Джек накрыла ее ладонь своей, прижалась к ней щекой. Зажмурилась, чувствуя, как слезы текут по лицу, падают на колени, на руки, на эту хрупкую, выстраданную, невозможную жизнь, которую они удержали вместе. — Я здесь, — сказала она. — Я никуда не уйду. Обещаю. Алексис смотрела на нее. Ветер за окном шевелил алые лепестки маков, и Пустоши впервые за много лет казались не такими чужими. — Знаю, — прошептала Алексис, и в этом слове было все — боль, потери, годы одиночества и надежда, которую они не дали умереть.