Карамиау

      Бог развлечений для взрослых — это маленькое засаленное божество, обитающее в складках дорогих кожаных диванов и питающееся крошками импортного печенья. Он приходится двоюродным братом богу театра, но у него куда лучше зубы и куда более циничный взгляд на человеческую натуру. В VIP-гостиной клуба этот бог сейчас наблюдал за тем, как Годжо исполняет древнее и тонкое искусство быть дорогим предметом. Это было представление, требующее огромной физической выносливости, абсолютного владения лицевыми мышцами и умения игнорировать тот факт, что тебя использует в качестве очень яркой подушки человек, сколотивший состояние на недвижимости. Гламур — удивительная субстанция, способная превратить молодого человека с бесполезным театральным дипломом в ангела, сошедшего с небес, при условии, что наблюдатель достаточно пьян. Вблизи, однако, гламур оказывался сделан в основном из двустороннего скотча, дешевых блесток из Гуанчжоу и холодного, сырого ужаса человека, которому надо платить за квартиру в конце недели. Годжо сидел на колене господина Такахаси, девелопера с шеей, похожей на мешок с мокрой мукой, и часами, которые могли бы купить небольшую квартиру в Тибе.       Такахаси как раз объяснял сложную налоговую лазейку своему деловому партнеру, когда его рука, тяжелая и влажная, как мертвая камбала, легла на бедро Годжо. Для Такахаси танцор был не человеком с именем, личными тревогами и любовью к дешевой лапше, а высококлассным интерактивным обивочным материалом, который время от времени хихикал в нужные моменты. Годжо откинул голову назад, позволяя своим белым волосам коснуться шеи мужчины, и рассмеялся тем пустым, красивым смехом, в котором не было ни капли тепла. Он думал о Станиславском и о магическом «если бы», гадая, предусматривал ли великий мастер сценарий, где актер должен притворяться, что ему нравится запах маринованной редьки и затхлого бренди. Тем временем за длинной стойкой из темного полированного дерева Сугуру наблюдал за тем, как тает лед в бокале хайбол, с интенсивностью человека, следящего за замедленной съемкой крушения поезда. Он знал точный вес бумажника Такахаси и уровень его толерантности к алкоголю, который сейчас зависал где-то около красной черты. Он протер стойку тряпкой, движения его были медленными и механическими, но глаза не отрывались от напряженных мышц лопаток Годжо.       В VIP-гостиной пахло паленой пылью от тяжелых софитов, пролитым сахарным сиропом и отчетливым ароматом «старых денег», пытающихся купить молодые ощущения. Это была комната, где достоинство умирало тихой смертью, обычно в сопровождении тарелки фруктов, стоившей больше пары приличных туфель. Для Нанами эта сцена была плохо затянутым узлом, где напряжение было целиком односторонним, а веревка гарантированно лопнет, если кто-то сделает резкое движение. Он наблюдал, как большой палец Такахаси вдавливается в мягкую кожу чуть выше колена Годжо, оставляя след, который к утру непременно превратится в синяк. В этот момент Такахаси решил, что хочет трюк — вежливый термин, который богатые используют, когда хотят увидеть, как кто-то унижается ради их развлечения. Он залез во внутренний карман пиджака, достал хрустящую купюру в десять тысяч иен и сложил ее в треугольник размеренными движениями человека, который верит, что показывает магический фокус. Затем он попытался засунуть бумажку за воротник жилета Годжо, и его пальцы скользнули по бледной коже ключицы танцора. Это был классический жест мелкой власти, от которого шелк вдруг стал казаться слоем горячего жира на коже.       Годжо не вздрогнул, потому что вздрагивание было роскошью, стоившей ему чаевых. Вместо этого он наклонился ближе, его голубые глаза широко распахнулись и неестественно ярко заблестели в цветных огнях, и прошептал Такахаси на ухо что-то забавное, от чего пожилой мужчина заревел пропахшим спиртом смехом. Но даже смеясь, Годжо перевел взгляд на тень, где стоял Нанами, — краткая, безмолвная мольба к тому, кто напомнил бы ему, что он все еще человек. Этот взгляд длился лишь долю секунды, но для Нанами он был громче любого крика. Сугуру скользнул вдоль стойки к официанту, протягивая ему свежую бутылку газированной воды, но его глаза все еще были прикованы к VIP-столику. Он мысленно отметил добавить наценку к итоговому счету Такахаси под видом прочих сервисных сборов — единственного способа, которым клуб умел наказывать мир за то, какой он есть. Он знал, что Годжо придет в бар после смены, пропахший чужим одеколоном, и его нужно будет оттирать горячей водой и грубым мылом, пока кожа не покраснеет. Это был ритуал, который они оттачивали восемь лет, безмолвный порядок, не дававший им обоим окончательно сойти с ума в неоновых джунглях Аоямы.       Нанами шагнул вперед из-за занавески, его рука лежала на цепочке от часов на поясе. Свет ближайшего софита поймал золотую оправу его очков, превратив их в два слепых сияющих диска, скрывавших от гостиной его глаза. Он не принадлежал этой комнате, с ее дешевыми обещаниями и ложью, но он был здесь, потому что танцор на диване стал частью его собственной сложной геометрии. Компаньон Такахаси, молодой мужчина с тревожными глазами того, кто еще не заработал свой первый миллион, заметил приближение Нанами и нервно прочистил горло. Но Такахаси был слишком занят, пытаясь скормить Годжо кусочек дыни с зубочистки, чтобы заметить, что температура в кабинке вдруг упала на несколько градусов. Годжо взял дыню губами, не сводя глаз с лица Нанами, и его выражение было маской идеального, профессионального подчинения, за которой пряталось растущее чувство ужаса. Он знал, что Нанами ненавидит эту часть его жизни, ненавидит грязь и компромисс, и боялся, что мастер шибари сейчас посмотрит на него и увидит только сальные пятна на воротнике.       — Господин Такахаси, — голос Нанами был тих, но у него было странное качество пробиваться сквозь пульсирующие басы музыки, как холодный сквозняк под дверью. — Администрация просит начать подготовку к финальному представлению вечера, для чего необходимо присутствие господина Годжо в гримерной.       Такахаси моргнул, его маленькие глазки с трудом сфокусировались на высоком мужчине, который вдруг материализовался рядом с его столом. Он посмотрел на иену, все еще торчавшую из жилета Годжо, затем на Нанами, и уродливое выражение раздражения начало формироваться на его тяжелом лице. Он привык покупать все, что хотел, и ему не нравилось, когда ему напоминали, что его аренда танцора подчиняется расписанию.       — Мы тут заняты, дружище, — буркнул Такахаси, и его рука сжала бедро Годжо в жесте столь же грубом, сколь и неэффективном. — Передай администрации, что я заплачу еще за час. Более того, скажи им, пусть все шоу запишут на мой счет.       Годжо почувствовал, как пальцы впиваются глубже в его мышцу, и на мгновение улыбка дрогнула, явив миру мельком уставшего, испуганного мальчишку, провалившего последнее прослушивание восемь лет назад. Он посмотрел на Сугуру за стойкой, но бармен был занят трудным клиентом, пролившим мартини, и стоял к гостиной спиной. Годжо был один на диване, зажатый между тяжестью мужчины, который платил по его счетам, и холодными, требовательными глазами мужчины, который владел его сердцем.       — Боюсь, это невозможно, — сказал Нанами, его тон оставался идеально вежливым и совершенно лишенным какого-либо человеческого тепла. — Веревки, используемые в представлении, требуют определенной температуры и влажности для обеспечения безопасности. Любая задержка поставит под угрозу целостность узлов. Я уверен, что человек вашего делового чутья понимает важность соблюдения стандартов оборудования.       Упоминание оборудования и стандартов, казалось, сбило Такахаси с толку ровно настолько, чтобы он ослабил хватку на ноге Годжо. Нанами не стал дожидаться, пока девелопер восстановит ход мыслей. Он просто протянул руку, взял Годжо за локоть и поднял его с дивана твердым нажатием, не терпящим возражений. Годжо поднялся, колени слегка дрожали из-за неудобной позы, и он инстинктивно шагнул за широкие плечи Нанами. Такахаси пробормотал себе под нос что-то оскорбительное, но не встал, его внимание уже вернулось к остаткам своего напитка.       Отговорка про веревки и влажность, разумеется, была полной выдумкой, произнесенной с той абсолютной серьезностью, которую мог призвать на помощь только мужчина в сшитом на заказ костюме, не рискуя, что у него загорится воротник. Никакой репетиции не было запланировано на ближайшие три часа, а пеньковым веревкам в его шкафчике было глубоко безразлично до относительной влажности в VIP-кабинке — они вполне счастливо висели в темноте и ждали своей очереди. Но ложь сослужила свою службу, а именно — извлекла Годжо из хватки мужчины, который верил, что достаточно большая пачка бумажек может купить любую безнравственность.       Нанами повел Годжо прочь от кабинки, все еще держа танцора за запястье теплой хваткой, полностью свободной от той жирной липкости, что покрывала все остальное в клубе. Они вошли в тихий коридор, ведущий к гримерным. Тяжелая стальная дверь заглушила пульсирующие басы клуба глухим, финальным ударом. Воздух здесь был прохладнее, пахло мокрым бетоном и стиральным порошком. Годжо прислонился к стене, плечи его обмякли, гламур начал вытекать из него, оставляя бледным и худым под резкими лампами дневного света.       — Спасибо, — прошептал Годжо, голос его чуть дрогнул, когда он потянулся за воротник жилета, вытащил десятитысячную иену и сжал ее в кулаке, как кусок мусора. — Я бы еще пяти минут не выдержал.       Нанами стоял молча, глядя на пятно на шее Годжо, где покоилась рука Такахаси. Его челюсть окаменела в жесткую линию. Он достал из кармана чистый носовой платок, шагнул ближе и начал вытирать воротник жилета танцора. Его движения были нежными, но в том, как он обращался с тканью, чувствовалось сдерживаемое бешенство, отчего сердце Годжо забилось быстрее.       — Такова реальность твоей профессии, — сказал Нанами, его голос был низким и лишенным обычной отстраненности. — Ты позволяешь этим людям обращаться с тобой как с товаром, потому что веришь, что это единственный способ быть замеченным. Но есть разница между тем, чтобы быть замеченным, и тем, чтобы быть использованным.       — Я знаю, — сказал Годжо, опуская голову и глядя на свои блестящие кожаные туфли. — Арендную плату не волнует эта разница. И клуб тоже. Если я не сижу у них на коленях, они не покупают дорогое шампанское, а если они не покупают шампанское, Яга найдет кого-то другого.       За шесть месяцев под низкими потолками и облагаемым высокими налогами небом «Паранойи» Нанами понял, что индустрия развлечений по сути своей — огромная машина, предназначенная для превращения человеческой уязвимости в ликвидные активы. Существовала популярная мысль, которую обычно пропагандировали люди, носившие очень дорогую обувь и никогда не убиравшие за собой, что то, что Годжо делал на сцене, было искусством, а то, что происходило в кабинках, — чем-то совершенно иным. Нанами, обладавший несчастливым даром видеть вещи такими, какие они есть, знал, что это хрупкая ложь. Стриптиз был такой же секс-работой, как и элитный эскорт или банальная проституция. Секс-работой, завернутой в дорогое освещение, которое позволяло посетителям делать вид, что они покровители искусств, а не одинокие люди с чересчур большим количеством денег и слабым самоконтролем. В токийском муниципальном налоговом управлении существовало множество категорий для бизнеса, но все они сводились к одной фундаментальной истине: одни люди платили за то, чтобы на них смотрели, а другие платили, чтобы смотреть, и разница между ними составляла около сорока процентов налога.       В молодости Нанами верил, что искусство — это нечто священное, занятие, существующее вне вульгарного круговорота иен и сен. Шесть месяцев в Аояме излечили его от этого недуга, заменив его тихим, тяжелым пониманием того, что даже самый красивый танец — это всего лишь продукт, созданный для потребления людьми, у которых закончились вещи, которые можно купить. Мать Годжо могла рассказывать соседям, что ее сын — современный хореограф, но в бухгалтерских книгах Яги он числился в разделе «активы», прямо между шампанским и бархатной обивкой. Нанами каждый день видел маленькие трагедии ремесла: как чужая рука отклонялась на три дюйма выше по бедру, чем положено, как тело сжималось в безмолвной покорности, прежде чем лицо вспоминало, что нужно улыбнуться, как младшие танцоры терли свои ключицы в служебных туалетах, пока кожа не становилась цвета зимнего заката. Годжо был бесспорным властелином этого королевства иллюзий, но даже короли платили дань варварам у ворот. Десятитысячная иена, сейчас скомканная в кулаке Годжо, не была чаевыми. Это была лицензия на то, чтобы обращаться с человеком как с особо отзывчивым предметом в течение сорока пяти минут.       Нанами считал себя этаким беспристрастным антропологом в мире, где люди добровольно обменивали свою честь на бумажки. Но эта беспристрастность была лишь удобной ширмой, выбеленным фасадом, за которым скрывался куда более темный и собственнический инстинкт. Три недели назад этот фасад едва не рухнул с оглушительным треском, когда один из клиентов, импортер немецких автомобилей по фамилии Ота, попытался силой утащить Годжо в закрытую приватную кабинку. Годжо тогда улыбался своей самой широкой и мертвой улыбкой, но его пальцы судорожно цеплялись за край барной стойки, оставляя глубокие царапины на гладком лаке. Нанами помнил, как у него потемнело в глазах, а пальцы правой руки сами собой сжались в кулак с такой силой, что кожа на костяшках натянулась до белизны. Он уже сделал первый шаг вперед, готовый нарушить все мыслимые правила клуба, здравого смысла и уголовного кодекса ради сомнительного удовольствия сломать импортеру нос. Но Сугуру, обладавший сверхъестественным чутьем на подобные критичные моменты, среагировал на долю секунды быстрее. Бармен возник между ними, держа в руках поднос с коллекционным саке, которое якобы было личным подарком от заведения.       Сугуру тогда улыбался так тепло и открыто, словно Ота был его любимым дядюшкой, но его глаза оставались абсолютно холодными, как замерзшая грязь на дне колодца. Он деликатно, но непреклонно перехватил запястье импортера, разворачивая его руку под таким углом, что мужчина был вынужден отпустить Годжо, чтобы не закричать от боли в суставе. Весь инцидент занял не более десяти секунд, и для случайных свидетелей это выглядело как жест гостеприимства со стороны персонала. Нанами тогда заставил себя отступить обратно в тень, чувствуя во рту горький, металлический привкус собственного бессилия и удушающей ревности. Этот случай показал Нанами, что в их странном треугольнике роли были распределены задолго до его прихода. Сугуру умел защищать Годжо от внешнего мира, используя для этого тонкие социальные механизмы, ложь и безупречные манеры, которые он оттачивал годами. Нанами же, со всей своей правильностью, в критический момент едва не превратился в обычного уличного драчуна, готового разрушить карьеру Годжо ради удовлетворения собственного эго. Это осознание собственной уязвимости перед лицом ревности было самым тяжелым уроком, который он усвоил за время работы в Аояме.

***

      Серый рассветный свет просачивался сквозь жалюзи спальни, ложась на пол ровными полосами. В квартире пахло уютом, который сейчас казался почти чужеродным после неонового безумия Аоямы. Из кухни доносились едва слышные, успокаивающие звуки: мерный стук ножа о деревянную доску и слабый, аппетитный аромат бульона со свежим зеленым луком. Сугуру хозяйничал там, давая им время и пространство, чтобы прийти в себя после тяжелой смены. Нанами сидел на кровати, прислонившись спиной к прохладной, слегка шероховатой поверхности деревянного изголовья. На нем была простая футболка, но даже в домашней одежде он сохранял свою привычную, собранную осанку. Годжо лежал прямо на нем, устроившись всем телом на его груди и животе, словно огромный, лишенный совести кот. Его длинные ноги были переплетены с ногами Нанами, а подбородок покоился на его плече. Танцор перебирал пальцами тяжелое вафельное покрывало из плотного хлопка, ощущая каждую рельефную ячейку ткани, и вел себя так, словно между ними никогда не было тех тяжелых, полных слез разговоров. Это была его привычная защитная реакция — завернуться в ласку, как в кокон, и притвориться, что мир вокруг безопасен и прост.       Эти два месяца, прошедшие с момента их памятного разговора и установления нового порядка, стали для Нанами временем глубокой внутренней калибровки. Он, человек структуры и логики, обнаружил себя в центре сложной, пульсирующей системы, которую невозможно было описать простыми терминами. Жизнь втроем, разделенная между двумя квартирами и одним общим пространством клуба, требовала от него гибкости, о существовании которой он раньше и не подозревал. Они выработали правила — негласные, но жесткие, как морские тросы. Одно из них, самое важное для Нанами, гласило: он и Сугуру никогда не обсуждали свои личные, интимные моменты с Годжо друг с другом. Это была зона тишины, необходимая для сохранения достоинства каждого и предотвращения разрушительной ревности. Нанами уважал Сугуру. За это короткое время его уважение трансформировалось из профессионального признания в некую форму молчаливого братства. Они были двумя полюсами, удерживающими нестабильную планету по имени Годжо на ее орбите. Сугуру был домом, тишиной и прошлым, которое невозможно было вычеркнуть. Нанами стал вектором, дисциплиной и будущим, которое только предстояло построить.       Именно поэтому Нанами и нужно было начать этот разговор — такой, который дастся им двоим тяжело, но от которого зависит, выдержит ли их хрупкая конструкция первое настоящее испытание.       — Сатору, — Нанами произнес это имя негромко, но в его голосе прозвучала та самая деловая, требовательная интонация, которая обычно предшествовала серьезному разбору полетов в репетиционном зале. — Я изучал твое личное дело в архиве Яги перед тем, как подписать контракт. Ты окончил театральную академию с отличием. Твои преподаватели пророчили тебе ведущие роли в классическом репертуаре. Почему ты никогда не пытался вернуться туда? В настоящий театр.       Годжо мгновенно перестал гладить покрывало. Его тело, только что бывшее мягким и податливым, под подбородком Нанами сделалось жестким, словно под кожей вместо мышц внезапно натянулись стальные струны. Он не поднял головы, но его пальцы, до этого лениво перебиравшие вафельную ткань покрывала, судорожно сжались, сминая плотный хлопок в кулаке.       — Зачем? — Годжо спросил это слишком быстро, и его голос, обычно такой гибкий и богатый на интонации, прозвучал плоско. — В «Паранойе» я звезда. Я зарабатываю за один вечер больше, чем театральный актер третьего ранга получает за три месяца изнурительных репетиций и гастролей по провинциальным ДК. У меня есть имя, есть афиши на Омотесандо. Меня все устраивает.       Нанами повернул голову, пытаясь заглянуть в лицо танцора, но Годжо упорно прятал нос в складках его серой футболки. Он видел, что за этим напускным прагматизмом Годжо скрывается глубокая, тщательно охраняемая рана, но его собственный практичный разум требовал логического завершения картины.       — С твоим талантом и той базой, которую тебе дали в академии, это не должно быть вопросом денег, — Нанами продолжал говорить ровно, не замечая, как его слова вонзаются в Годжо подобно тонким иглам. — Среди гостей клуба есть люди с колоссальным влиянием в культурном секторе. Тот же господин Такахаси, при всей его вульгарности, является крупным спонсором нескольких независимых театральных трупп в Токио. Если бы ты проявил немного гибкости... Один его звонок или рекомендательное письмо могли бы открыть для тебя любые двери. Найти мецената для постановки с твоим участием не составило бы труда.       Годжо рывком поднялся на локтях, разрывая их физический контакт. Его волосы растрепались, закрывая половину лица, но сквозь эти пряди Нанами увидел взгляд, от которого у него внутри впервые за все время шевельнулось нехорошее предчувствие. В этих льдисто-голубых глазах горела чистая, концентрированная ярость, смешанная с такой глубокой, древней болью, что Нанами невольно отшатнулся назад, глубже вжимаясь спиной в деревянное изголовье.       — Спонсора? — Годжо переспросил это слово так, словно оно было куском гнили, который он случайно положил себе в рот. — Ты предлагаешь мне найти спонсора? Ты предлагаешь мне пойти к Такахаси, к человеку, который только что лапал меня за бедро своими жирными пальцами, и попросить у него денег на искусство?       Его голос сорвался на хриплый, прерывистый шепот, который заполнил всю комнату, отражаясь от голых стен спальни. Годжо сидел на коленях перед Нанами, и его пальцы впивались в собственные бедра, оставляя на бледной коже красные следы через ткань домашних штанов.       — Ты действительно не видишь разницы? — танцор подался вперед, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Нанами. — То, что я делаю в «Паранойе», — это работа. Да, грязная и унизительная, когда приходится улыбаться всяким ублюдкам. Но это сделка. Они платят за шоу, я продаю им иллюзию своего тела на сорок минут. Театр был единственным местом, где я не был товаром! Это было единственное, что принадлежало только мне, моей душе, моему таланту, который я холил и лелеял годами!       Он замолчал на секунду, тяжело и прерывисто дыша, и его грудная клетка под тонкой тканью свитера ходила ходуном.       — И ты предлагаешь мне притащить эту грязь туда? — Годжо практически выплюнул эти слова Нанами в лицо. — Ты хочешь, чтобы я купил себе роль на деньги человека, который видит во мне только дорогую шлюху для приватных кабинок? Чтобы я стоял на сцене под софитами, играл Шекспира и знал, что декорации за моей спиной оплачены тем, что я вовремя раздвинул ноги или позволил засунуть купюру себе за воротник? Это то, как ты меня видишь? Как дорогую вещь, которую можно просто переставить с одной полки на другую, если за это хорошо заплатить?       Тишина в спальне стала почти осязаемой, тяжелой и вязкой, нарушаемой лишь прерывистым дыханием Годжо. Разум Нанами, привыкший функционировать как безупречный вычислительный механизм, сейчас лихорадочно анализировал произошедшее. Он совершил фундаментальную ошибку в расчетах, применив свою сухую логику к той единственной сфере жизни Годжо, которая оставалась для танцора священной. Нанами медленно выдохнул, чувствуя, как внутри зарождается глухое раздражение — не на Годжо, а на саму абсурдность ситуации. В его картине мира не существовало такого понятия, как чистые или грязные деньги, когда речь шла о выживании и побеге из токсичной среды. Он ненавидел видеть, как Годжо разрушает себя в Аояме, как позволяет сальным бизнесменам вроде Такахаси оставлять синяки на своей коже. Предложение использовать их ресурсы было продиктовано не презрением, а желанием вытащить Годжо из этого болота.       — Ты закончил? — голос Нанами прозвучал ровно, без единой ноты извинения или оправдания. — Если ты выплеснул весь свой праведный гнев, то теперь послушай меня. Внимательно и без истерик.       Годжо шумно втянул воздух сквозь стиснутые зубы, его глаза опасно сузились, но он остался сидеть на коленях, замерев в напряженной позе хищника перед прыжком. Нанами подался вперед, отрывая спину от деревянного изголовья. Он намеренно сократил дистанцию, вторгаясь в личное пространство танцора, чтобы тот не мог отвести взгляд или спрятаться за своими эмоциями.       — Я не вижу в тебе дорогую вещь, — произнес Нанами, чеканя каждое слово. — Если бы я видел в тебе только товар, я бы не сидел сейчас в этой постели. Я бы не тратил свое время на попытки выстроить с тобой и Сугуру нечто, что имеет шанс на существование за пределами стен клуба. Я вижу перед собой невероятно талантливого человека, который предпочитает гнить в комфортной роли жертвы, вместо того чтобы использовать доступные инструменты для спасения.       Нанами протянул руку и обхватил запястье Годжо, заставляя его разжать пальцы, впивающиеся в бедро. Кожа танцора была ледяной, пульс под большим пальцем Нанами бился рваным, паническим ритмом.       — Твоя концепция чистоты искусства инфантильна, — продолжил он, глядя прямо в покрасневшие глаза Годжо. — Ты думаешь, что сохраняешь свой алтарь в неприкосновенности, отказываясь возвращаться в театр. Но правда в том, что ты просто боишься. Ты боишься, что если выйдешь на настоящую сцену и снова потерпишь неудачу, у тебя больше не останется оправданий. В клубе ты всегда можешь сказать себе, что это не настоящее искусство, что ты просто продаешь иллюзию. Это удобный щит.       Годжо попытался выдернуть руку, его лицо исказилось от новой волны боли и возмущения, но хватка Нанами осталась непреклонной. Танцор открыл рот, собираясь выкрикнуть очередное обвинение, но слова застряли у него в горле. Взгляд светлых глаз мастера был слишком тяжелым, слишком проницательным, пробивающим все выстроенные годами защитные барьеры.       — Я ненавижу Такахаси и ему подобных не меньше твоего, — голос Нанами чуть дрогнул, выдавая ту самую ярость, которую он так тщательно скрывал. — Каждый раз, когда я вижу чужие руки на твоем теле, мне хочется сломать им пальцы. Но я прагматик. Этот мир не справедлив, и никто не придет спасать тебя просто потому, что ты красиво страдаешь. Если ублюдок с деньгами может стать твоим билетом на свободу — ты берешь эти деньги, строишь на них свою сцену, а потом вышвыриваешь его вон. Я предлагаю тебе перестать быть красивой обивкой для дивана и стать режиссером собственной жизни. Использовать их так же, как они используют тебя. Это не грязь, Сатору. Это стратегия выживания.       Слова Нанами прозвучали в утренней тишине спальни с оглушительной ясностью. В них не было ни издевки, ни попытки унизить — только безжалостная, кристально чистая констатация факта. И именно эта холодная объективность пробила броню Годжо эффективнее любых криков. Танцор замер, его широко распахнутые глаза смотрели на мастера шибари, но видели не его, а собственное отражение, уродливое в своей трусости. Вся его многолетняя философия, выстроенная на статусе непонятой жертвы, рушилась на глазах, рассыпаясь мелким крошевом. Он не защищал свое искусство. Он просто прятался от возможности снова оказаться недостаточно хорошим.       Годжо дернул рукой, вырывая запястье из хватки Нанами. Ему нужно было немедленно уйти, сбежать от этого взгляда, который видел его насквозь. Танцор вскочил на ноги, едва не запутавшись в собственных домашних штанах. Он не произнес ни слова — его горло сдавило спазмом, а в ушах шумела кровь. Развернувшись, Годжо бросился вон из спальни, его босые пятки гулко зашлепали по паркету коридора. Хлопок двери ванной комнаты, прозвучавший через несколько секунд, поставил громкую точку в его позорном бегстве. Нанами остался сидеть на кровати. Пространство, которое еще минуту назад было заполнено пульсирующей энергией Годжо, теперь казалось неестественно холодным.       В дверном проеме спальни появилась высокая фигура Сугуру. Бармен смотрел на смятые простыни, и в его глазах читалась сложная смесь усталости и понимания. Он слышал каждое слово. Тонкие стены квартиры в Минато никогда не предназначались для хранения тайн.       — Вы ведете себя слишком жестоко, — произнес Сугуру, нарушая тишину. Его голос звучал ровно, без обвинительных интонаций. — Вы вскрыли его самую глубокую рану без какой-либо анестезии. Он сейчас заперся в ванной и, скорее всего, сидит на кафельном полу, пытаясь собрать себя по кускам. Ему нужно было время, чтобы прийти к этому самостоятельно.       Нанами перевел взгляд на бармена. В его светлых глазах за стеклами очков не было ни капли злобы или раздражения.       — А вы слишком мягки, — ответил Нанами, и эти слова упали в пространство между ними тяжелыми камнями. — Вы давали ему это время на протяжении восьми лет. Восемь лет вы убаюкивали его страхи, позволяя ему верить, что клуб — это его потолок. Вы стелили ему соломку каждый раз, когда он спотыкался, и в итоге он разучился ходить самостоятельно. Если бы вы сделали то, что сейчас сделал я, еще тогда, после его провала в академии, он бы уже давно блистал на настоящей сцене.       Сугуру знал, что Нанами прав. Каждое слово било точно в цель, обнажая его собственную, эгоистичную потребность быть утешением для сломанного гения. Он так боялся потерять Годжо, что добровольно построил для него золотую клетку из заботы и всепрощения.       — Я хотел защитить его, — тихо сказал Сугуру. — Индустрия развлечений жестока, но мир большого театра — это мясорубка для людей с такой хрупкой психикой. Я видел, как он сломался в первый раз. Я не хотел собирать эти осколки снова.       — Он больше не тот испуганный мальчик, которого вы подобрали на улице, — возразил Нанами. — В нем есть стержень, просто он покрыт толстым слоем клубной грязи и жалости к себе. Его место там, где искусство требует отдачи, а не чаевых.       Нанами не жалел о сказанном. Хирургическое вмешательство всегда сопровождается болью и кровотечением, но без него пациент обречен на медленное гниение. Ему просто надоело смотреть, как важные люди вокруг него заблуждаются — из страха, из нежности, из привычки спасать не тех, кого нужно, — и с улыбкой на лице, убивают себя в этих заблуждениях. Если для того, чтобы вернуть их в реальность, ему придется быть злодеем в этой истории, Нанами был готов к этому.