Карамиау

      Дождь за окном перешел в ту монотонную, мелкую морось, которая обычно заряжает в Токио на всю ночь, превращая город в размытое акварельное пятно. В гостиной квартиры в Минато царила та особенная, густая тишина, которая бывает только тогда, когда пространство покидает его главный, самый шумный обитатель. Годжо задерживался на репетиции у Казе, и эта пауза в их привычном расписании ощущалась как глубокий, медленный выдох. Сугуру сидел на глубоком кожаном диване, подтянув одну ногу к груди и опираясь спиной о мягкие подушки. На его коленях лежал толстый том в выцветшей тканевой обложке — сборник старой японской поэзии, который он нашел в букинистическом магазине на Дзимботё. Страницы пахли сухой пылью, этот запах успокаивал, возвращая его в те времена, когда мир еще не был таким сложным и изломанным. Свет в комнате был приглушенным. Единственным источником освещения служил тяжелый торшер в углу рядом с диваном, чей абажур из плотного желтого шелка отбрасывал на страницы книги мягкий, но неудачно направленный свет.       Торшер стоял именно в этом углу, потому что в день переезда Годжо, воодушевленный идеей создать «уютный уголок для вдохновения», собственноручно водрузил его туда, а потом, разумеется, забыл о своем решении, и с тех пор никто не решался передвинуть конструкцию, словно она была памятником его редкому приступу хозяйственности. Сугуру, впрочем, не питал к этому торшеру никаких сентиментальных чувств, но сегодня, после двенадцатичасовой смены за стойкой, когда каждая мышца плечевого пояса гудела от усталости, а желание просто досидеть до прихода Годжо и не уснуть прямо на диване было единственной целью, возиться с мебелью казалось ему непозволительной роскошью. Он просто щурился, пытаясь разобрать мелкий шрифт иероглифов. Чуть сдвинулся на диване, пытаясь поймать более удачный угол падения света, и тихо, почти неслышно вздохнул, потирая переносицу большим и указательным пальцами. Это было мимолетное проявление дискомфорта, крошечная слабость, которую он позволил себе в уверенности, что за ним никто не наблюдает.       Но за ним наблюдали.       Нанами сидел в кресле напротив, держа в руках планшет с открытыми таблицами расчета нагрузок для предстоящего шоу. По крайней мере, он должен был их изучать. На деле же его взгляд уже минут двадцать был намертво прикован к фигуре бармена. Тот сидел неподвижно, спина неестественно прямая, словно он проглотил стальной прут. Внешне он казался воплощением равнодушия, но внутри него бушевала настоящая катастрофа, вызванная тем самым разговором с Мей Мей и последующим осознанием собственных чувств. Нанами, человек, привыкший выражать свои намерения через четкие контракты и жесткие узлы, сейчас оказался абсолютно безоружным перед лицом простой человеческой симпатии. Он не умел флиртовать. Он не умел говорить красивые слова или делать непринужденные комплименты. Сама мысль о том, чтобы открыть рот и произнести вслух то, что происходило у него внутри, вызывала у него приступ панической асфиксии. Страх отказа был настолько велик, что парализовывал его волю, превращая в молчаливого наблюдателя.       И все же его инстинкты — те самые инстинкты, которые заставляли его маниакально контролировать безопасность партнера во время подвешивания, — требовали выхода. Нанами физически не мог выносить вида чужого дискомфорта, особенно если этот дискомфорт испытывал Сугуру. Он видел, как бармен щурится, как напрягаются мышцы на его шее, как тень от абажура падает ровно на середину страницы, заставляя глаза Сугуру работать на пределе возможностей. Мозг Нанами лихорадочно просчитывал варианты. Сказать «Вам темно?» казалось ему слишком интимным, слишком заботливым. Это было нарушением той хрупкой дистанции, которую он отчаянно пытался сохранить. Но ничего не делать было еще невыносимее.       Он отложил планшет на журнальный столик. Сугуру не поднял глаз от книги, но мастер заметил, как его плечи едва уловимо напряглись, реагируя на изменение обстановки. Движения Нанами были выверенными, почти механическими, скрывающими за собой колоссальное внутреннее напряжение. Он обогнул столик и направился к углу комнаты, где стоял торшер. Бармен почувствовал приближение мужчины еще до того, как тот оказался рядом. Воздух вокруг стал плотнее, наполнившись тонким ароматом парфюма с нотами кедра. Он оторвал взгляд от страницы и посмотрел на того, кто сейчас возвышался над ним. Нанами не смотрел на Сугуру. Челюсть была плотно сжата, а взгляд за стеклами очков сфокусирован исключительно на металлическом стержне торшера.       — Освещение в этой зоне спроектировано крайне нерационально, — произнес мастер, и его голос прозвучал по-деловому. — Угол падения света не соответствует нормам эргономики для чтения мелкого шрифта.       Это было оправдание. Неуклюжая, тяжеловесная словесная конструкция, за которой Нанами пытался спрятать свою заботу. Сугуру замер, не произнося ни слова. Он наблюдал за тем, как руки мастера обхватывают стойку торшера. Металл тихо скрипнул, когда он начал с ювелирной точностью, поворачивать конструкцию. Нанами встал между торшером и диваном, и тень от его широких плеч на мгновение накрыла бармена целиком, погружая его в полумрак.       В этот момент Сугуру почувствовал нечто странное. Это было удивительное ощущение чужого контроля, который мягко, но непреклонно вторгался в его зону комфорта. Нанами не спрашивал разрешения. Он просто увидел проблему и начал ее устранять, перестраивая физический мир вокруг Сугуру так, чтобы тому было удобнее. И в этом властном, безапелляционном жесте было столько скрытой, пульсирующей силы, что у бармена перехватило дыхание. Он почувствовал, как внизу живота, там, где обычно гнездилась глухая усталость, вдруг свернулся тугой, горячий узел напряжения. Это было незнакомое чувство — предвкушение того момента, когда ты сдаешься чужой воле, позволяешь кому-то другому взять на себя ответственность за твой покой.       Нанами продолжал регулировать наклон абажура. Его предплечье, обтянутое тканью рубашки, оказалось в нескольких сантиметрах от щеки Сугуру. Бармен чувствовал жар, исходящий от тела мастера, чувствовал его ровное сдерживаемое дыхание. Вся поза Нанами была пропитана той специфической, жесткой заботой, которую он обычно проявлял только в студии, когда связывал Годжо. Но сейчас не было никаких веревок. Был только этот тяжелый латунный торшер и невыносимо интимное желание Нанами сделать так, чтобы глаза Сугуру не уставали.       — Я думаю, так будет лучше, — сказал он, наконец отпуская металлическую стойку.       Свет теперь падал идеально ровно, освещая страницы книги мягким теплым сиянием, не оставляя ни единой тени. Сугуру моргнул, привыкая к новому освещению. Он поднял голову и посмотрел на Нанами. Тот отступил на полшага назад, словно обжегшись о собственную смелость. Мастер шибари стоял перед ним, напряженный, как натянутая струна. Он избегал прямого зрительного контакта, глядя куда-то в район корешка книги на коленях Сугуру. И в этой его позе, в этой нелепой, почти детской попытке спрятать свои истинные мотивы за разговорами об эргономике, бармен вдруг увидел все.       «Он ухаживает за мной».       Эта мысль ударила Сугуру с оглушительной ясностью.       Это не была простая вежливость соседа по квартире. Это не было желанием оптимизировать пространство. Это был Нанами — человек, который боялся собственных чувств до одури, но который физически не мог оставаться в стороне, когда объекту его симпатии было некомфортно. Он двигал мебель. Он создавал идеальные условия. Он, по сути, выстраивал вокруг Сугуру невидимый каркас из своей защиты, предлагая ему опереться на эту силу, позволить ей проникнуть в его жизнь, заполнить те пустоты, которые бармен так долго скрывал за своей собственной вечной заботой о других.       Это был не первый случай. Все эти эти недели складывались из крошечных, почти незаметных жестов. Он вспомнил, как Нанами вдруг начал задерживаться на кухне после ужина, находя бесконечные поводы попить чаю или проверить что-то в планшете, хотя раньше уходил в кабинет сразу после еды. Как в прошлый вторник, когда Сугуру случайно обронил, что у него болит запястье после особенно тяжелой смены, мастер спустя час принес откуда-то тюбик противовоспалительной мази, положил на край стола и ушел, не сказав ни слова. Как он стал предлагать помощь с продуктами и интересоваться, что именно Сугуру любит есть, а затем в холодильнике стали появляться вещи, которые бармен даже не просил покупать.       Он убеждал себя, что это просто бытовая забота, свойственная людям, живущим под одной крышей, что Нанами, педантичный до мании, просто стремится оптимизировать их совместное существование, что мазь была проявлением общей вежливости, а задержки на кухне — случайностью. Он цеплялся за эти рациональные объяснения, потому что альтернатива была слишком пугающей. Но сейчас, глядя на Нанами, который стоял перед ним, напряженный и красный до самых ушей, отрицать очевидное было бы просто глупо. Мастер выглядел как гимназист, который не решается пригласить девушку своей мечты на школьный танец. Его пальцы, только что касавшиеся латунного стержня, безвольно висели вдоль тела, словно он не знал, куда их деть. Вся его идеальная выверенная поза рушилась, обнажая под собой испуганного человека, который только что наступил себе на гордость и теперь не знал, как пережить последствия.       Внутри Сугуру что-то дрогнуло. Та глухая, непробиваемая стена, которую он воздвиг вокруг своего сердца после потери Рико, вдруг дала тонкую трещину. Он всегда был тем, кто отдает. Тем, кто готовит ужины, кто выслушивает, кто утешает и кто не требует ничего взамен. Он привык быть удобным, незаметным, функционирующим механизмом по обеспечению чужого комфорта. И теперь, когда кто-то другой, такой же сломанный и закрытый, как он сам, пытался сделать это для него... Это было ошеломляюще. Это было так глубоко и так интимно, что у него закружилась голова. Ему вдруг захотелось податься вперед, позволить этому тугому горячему узлу внизу живота распуститься, позволить Нанами заполнить его целиком, без остатка.       Но затем, словно ледяная вода на разгоряченную кожу, пришло другое осознание:       Сатору.       Сугуру резко отвел взгляд, уставившись в страницы книги, буквы на которых вдруг расплылись в нечитаемую кашу. Чувство вины затопило его с такой силой, что ему стало физически трудно дышать. Годжо был там, на репетиции, выматывая себя до предела, пытаясь собрать свою разбитую жизнь по кускам. И он делал это, опираясь на их поддержку, на уверенность в том, что дома его ждут две незыблемые скалы. Годжо любил Нанами. Годжо нуждался в Нанами. И Годжо доверял Сугуру больше, чем кому-либо в этом мире.       «Если я отвечу, — с ужасом подумал бармен, его пальцы судорожно вцепились в края обложки. — Если я позволю себе это... что будет с ним? Он воспримет это как предательство. Он решит, что мы сговорились за его спиной. Что он снова стал лишним».       Страх за Годжо оказался сильнее любого собственного желания. Сугуру привык приносить себя в жертву ради благополучия тех, кого любил. Это был его паттерн, его проклятие, от которого он не мог избавиться. Он не мог позволить себе счастье, если цена этого счастья — разрушенная психика Годжо. Он должен был остановить это прямо сейчас, пока трещина в его броне не превратилась в пробоину.       — Спасибо, — произнес Сугуру. Его голос прозвучал тихо, но в нем появилась та самая гладкая, непроницаемая интонация, которую он использовал за барной стойкой, когда хотел вежливо, но твердо отстраниться от назойливого клиента. — Так действительно гораздо лучше. Ты очень внимателен, Кенто.       Он назвал его по имени, но в этом звуке не было ни капли той теплоты, которая могла бы дать ложную надежду. Это была констатация факта, благодарность за оказанную услугу. Не более того. Нанами уловил эту перемену мгновенно. Его способность читать малейшие изменения в тоне и языке тела сработала безотказно. Он увидел, как напряглись плечи Сугуру, как закрылась его поза, как он снова спрятался за своей вежливостью. И это ударило мастера сильнее, чем прямой отказ. Он сделал шаг назад, чувствуя, как внутри все сжимается от унизительного обжигающего стыда. Он перешел черту. Он позволил своим инстинктам взять верх над разумом и теперь пожинал плоды собственной глупости. Сугуру все понял и потому аккуратно указал ему на его место.       — Не за что, — сухо ответил Нанами. — Это элементарная забота о сохранности зрения.       Он вернулся к своему креслу, сел и схватил планшет с такой силой, что пластиковый корпус жалобно скрипнул. Он уставился в экран, не видя перед собой ничего, кроме размытых полос света. Сердце колотилось в горле, а во рту стоял горький привкус собственного поражения. Он попытался проявить заботу, попытался показать свои чувства единственным доступным ему способом и потерпел крах. Теперь дистанция между ними казалась еще более непреодолимой, чем раньше. Сугуру остался сидеть на диване. Свет от торшера падал на книгу идеально ровно, но он больше не мог читать. Он смотрел на сжатые челюсти Нанами, на его напряженную спину и чувствовал, как внутри него самого что-то ломается. Он понимал, что только что причинил боль человеку, который пытался сделать ему хорошо. Он понимал, что Нанами воспринял его отстраненность как отвержение. Но он не мог поступить иначе. Не тогда, когда на кону стояло благополучие Годжо.       Восемь лет, прожитые рядом с Годжо, научили Сугуру одной жестокой истине: он был единственным постоянным человеком в жизни танцора. За эти годы Годжо позволял себе короткие романы, мимолетные увлечения, которые вспыхивали и гасли, как спички на ветру. Бармен видел их все — ярких, красивых, совершенно не подходящих Годжо людей, которые входили в его жизнь и выходили из нее, оставляя после себя лишь легкий осадок разочарования. Он никогда не ревновал к этим случайным связям. Потому что знал: они не могли занять его место. Годжо возвращался домой, падал на диван и жаловался на очередного неудачника, а Сугуру ставил перед ним чашку чая и слушал, зная, что завтра все будет как прежде. Годжо мог менять партнеров, но его дом оставался неизменным. Бармен был уверен в этом так же, как в том, что земля вращается вокруг солнца.       Он знал, что Годжо мог бы ревновать, если бы Сугуру вдруг завел кого-то серьезного. Это была бы не ровная, спокойная ревность собственника — она была бы короткой и болезненной, вспышкой обиды на то, что его место заняли. Но Годжо знал бармена слишком хорошо. Он знал, что тот никого не любит так, как любит его самого. В этом была их уродливая гармония: Сугуру давал Годжо абсолютную, непоколебимую преданность, а Годжо принимал ее как должное, не чувствуя угрозы. Они были двумя половинками одного целого, связанными не столько любовью, сколько болезненной привычкой. Но потом появился Нанами и все стало сложным. Запутанным настолько, что Сугуру больше не мог просчитать последствия ни одного своего шага.       Годжо любил Нанами по-настоящему. Не так, как любил своих мимолетных любовников, — глубоко, отчаянно, впервые в жизни по-взрослому. И Нанами отвечал ему тем же, дисциплинируя, направляя, вкладывая в его хаотичную душу структуру и смысл. Сугуру видел, как Годжо меняется к лучшему. И теперь, если он позволит себе то, что зарождалось между ним и Нанами, он рискует разрушить все. Годжо может не выдержать новой реальности, где его два главных якоря смыкаются друг с другом. Бармен не мог рисковать. Он слишком хорошо знал, что происходит с Годжо, когда тот чувствует себя покинутым. Он видел это восемь лет назад, в ту ночь на мокром асфальте. И именно поэтому он не мог допустить, чтобы это повторилось.

***

      Воздух снаружи казался невероятно легким после спертой, пропитанной пылью и потом атмосферы репетиционного зала. Годжо толкнул плечом стеклянную дверь, чувствуя, как каждое движение отзывается болью в мышцах. Казе гонял его сегодня с особой садистской методичностью, заставляя повторять один и тот же пластический этюд до тех пор, пока тело не начало двигаться на одних рефлексах, почти отключив сознание. Танцор чувствовал себя так, словно его разобрали на запчасти, промыли в ледяной воде и собрали обратно, забыв пару важных деталей. Но в этой физической опустошенности была своя извращенная прелесть — она не оставляла места для страха, который обычно преследовал его перед выходом на сцену. Он натянул воротник кашемирового пальто повыше, прячась от промозглого ноябрьского ветра, который гулял по широкой площади перед театром, подметая редкие сухие листья. Сегодня у них в «Паранойе» был законный выходной, редкая роскошь, когда время не измерялось количеством выпитого гостями алкоголя и чаевыми, засунутыми за пояс.       Он увидел Сугуру почти сразу. Бармен стоял у края тротуара, прислонившись спиной к парапету, и эта поза выдавала его с головой. Обычно он держался прямо, с той спокойной грацией человека, который всегда контролирует ситуацию. Сейчас же плечи были опущены, а взгляд устремлен куда-то сквозь поток проезжающих машин, в точку, известную только ему одному. В опущенной руке тлела сигарета, тонкая струйка дыма уносилась ветром. Это была деталь, которая мгновенно заставила Годжо внутренне подобраться. Сугуру курил крайне редко, в основном в те моменты, когда уровень внутреннего напряжения превышал критическую отметку, когда ему требовалось нечто большее, чем просто ровное дыхание, чтобы сохранить рассудок. Танцор остановился на секунду, впитывая эту картину, чувствуя, как привычная потребность в заботе внезапно меняет полярность.       Он должен был заподозрить неладное еще утром, когда телефон в кармане зажужжал сообщением от Сугуру. Тот написал, что собирается забрать его с репетиции, и это было настолько нехарактерно, что Годжо тогда на мгновение замер, перечитывая строки. Обычно в их общие выходные бармен отсыпался, пытаясь восстановиться после изматывающих смен за стойкой. Он выбирался из постели только к обеду, сонный и взлохмаченный, и первым делом ставил чайник. Но сегодня он написал первым и предложил встретить. Это было неправильно. Это выбивалось из их привычного, отлаженного годами графика. Тогда Годжо списал это на внезапный приступ заботы, на желание провести время вместе, и даже испытал легкое умиление. Теперь же, глядя на осунувшееся лицо Сугуру и тлеющий окурок в его пальцах, он понимал: все было гораздо серьезнее.       Он подошел почти бесшумно — его длинные ноги в тяжелых ботинках мягко ступали по мокрому асфальту. Бармен заметил его лишь в последний момент, когда Годжо уже вторгся в его личное пространство. Сугуру вздрогнул, словно выныривая из глубокой воды, торопливо бросил окурок на асфальт и придавил его носком ботинка. На его лице на долю секунды отразилась сложная смесь вины и растерянности, прежде чем он успел натянуть свою привычную мягкую полуулыбку. Но для Годжо эта доля секунды была красноречивее любых слов. Он не стал ничего спрашивать. Вместо этого он просто шагнул вперед, сокращая дистанцию до нуля, и обвил руками шею Сугуру, наваливаясь на него всем своим немалым весом. Это был жест безоговорочного доверия — позволить другому человеку держать тебя, когда собственные ноги едва держат.       Бармен ответил на объятие инстинктивно, его руки легли на талию танцора, притягивая его ближе. Он наклонил голову, и их губы встретились. Поцелуй был глубоким, долгим, но в нем не было той ленивой уверенности, с которой Сугуру обычно целовал его. Это было похоже на попытку ухватиться за спасательный круг. Годжо почувствовал на языке горький вкус табака. Он приоткрыл губы, позволяя бармену углубить поцелуй, позволяя ему забрать столько тепла, сколько тому было нужно. Пальцы Сугуру сжались на плотной ткани пальто танцора, сминая кашемир с такой силой, словно он боялся, что тот прямо сейчас растворится в воздухе. В этом грубом контакте сквозила такая уязвимость, что у Годжо защемило сердце. Он отвечал на поцелуй, мягко поглаживая затылок Сугуру, перебирая его длинные темные волосы, пытаясь через это прикосновение передать ему свою поддержку.       — От тебя воняет дешевыми сигаретами, — пробормотал Годжо, нехотя разрывая поцелуй, но оставаясь в кольце чужих рук. Он уткнулся носом в холодную кожу на шее бармена, прямо над воротником его куртки. — Ты же знаешь, я ненавижу этот запах. Он въедается в волосы, и потом никакой шампунь не помогает. Если ты решил начать смолить, как портовый грузчик, мог бы хотя бы выбрать марку подороже.       Его тон был капризным, полным того самого нытья, которым он обычно маскировал свою тревогу. Это была игра, правила которой они оба знали наизусть. Годжо жаловался на мелочи, чтобы не задавать главных вопросов, а Сугуру извинялся и брал на себя вину, чтобы скрыть то, что действительно его грызло. Но сегодня эта игра казалась танцору фальшивой. Он чувствовал, как напряжена спина бармена под его руками, как неровно бьется пульс на его шее. Тот был здесь, держал его, отвечал на поцелуй, но мыслями оставался где-то далеко — в темных лабиринтах, куда Годжо не было доступа. Он не знал, что причиной этой задумчивости был Нанами, он не знал о тех тектонических сдвигах, которые происходили в их квартире в его отсутствие. Он видел лишь то, что его самый близкий человек сейчас отчаянно нуждается в том, чтобы кто-то другой взял на себя тяжесть этого мира.       Сугуру тихо усмехнулся, но звук вышел сухим, лишенным привычной теплоты. Он потерся щекой о макушку Годжо, его пальцы медленно разжались, поглаживая спину танцора успокаивающим ритмичным движением.       — Прости, — его голос прозвучал глухо. — Просто тяжелый день. Накопилась усталость. Я куплю тебе твой любимый кофе с карамельным сиропом, чтобы перебить запах, хорошо? Пойдем домой. Тебе нужно отдохнуть после репетиции.       — Мне не нужен кофе, — Годжо поднял голову, его голубые глаза, обычно искрящиеся насмешкой или требовательным ожиданием, сейчас смотрели на Сугуру с пугающей пронзительной серьезностью. Он не стал отстраняться. Напротив, он подался еще ближе, вжимаясь всем телом в фигуру бармена.       Танцор понимал только один язык, на котором мог говорить о глубокой привязанности — язык тела. Восемь лет их сложной запутанной связи научили его тому, что слова часто лгут, а прикосновения — никогда. Он помнил, как Сугуру вытаскивал его из панических атак, как он безжалостно и одновременно нежно доводил его до грани, пока в голове не оставалось ни одной мысли, кроме удовольствия. Он помнил это ощущение тяжести, когда чужое тело накрывает тебя целиком, прибивая к матрасу, когда каждый толчок отзывается где-то глубоко внутри, растягивая, заполняя ту сосущую пустоту, которая всегда жила в нем. Эта глубокая, болезненная полнота была для Годжо синонимом безопасности. Это было то единственное состояние, в котором он чувствовал себя по-настоящему живым, закрепленным в реальности, а не парящим в пустоте собственных страхов. И сейчас он хотел дать это чувство Сугуру.       Годжо знал, что люди считали его чудовищем. Его немногочисленные партнеры, которые продержались дольше трех недель, неизменно уходили с одними и теми же словами. «Ты не способен никого любить, кроме себя», «Ты просто нарцисс, которому нужна аудитория», «Ты высасываешь из людей все соки и даже не замечаешь этого». И Годжо, в глубине души, соглашался с ними. Он действительно был эгоистичным и требовательным. Он брал внимание, заботу, обожание как должное и редко оглядывался на то, что оставляет после себя. Но с Сугуру все было иначе. Он был единственным человеком, ради которого Годжо был готов остановиться. Увидеть чужую боль и попытаться ее унять, пусть и неуклюже, методами, которые больше походили на взрывную волну, чем на тонкую заботу. Его любовь к Сугуру была шумной — она хватала без спроса и требовала немедленного ответа.       Годжо не умел делать чай и поправлять пледы, как это умел делать Сугуру. Его забота выражалась иначе — через грубоватые шутки, через требование внимания, через то, как он цеплялся за человека, не давая ему уйти в себя. И сейчас, чувствуя, что Сугуру сломлен, что его якорь шатается, Годжо не стал ждать, пока тот придет в себя сам. Он просто сделал то, что умел лучше всего — он вторгся в пространство бармена, требуя, чтобы тот вынырнул из своего внутреннего омута и сосредоточился на нем, на их общем тепле. Это была грубая помощь, но она была искренней. Потому что, несмотря на все обвинения в нарциссизме, Годжо действительно умел любить. Просто его любовь была похожа на ураган, а не на теплый дождь.       Он скользнул руками ниже, обхватывая талию Сугуру, и с силой прижался к нему бедрами. Движение было полным откровенного собственнического трения. Годжо намеренно перенес вес, заставляя бармена опереться спиной о гранитный парапет, лишая его возможности отступить. Он потерся о него, жестко, недвусмысленно, чувствуя, как напрягаются мышцы под плотной тканью джинсов. Это не было попыткой соблазнения на людной улице. Это было обещание. Напоминание о той скрытой от посторонних глаз динамике, где они оба могли позволить себе быть уязвимыми. Годжо хотел, чтобы Сугуру вспомнил, как это бывает, когда все границы стираются, когда остается только ритм, глубокое сбитое дыхание и то тягучее чувство наполненности, которое выжигает любые сомнения. Он хотел стать для него тем самым якорем, тяжелым и горячим, который удержит его от падения в эту непонятную бездну. Сугуру шумно выдохнул, его глаза на мгновение расширились, когда он осознал суть этого послания.       Он попытался сделать шаг в сторону, попытался вернуть себе привычную роль опекуна, но Годжо держал его крепко, не позволяя разорвать контакт. Пальцы танцора скользнули под край куртки бармена, сжимая плотную ткань рубашки на его пояснице, притягивая его еще ближе, так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Годжо зарылся лицом в изгиб его шеи, глубоко вдыхая запах сигарет, смешанный с ароматом геля для душа.       — Ты думаешь слишком громко, — прошептал Годжо. — У тебя в голове сейчас работает какая-то проклятая бетономешалка, и она мешает мне дышать. Я не знаю, что ты там себе надумал. Но прямо сейчас ты никуда не пойдешь.       Он снова потерся о него бедрами, медленно, с нажимом, заставляя Сугуру глухо простонать сквозь стиснутые зубы. Этот звук был музыкой для ушей Годжо. Он означал, что их близость оказалась сильнее тех мыслей, которые терзали бармена. Танцор знал, как Сугуру любит контроль, как ему необходимо чувствовать свою власть, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но он также знал, что иногда лучшая форма заботы — это забрать этот контроль, заставить человека подчиниться чужой непреклонной воле. Он хотел, чтобы Сугуру перестал думать. Он хотел, чтобы он просто чувствовал. Чувствовал это давление, эту жадную, почти агрессивную потребность Годжо быть рядом, быть тем самым центром тяжести, вокруг которого вращается его мир.       — Сатору, — голос Сугуру дрогнул, его руки, до этого безвольно лежавшие на талии танцора, внезапно сжались, пальцы впились в кашемировое пальто. Он уткнулся лбом в плечо Годжо, его дыхание стало прерывистым, горячим. — Мы на улице. Люди смотрят.       Влажный ветер проносился по широкой улице, швыряя в лица прохожих мелкую водяную пыль, но Сугуру почти не чувствовал этого холода. Весь его мир сейчас сузился до тяжести чужого тела, с силой вжимающего его в гранитный парапет. Кашемировое пальто Годжо пахло парфюмом и тем специфическим, чуть пыльным запахом театральных кулис, который танцор приносил с собой после репетиций. Этот запах смешивался с жаром, исходящим от его кожи, создавая удушливый кокон, отрезающий их от шума дождливого Токио. Бармен стоял, прижатый спиной к холодному камню, и чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Слова Годжо, прошептанные прямо в кожу на шее, были похожи на приказ, не терпящий возражений. И в этот момент, измотанный невыносимым напряжением последних дней, Сугуру понял, что больше всего на свете он хочет подчиниться этому приказу.       Он закрыл глаза, позволяя себе на секунду просто раствориться в этом ощущении чужой жадной потребности. Это была грязная, бесстыдная игра на людной улице, но именно эта бесстыдность сейчас была нужна ему больше всего. Она вышибала из головы все мысли о правильном и неправильном, о сложных геометрических фигурах их отношений, о холодных глазах мастера шибари. Оставалась только чистая физиология, инстинкт, требующий ответа. Годжо сместил одну руку с поясницы бармена, проведя ладонью вверх по его боку. Его пальцы с силой, почти до синяков, впились в ребра сквозь ткань рубашки, а большой палец скользнул выше, грубо, но уверенно очерчивая контур грудной мышцы.       Это было откровенное, бесцеремонное прикосновение, нарушение всех мыслимых норм приличия для общественного места. Мимо них по тротуару спешили люди, прячась под зонтами, кто-то бросал на них косые неодобрительные взгляды, но Годжо это совершенно не волновало. Он продолжал сминать ткань рубашки Сугуру, его пальцы настойчиво, с жестким нажимом массировали мышцы, требуя полного присутствия. И Сугуру сдавался. Он чувствовал, как под этим напором крошится ледяная корка его самоконтроля. Вина за то, что он прячется в Годжо, как в обезболивающем, все еще скреблась где-то на задворках сознания, но физические ощущения были слишком оглушающими.       Рука Сугуру скользнула ниже по спине Годжо, опускаясь на его бедро. Он сжал пальцы, чувствуя под плотной тканью брюк тугие натренированные мышцы танцора. Это прикосновение не было нежным, оно было ответным ударом, попыткой перехватить инициативу, показать, что он тоже здесь, что он тоже может быть жестким. Годжо в ответ лишь тихо, довольно выдохнул, еще сильнее вжимаясь в него, позволяя Сугуру ощутить всю тяжесть своего возбуждения.       — Прекрати, — Сугуру попытался придать голосу строгую интонацию, но она разбилась о его собственное тяжелое дыхание. Он перехватил запястье Годжо, чья рука сейчас слишком откровенно сжимала его бок. — Если ты сейчас же не перестанешь выводить меня из себя, Сатору, я клянусь, я засуну тебя в первую попавшуюся машину и мы поедем домой, и тогда я заставлю тебя пожалеть о том, что ты вообще начал эту игру на улице.       Сугуру знал, как Годжо реагирует на подобные слова. Он знал, что для танцора нет ничего слаще, чем перспектива быть наказанным человеком, которому он доверяет. Годжо рассмеялся, и этот смех был низким, полным искреннего удовольствия. Он не попытался вырвать свое запястье из хватки Сугуру, наоборот, он расслабил руку, позволяя бармену полностью контролировать его движение. Его вторая рука, все еще находившаяся под курткой Сугуру, скользнула ниже, пальцы нагло, с силой сжали ягодицу бармена через плотную ткань джинсов.       — О, я очень на это надеюсь, — промурлыкал Годжо. — Потому что если ты сейчас предложишь мне выпить кофе с карамельным сиропом, я закричу так громко, что сюда сбежится вся полиция. К черту кофе. Поехали домой.       Слова Годжо стали последней каплей. Сугуру резко, с силой оттолкнул танцора от себя, разрывая этот удушливый опьяняющий контакт. Воздух между ними показался ледяным после жара их тел. Годжо покачнулся, но устоял на ногах, на его лице играла довольная улыбка человека, который получил именно то, что хотел. Сугуру не стал ничего отвечать. Он развернулся к проезжей части, поднял руку, выхватывая взглядом в потоке машин яркую шашечку свободного такси. Его движения были резкими, порывистыми. Внутри него все гудело от переизбытка адреналина и нереализованного желания. Он больше не думал о Нанами, не думал о квартире в Минато, не думал о том, насколько запуталась их жизнь. Сейчас имела значение только эта пульсирующая потребность, только этот человек рядом с ним, который смотрел на него так, словно Сугуру был единственным источником света в этом сером дождливом городе.

***

      Металлическая защелка замка поддалась с глухим щелчком, впуская двоих внутрь темной прихожей. Холодный воздух подъезда мгновенно смешался с теплым, застоявшимся запахом дома. Годжо не дал Сугуру даже разуться, наваливаясь всем телом на закрытую дверь и увлекая бармена за собой в слепой, жадный поцелуй. Мокрое пальто танцора, тяжелое от ноябрьской мороси, скользнуло с его плеч прямо на пол, увлекая за собой связку ключей, которая звякнула о паркет где-то в темноте. Пальцы Сугуру, все еще хранившие запах дешевого табака и уличной сырости, впились в бледную шею Годжо, фиксируя его голову под нужным углом. Их зубы столкнулись в спешке, оставляя на губах солоноватый привкус крови, но ни один из них не подумал остановиться, словно этот безумный бег сквозь дождь требовал немедленного физического завершения. Мокрые носки оставляли темные следы на паркете, пока они продвигались вглубь коридора, не разрывая этого удушливого, спасительного контакта, который возвращал их обоих в реальность после изнурительного дня.       Движение в сторону спальни напоминало медленную борьбу с собственной одеждой, которая никак не желала поддаваться онемевшим от сырости пальцам. Годжо намеренно усложнял задачу, изгибаясь в руках бармена и не давая тому расстегнуть пуговицы рубашки. Он тихо фыркал в чужие губы, торопливо прикусывая нижнюю губу Сугуру, словно испытывая предел его бесконечного терпения. Свитер, застрявший где-то на уровне локтей, превратил руки Годжо в бесполезные путы, но тот лишь вызывающе смеялся, откидывая голову назад и подставляя шею под горячее дыхание. Белые пряди волос, пропитанные дождевой водой, липли ко лбу и щекам, мешая обзору, но глаза сияли сквозь этот хаос вызывающим блеском. Он всем телом прижимался к Сугуру, пачкая его сухую одежду уличной влагой и грязью, наслаждаясь тем, как рушится домашний порядок под напором его капризного настроения.       Сугуру не стал потакать этой детской игре, перехватив тонкие запястья Годжо одной рукой и с силой прижав их к стене рядом с дверным проемом. Тяжелое дыхание бармена опаляло кожу на ключицах танцора, заставляя того замереть под давлением чужого тела. Прохладный бетон стены сквозь тонкую ткань рубашки мгновенно остудил разгоряченную кожу, вынуждая Годжо мелко вздрогнуть от этого резкого контраста. Сильные пальцы Сугуру держали запястья крепко, почти до синяков, лишая малейшей возможности продолжить эту глупую, дразнящую игру в темной прихожей. Глаза Годжо широко распахнулись, ловя скудный свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь мутное стекло окна над входной дверью. В полутьме его широкая улыбка казалась почти призрачной, но в ней не было ни капли искреннего раскаяния за устроенный беспорядок и брошенные на пол мокрые вещи. Танцор намеренно подался вперед, преодолевая сопротивление чужой хватки, и потерся носом о подбородок Сугуру, выказывая свое упрямое нежелание подчиняться.       — Отпусти, — прошипел Годжо, намеренно понижая голос, в котором не было ни грамма настоящей просьбы. — Или силенок не хватает удержать?       Он дернулся всем телом, резко подаваясь вперед и вправо, пытаясь выскользнуть из захвата. Это был грязный, нечестный прием — Годжо знал, как использовать свой вес и гибкость, отточенные годами танцев на пилоне. Он почти преуспел: пальцы Сугуру на долю секунды разжались на его левом запястье. Но бармен был готов к этому. Восемь лет совместной жизни научили его читать движения Годжо лучше, чем собственные мысли. Сугуру не стал ловить ускользающую руку. Вместо этого он шагнул вплотную, вдавливая Годжо в стену всем своим весом, наваливаясь на него тяжелой непреодолимой массой. Его колено грубо раздвинуло бедра танцора, вжимаясь в пах сквозь плотную ткань брюк. Воздух со свистом вырвался из легких Годжо, когда спина с силой ударилась о стену. Его свободная рука метнулась к шее Сугуру, пальцы впились в воротник футболки, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли притянуть еще ближе. Бармен перехватил эту руку в полете, скручивая ее за спину танцора. Движение было быстрым, лишенным всякой нежности, рассчитанным исключительно на то, чтобы лишить противника подвижности. Плечевой сустав Годжо болезненно хрустнул, заставив его судорожно выдохнуть сквозь стиснутые зубы.       — Ты слишком много болтаешь, — ровно, скучающе произнес Сугуру, хотя его грудная клетка тяжело вздымалась, прижимаясь к груди Годжо. — И слишком много себе позволяешь. Я сказал тебе прекратить еще на улице.       Голос бармена звучал низко, вибрируя в тесном пространстве коридора. В нем не было ни злости, ни раздражения — только та самая абсолютная власть, которую Годжо одновременно ненавидел и жаждал больше всего на свете. Сугуру не собирался уговаривать или играть в поддавки. Он собирался сломать это бессмысленное, истеричное сопротивление, потому что знал: под слоем капризной бравады скрывается перепуганный мальчишка, которому нужно, чтобы кто-то просто взял за него ответственность. Годжо сжал зубы, откидывая голову назад. Его грудь ходила ходуном, пытаясь расшириться в тисках чужого тела. Он ненавидел чувствовать себя беспомощным, но именно эта беспомощность сейчас была его единственным спасением от мыслей, которые разрывали череп на части. Он хотел, чтобы Сугуру заставил его замолчать, стер все его страхи грубой, непреклонной силой.       Годжо упрямо извернулся, игнорируя боль в вывернутом плече, и впился зубами в плечо бармена, прокусывая ткань футболки. Челюсти сжались с яростной силой, оставляя глубокий, болезненный след. Сугуру даже не вздрогнул. Он лишь глухо, раздраженно цыкнул языком, словно наказывая неразумного щенка. Его правая рука, до этого фиксировавшая запястье Годжо, скользнула вверх, обхватывая горло танцора. Пальцы сомкнулись на бледной коже, большой палец лег точно на пульсирующую вену, а остальные вдавились в мышцы шеи. Давление было выверенным — не удушающим, но достаточным для того, чтобы перекрыть кислород ровно настолько, чтобы перед глазами Годжо поплыли темные круги. Хватка на горле мгновенно заставила Годжо разжать челюсти. Он инстинктивно дернулся, пытаясь вдохнуть, его глаза широко распахнулись в паническом ужасе.       — Хватит, — голос Сугуру стал жестким, лишенным малейших следов мягкости. — Ты ведешь себя как избалованный ребенок, Сатору. И если ты хочешь, чтобы с тобой обращались как с ребенком, я это устрою.       Бармен резко отстранился от стены, увлекая за собой обмякшее тело танцора. Он потащил Годжо за собой по коридору, удерживая за вывернутую за спину руку и воротник рубашки. Годжо спотыкался, его ноги скользили по паркету. Он пытался восстановить равновесие, пытался сопротивляться, но хватка Сугуру была железной. Каждое неловкое движение отзывалось острой болью в плече, заставляя танцора тихо, сквозь зубы материться. Они ввалились в спальню, не включая свет. Воздух здесь был сухим и прохладным, резко контрастируя с влажным жаром их тел. Сугуру толкнул Годжо на широкую кровать с такой силой, что матрас жалобно скрипнул. Танцор рухнул лицом вниз на чистое постельное белье, его мокрая одежда мгновенно оставила на простынях темные пятна. Он попытался перевернуться, но Сугуру оказался на нем быстрее, чем Годжо успел сделать вдох.       Плотное тело бармена придавило его к матрасу, колени зафиксировали бедра Годжо, лишая его возможности брыкаться. Одна рука Сугуру легла на затылок танцора, вдавливая его лицо в подушку, а вторая рванула воротник рубашки. Ткань затрещала по швам, пуговицы со звоном отлетели куда-то в темноту. Годжо замычал в подушку, его тело рефлекторно выгнулось дугой, пытаясь сбросить чужой вес. Это было унизительно. Это было грубо.       И это было именно то, чего он так отчаянно добивался.       — Снимай это дерьмо, — приказал Сугуру, его дыхание опаляло затылок Годжо. — Или я разорву его на лоскуты.       Бармен отпустил затылок танцора, позволяя ему повернуть голову и вдохнуть спертый воздух. Годжо с хрипом втянул кислород, его грудная клетка судорожно расширялась, встречая сопротивление матраса. Он не спешил подчиняться. Дух противоречия, та самая истеричная гордость, которая заставляла его провоцировать конфликты, все еще бушевала в нем. Он скосил глаза, глядя на Сугуру через плечо. В полумраке лицо бармена казалось высеченным из камня — жесткие линии скул, плотно сжатые губы, темные, непроницаемые глаза, в которых не было ни капли жалости.       — Сам снимай, — выдохнул Годжо, его голос дрожал от напряжения. — Ты же так любишь все контролировать. Вот и работай.       Это была последняя капля. Провокация, которая должна была переполнить чашу терпения. И она сработала. Сугуру не стал тратить время на слова. Его руки метнулись к остаткам рубашки Годжо, с силой срывая влажную ткань с плеч, игнорируя то, как грубые швы царапают бледную кожу. Движения бармена были резкими, механическими, полными сдерживаемой ярости. Он перевернул Годжо на спину одним рывком, не обращая внимания на его слабое сопротивление. Тот оказался прижат к кровати, его раскинутые руки были мгновенно перехвачены и вдавлены в матрас по обе стороны от головы.       Сугуру навис над ним, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица танцора.       — Ты думаешь, это забавно? — тихо, с расстановкой произнес он. — Ты думаешь, что можешь выматывать себя сутками, а потом приходить домой и устраивать истерики, чтобы я собирал тебя по кускам?       Годжо сглотнул, чувствуя, как по спине пробегает дрожь. Страх, настоящий, первобытный страх перед силой, которую он сам же и разбудил, смешался с острым желанием. Он смотрел в глаза Сугуру и видел там свое собственное отражение — сломанное, нуждающееся в жесткой руке. Он чувствовал каждое ребро бармена, прижатое к его собственной груди, чувствовал, как неровно колотится чужое сердце, задавая ритм их общему безумию. Избавиться от этого захвата было физически невозможно, и это осознание собственной беспомощности медленно затапливало разум Годжо сладким, парализующим вожделением. Он знал, что переступил черту там, на людной улице Хонмати, знал, что его откровенные, бесстыдные прикосновения вывели Сугуру из равновесия, но дух противоречия внутри него требовал продолжения банкета. Ему хотелось довести эту ситуацию до абсолютного предела, заставить бармена потерять свой хваленый контроль, даже если ценой за это станет настоящая, ощутимая боль.       Бармен наклонил голову, коснувшись губами мочки уха танцора, и его дыхание опалило чувствительную кожу.       — Ты извинишься за то, что устроил на улице, — его пальцы на запястьях Годжо сжались еще сильнее, заставляя кости жалобно хрустнуть в суставах. — Ты скажешь мне, что вел себя как последняя дрянь, и попросишь прощения, прямо сейчас.       Резкое движение бедер Годжо стало его ответом на это требование — он попытался выгнуться, упираясь пахом в жесткое колено Сугуру. На его губах все еще играла улыбка, которая часто спасала его от неприятностей в клубе, но здесь, в полумраке спальни, она выглядела жалко и неуместно.       — И не подумаю, — выдохнул Годжо, его голос сорвался на хриплый шепот, когда он попытался выкрутить левую руку из захвата. — Тебе ведь понравилось. Ты стоял там, как каменный столб, и глотал слюни, пока я трогал тебя на глазах у всех этих приличных людей, так за что мне извиняться?       Сугуру не стал тратить время на попытки переубедить танцора. В его взгляде, темном и тяжелом, как грозовое небо за окном, читалась решимость человека, который принял решение и не собирался отступать. Он резко подался вперед, перенося весь свой вес на одно колено, и рывком перевернул Годжо обратно на живот. Матрас глухо скрипнул под их объединенным весом, принимая в себя извивающееся, отчаянно сопротивляющееся тело. Лицо Годжо с силой впечаталось во влажную, пахнущую дождем и потом наволочку. Он попытался брыкаться, его длинные ноги в облепивших кожу брюках беспорядочно забили по кровати, но Сугуру был готов к этому. Он навалился сверху, распластавшись по спине танцора, и его бедра болезненно прижали таз Годжо к матрасу. Воздух в спальне, казавшийся до этого прохладным, мгновенно сгустился, наполнившись запахом разгоряченной кожи, влажной шерсти и острого адреналина.       — Пусти, — прошипел Годжо в подушку, его голос дрожал от смеси паники и возбуждения, которое всегда просыпалось в нем, когда контроль окончательно переходил в чужие руки. — Ты спятил, слезь с меня немедленно.       Бармен проигнорировал его слова с мертвым спокойствием. Его левая рука удерживала скрещенные запястья Годжо на пояснице, в то время как правая скользнула вниз, к ремню на брюках танцора. Металлическая пряжка звякнула в тишине комнаты. Годжо замер, его дыхание оборвалось на полувдохе. Он почувствовал, как пальцы Сугуру без всяких прелюдий расстегивают пуговицу и тянут вниз тугую молнию. Тяжелая ткань джинсов поддалась с неохотным треском. Сугуру не стал церемониться: он уперся коленом в бедро Годжо и одним движением стянул брюки вместе с бельем вниз, до самых колен, обнажая бледную, покрытую мурашками кожу. Контраст между холодным воздухом комнаты и пылающим жаром собственного тела заставил Годжо мелко задрожать.       Сугуру приподнялся, ослабляя давление на спину танцора ровно настолько, чтобы дотянуться до собственного пояса. В тишине спальни, нарушаемой лишь шумом дождя и прерывистым дыханием Годжо, раздался звук, от которого у танцора по позвоночнику прокатилась волна ужаса, смешанного с извращенным восторгом. Это был сухой, резкий шелест плотной кожи, вытягиваемой из металлических шлевок. Сугуру расстегивал свой ремень. Звон пряжки, ударившейся о край кровати, когда бармен высвободил полосу кожи, заставил Годжо рефлекторно сжаться. Он знал этот звук. Он знал, что за ним последует. И в глубине своей изломанной, нуждающейся в границах души, он ждал этого момента с того самого мгновения, как прижался к Сугуру на холодной улице.       — Ты хотел внимания, Сатору? Ты хотел, чтобы я перестал думать и сосредоточился только на тебе?       Первый удар обрушился на Годжо с оглушительным, хлестким звуком.       Плотная, тяжелая кожа ремня врезалась в нежную плоть ягодиц, оставляя за собой широкую, мгновенно вспыхнувшую алым цветом полосу. Боль была пронзительной, она прошила тело танцора от кончиков пальцев до самого затылка, выбивая из легких остатки воздуха. Годжо дернулся всем телом, издав короткий, сдавленный вскрик, который утонул в наволочке. Мышцы бедер напряглись, пытаясь рефлекторно уйти от источника боли, но руки Сугуру на его запястьях не позволили ему сдвинуться ни на миллиметр. Второй удар последовал без промедления, ложась чуть ниже первого, перекрывая угасающую вспышку боли новой, еще более яркой волной. Кожа под ремнем горела, словно к ней приложили раскаленное клеймо. Сугуру бил с расчетливой силой, не пытаясь покалечить, но вкладывая в каждое движение ровно столько веса, чтобы боль проникала глубоко под кожу, выжигая из сознания Годжо все посторонние мысли.       — Извиняйся, — потребовал Сугуру, и третий удар с силой опустился на бедро танцора. — Скажи мне, что ты понял.       Годжо мотал головой, его зубы до крови впились в нижнюю губу.       Слезы, непрошеные и горячие, выступили на глазах, смешиваясь с потом на висках. Полоса за полосой кожа Годжо покрывалась яркой, пульсирующей сеткой красных отметин. Температура в комнате казалась ледяной по сравнению с тем невыносимым жаром, который излучало его собственное тело.       — Пожалуйста, — сорвалось с губ Годжо жалким, надломленным шепотом после очередного, особенно сильного удара, который заставил его бедра поддаться вверх, навстречу ремню. — Сугуру, хватит... мне больно...       Кожаный ремень с глухим стуком упал на паркет. Сугуру медленно выдохнул и убрал руки с запястий танцора, но не спешил покидать кровать. Он сместил свой вес ниже, отпуская измученную спину, и перенес упор на колени, устраиваясь прямо между раздвинутых бедер Годжо. Кожа танцора, испещренная багровыми полосами от ударов, горела от боли. Годжо лежал неподвижно, уткнувшись лицом в наволочку, его плечи мелко и часто содрогались от сдерживаемых рыданий. Сугуру позволил тишине растянуться еще на несколько долгих секунд, давая Годжо возможность полностью осознать свое положение, прочувствовать каждую секунду своей беспомощности. Бармен знал, что наказание — это лишь первая половина процесса. Вторая половина заключалась в том, чтобы собрать разрушенное эго танцора заново, подчинив его своей воле через ослепляющее удовольствие.       — Ты закончил плакать? — голос Сугуру прозвучал низко.       Годжо издал тихий, сдавленный всхлип, не решаясь поднять голову. Он лишь едва заметно кивнул, его светлые волосы, спутавшиеся от пота, скользнули по подушке. Это крошечное движение было знаком полного подчинения, которое Сугуру принял с мрачным удовлетворением. Бармен убрал руки от матраса и переместил их на талию танцора. Его пальцы, горячие и сильные, впились в мягкую кожу прямо над подвздошными костями. Сугуру потянул Годжо на себя и вверх, заставляя его приподнять таз и встать на колени, прогибая спину в унизительной, открытой позе. Годжо застонал, когда его воспаленная кожа натянулась, но послушно позволил выстроить свое тело под нужным углом. Его лицо все еще оставалось вдавленным в матрас, руки безвольно лежали по бокам от головы. Сугуру наклонился ближе, его дыхание мазнуло по теплой коже между ягодицами танцора, заставив того испуганно вздрогнуть.       — Ты вел себя как маленькая, грязная шлюха на улице, Сатору, — прошептал Сугуру, его губы оказались в миллиметре от чувствительной кожи Годжо.       Слова ударили по обнаженным нервам Годжо сильнее, чем удары ремня. Грубость этих фраз, произнесенных тем самым голосом, который обычно успокаивал его после ночных кошмаров, вызвала мощную волну возбуждения, от которой в голове растекся густой туман. Он попытался что-то ответить, но из горла вырвался лишь скулящий звук. Широкие ладони Сугуру опустились на пылающие ягодицы Годжо, большие пальцы легли по обе стороны от туго сжатого кольца мышц. Бармен с силой развел кожу в стороны, полностью открывая влажную, розовую складку своему взгляду.       Годжо умоляюще всхлипнул. Он ждал боли, ждал грубого вторжения, но Сугуру выбрал совершенно иной путь. Вместо жестких пальцев Годжо почувствовал влажный, обжигающе горячий след языка, который медленно, с садистской неторопливостью прошелся по самой чувствительной зоне. Контраст между жгучей болью от недавней порки и мягким прикосновением языка оказался настолько ошеломляющим, что тело Годжо задрожало, словно через него пропустили электрический разряд. Громкий, неконтролируемый стон разорвал тишину спальни. Сугуру прижался ртом вплотную к узкому кольцу, его дыхание обжигало чувствительную плоть. Широкий, плоский язык с силой вдавился в тугую складку, оставляя за собой мокрый, горячий след.       — Блядь, Сугуру, — выдохнул Годжо, его голос ломался, превращаясь в серию прерывистых звуков. Он мотал головой по подушке, его бедра подрагивали, пытаясь то ли уйти от контакта, то ли, наоборот, насадиться на горячий язык глубже.       Язык бармена становился все более настойчивым, он перестал просто очерчивать круги и начал короткими, жесткими толчками давить на тугое кольцо мышц, пытаясь проникнуть внутрь. Каждый такой толчок заставлял Годжо сжимать пальцы ног и издавать высокие, надломленные стоны. Он чувствовал, как слюна Сугуру стекает по его коже, смешиваясь с потом, как мокрые звуки поцелуев заполняют комнату, заглушая шум дождя за окном. Бармен не останавливался ни на секунду. Он обхватил бедра танцора еще жестче, его пальцы оставляли синяки на измученной коже.       Годжо заставил себя сделать глубокий вдох, сознательно расслабляя мышцы. Сугуру немедленно воспользовался этой податливостью. Его язык с силой скользнул внутрь, проникая за узкое кольцо сфинктера. Ощущение чужого языка внутри себя было невероятно острым, оно выжигало все мысли, оставляя лишь чистое, концентрированное блаженство. Сугуру начал двигать головой быстрее, его язык скользил взад-вперед, заставляя Годжо метаться по кровати в поисках опоры, которой не было. Пальцы танцора скребли по матрасу, комкая простыню, его рот приоткрылся, пытаясь захватить как можно больше воздуха.       — Пожалуйста, пожалуйста, — плакал Годжо, его слова сливались в неразборчивый поток мольбы. — Перестань.       Бармен освободил одну руку, перенося вес на локоть, и скользнул пальцами вниз, к основанию бедер танцора. Он нащупал твердый член Годжо, который болезненно терся о простыню при каждом движении таза. Сугуру обхватил его, начиная ритмично двигать рукой вверх-вниз, синхронизируя эти движения с толчками своего языка. Двойная стимуляция оказалась для Годжо невыносимой. Его тело превратилось в одну сплошную, натянутую струну, готовую лопнуть в любой момент. Он потерял всякую связь с реальностью, его мир сузился до горячего влажного рта между его ягодиц и грубой руки на его члене.       Сугуру резко остановил движение руки, когда почувствовал, что танцор близок к разрядке. Его большой палец с силой нажал на головку, перекрывая выход. Годжо издал полный отчаяния, надломленный стон, его бедра дернулись, пытаясь вернуть утраченный ритм. Он был на самом краю, его тело дрожало от переизбытка адреналина и нереализованного напряжения. Но Сугуру не собирался давать ему легкого избавления. Он продолжил издеваться над ним своим языком, вылизывая его с маниакальной тщательностью, заставляя Годжо умолять о пощаде.       — Я больше не могу, — всхлипывал танцор, его слезы снова потекли по щекам, впитываясь в наволочку. — Разреши... разреши мне кончить.       Эти слова, произнесенные с такой отчаянной, искренней покорностью, стали последней каплей для контроля самого Сугуру. Он глухо выдохнул, его рука возобновила быстрые движения, а язык в последний раз с силой вдавился в тугую складку. Годжо не выдержал. Его тело выгнулось в судороге, из горла вырвался долгий стон, когда горячая сперма густыми толчками брызнула на пальцы бармена и простыню. Он кончал долго, мучительно, его мышцы сокращались вокруг языка Сугуру, пытаясь удержать это обжигающее, влажное присутствие внутри себя.       Когда последние спазмы стихли, Годжо бессильно рухнул на матрас, его грудная клетка тяжело вздымалась. Он не мог пошевелить ни единой конечностью, его разум плавал в сиропе посткоитальной эйфории. Сугуру медленно отстранился, его лицо блестело от слюны и пота. Он вытер губы тыльной стороной ладони, глядя на изломанное тело танцора с собственнической нежностью. Бармен поднялся с колен, его дыхание все еще было прерывистым, а собственное возбуждение болезненно тянуло внизу живота, требуя немедленной разрядки. Но он лишь стянул с себя футболку, отбрасывая ее в сторону, и лег рядом с Годжо, притягивая его обмякшее, покрытое потом и красными следами тело к себе.       Танцор не сопротивлялся. Он позволил Сугуру обхватить себя руками, утыкаясь лицом в грудь бармена. Его дыхание постепенно выравнивалось, но мелкая дрожь все еще сотрясала его плечи. Сугуру гладил его по спутанным светлым волосам, его движения были успокаивающими, разительно контрастируя с той жестокостью, которую он проявлял всего несколько минут назад. Годжо закрыл глаза, позволяя себе полностью раствориться в этом ощущении безопасности.       — Вот так, — тихо произнес Сугуру, целуя Годжо в макушку. — Теперь ты хороший мальчик.       Мерное дыхание танцора щекотало кожу, и где-то в глубине собственной грудной клетки, под слоями усталости и вытесненного напряжения, внезапно разлилось забытое ощущение покоя. На одну короткую, обманчивую минуту все проблемы растворились. Исчез образ Нанами, стоящего перед ним с подрагивающими от смущения пальцами. Исчезла тяжесть принятого решения, вкус табака на губах и тот холодный страх за Годжо, который преследовал его весь день. Осталось только тепло чужого тела, прижавшегося к нему с абсолютным доверием, и уютная, глубокая тишина квартиры, которая казалась нерушимой. Сугуру прикрыл глаза, позволяя этому хрупкому, призрачному спокойствию накрыть его с головой, зная, что оно продлится недолго, но позволяя себе хотя бы на мгновение поверить, что все еще может быть хорошо.