Карамиау

      Воздух в гримерной комнате казался тяжелым, перенасыщенным запахом влажного джута, пота и дешевой розовой воды, которую использовали танцовщицы на разогреве. На лакированном столе возле зеркала, заваленном пустыми пластиковыми бутылками из-под минеральной воды и полотенцами, лежал плотный бежевый конверт с вечерней выручкой. Яга лично принес этот конверт десять минут назад, с силой хлопнув Годжо по плечу и издав редкий, рокочущий смех глубокого удовлетворения. Премьера совместной программы шибари имела оглушительный успех, заполнив главный зал клуба до предела, так что гостям приходилось стоять в три ряда у барной стойки ради возможности увидеть парящего в воздухе танцора. Годжо сидел на краю бархатного дивана, вытянув длинные ноги и тупо глядя на собственное отражение в зеркале, окруженном яркими лампами. Багровые полосы от веревок Нанами все еще горели на коже груди и плеч, складываясь в сложную геометрическую карту боли, которая медленно остывала под сквозняком из вентиляционной решетки.       Приглушенный гул басов из главного зала все еще вибрировал в половицах, напоминая о продолжающемся празднике. Годжо потянулся к стакану с водой, чувствуя, как мелко дрожат пальцы от избытка адреналина и физического истощения после долгого подвеса. Пресный вкус воды не принес облегчения, не сумев смыть сухую стянутость в горле, оставшуюся после нескольких минут контролируемого кислородного голодания во время финального узла. Гости все еще шумно обсуждали выступление, называя танец шедевром современного искусства, но мысли Годжо были бесконечно далеки от неонового блеска Аоямы. Танцор думал о пыльном репетиционном классе на цокольном этаже театра, где прокуренный голос Казе потребует его присутствия менее чем через двенадцать часов. Переход между этими двумя реальностями давался Годжо все труднее, оставляя после себя постоянное, изматывающее чувство стояния на тонкой проволоке над пропастью. Контраст между двумя мирами ощущался физически, будто острое лезвие резало его жизнь на две неравные половины.       В театре Годжо приходилось сдирать с себя привычную броню легкого, продаваемого совершенства. Последние недели он заново учился просто стоять на сцене, не пытаясь предложить свое тело в качестве дорогого экспоната, и этот процесс напоминал медленное снятие кожи. Каждое замечание Казе больно било по самолюбию, но это была честная боль, возвращающая чувство реальности, в отличие от уродливого восхищения клиентов в клубе. Однако, как бы сильно танцор ни жаждал этой театральной правды, внутри крепла уверенность, что его возвращение к истокам обходится слишком дорого. Цену за его реабилитацию платил не он сам, а двое мужчин, согласившихся разделить его хаотичное существование под одной крышей.       Годжо пошевелился на диване, и его глаза сузились, когда он вспомнил странное поведение Нанами и Сугуру во время подготовки к выходу. Между ними не было привычных мимолетных взглядов, коротких координирующих фраз, той мягкой, текучей теплоты, которая начала зарождаться в их квартире в последние недели. Нанами затягивал узлы с прежней точностью, его пальцы двигались эффективно, но совершенно без того глубокого тепла, которое Годжо научился ловить кожей. Сугуру стоял у двери, его высокая фигура почти сливалась с тенью у вешалок, а лицо оставалось маской вежливого безразличия. Будто невидимая преграда опустилась между ними, оставив Годжо замерзать в ее тени, не понимая причин этого внезапного отчуждения. Свойственная ему эгоцентричность предлагала лишь одно простое объяснение: он сам, со своими репетициями, капризами и вечным требованием внимания, разрушил их хрупкое равновесие.       Тяжелая деревянная дверь гримерной тихо приоткрылась, и в комнату вошел Сугуру, неся на руке длинное шерстяное пальто Годжо. Движения бармена были медленными, плечи слегка опущены, словно на них давил невидимый груз, что совершенно не вязалось с его обычно уверенной осанкой. Он не посмотрел на зеркало, удерживая взгляд на темном ковролине, пока подходил к дивану, чтобы набросить плотную ткань на обнаженные плечи танцора. Годжо попытался поймать взгляд друга, но тот упорно смотрел на воротник пальто, старательно расправляя складки кашемира. Слабый запах табачного дыма и горького мыла исходил от кожи Сугуру, напоминая о тяжелой смене за стойкой, но в его прикосновении не было прежней мягкости.       Годжо перехватил запястье бармена, чувствуя, как под его теплыми пальцами рвано и часто бьется чужой пульс.       — Ты выглядишь так, будто только что похоронил своего любимого кота, — Годжо произнес это с привычной игривой интонацией, но голос прозвучал натянуто в пустой комнате. — Шоу прошло идеально, Яга светится от счастья, все только и говорят о моем выступлении, так почему у тебя такое лицо?       Сугуру не стал вырывать руку, но его ладонь осталась лежать на плече Годжо безвольно, не отвечая на сжатие пальцев. Тонкая, усталая улыбка коснулась губ бармена, но это было лишь дежурное движение, щит, призванный защитить его внутреннее пространство от чужого любопытства.       — Сегодня было слишком много людей, — тихо ответил Сугуру, и его голос был хриплым после нескольких часов работы в шумном зале. — Бар работал на пределе, у меня гудит голова от музыки. Тебе нужно одеться, здесь слишком холодный воздух из вентиляции, ты можешь простудиться.       Прежде чем Годжо успел потребовать честного ответа, дверь открылась шире, впуская Нанами с кожаной сумкой для инструментов в руках. Мастер шибари выглядел безупречно, его серый костюм-тройка не имел ни единой складки, но бледность лица и плотно сжатые губы выдавали внутреннее напряжение. Нанами остановился у порога, и его взгляд на секунду зацепился за эту позу — Годжо на диване, Сугуру слишком близко к нему. Тонкая линия между бровями мастера обозначилась чуть резче, но он не произнес ни слова по поводу увиденного. Вместо этого он прошел к столу, с сухим стуком опустил сумку на деревянную поверхность и принялся аккуратно выкладывать ножницы и остатки джутового мотка. Эта стерильная, подчеркнутая вежливость между двумя мужчинами казалась Годжо настолько невыносимой, что ему захотелось разбить что-нибудь тяжелое о стену.       — Нам необходимо обработать кожу на твоих запястьях, Сатору, — произнес Нанами, и его ровный тон показался безжизненным в тишине гримерной. — Веревка оставила сильное раздражение, если не нанести мазь сейчас, завтра на репетиции ты не сможешь нормально работать руками.       Мастер говорил, глядя исключительно на Годжо, полностью игнорируя присутствие Сугуру в комнате, будто бармен внезапно стал прозрачным. Тот, в свою очередь, медленно отступил назад, его рука соскользнула с плеча танцора с той преувеличенной аккуратностью, которая обычно предшествует взрыву. Он отошел к вешалке в углу, делая вид, что полностью поглощен чисткой шерстяных брюк Годжо от налипших ниток. Танцор следил за этой безмолвной сценой с растущим чувством паники, понимая, что они физически не могут находиться на расстоянии ближе двух метров друг от друга без видимого дискомфорта.       Нанами опустился на одно колено перед диваном, открывая маленькую круглую баночку с мазью, которая пахла ромашкой. Его пальцы были прохладными, когда он обхватил ладонь Годжо, поворачивая ее внутренней стороной вверх, чтобы открыть доступ к воспаленной коже. Танцор поморщился от резкого холода лекарства, но его взгляд был прикован к лицу мастера, пытающемуся сохранить маску абсолютного спокойствия.       «Это из-за меня, — мысль скользнула в сознание Годжо, оставляя после себя удушливый страх. — Я слишком много требую, я разрываюсь между ними и театром, я заставляю их подстраиваться под мой график и терпеть мои истерики. Моя эгоистичность просто выжала их досуха, и теперь они ненавидят друг друга из-за того, сколько проблем я приношу в их жизнь».       — Кенто, я сделал что-то не так во время второго подвеса? Мне показалось, что я неправильно распределил вес, когда ты переходил на грудную обвязку. Если моя работа в театре мешает мне быть хорошей моделью, ты должен сказать мне прямо.       Пальцы Нанами на секунду замерли на запястье танцора, давление его рук увеличилось, давая понять, что вопрос услышан. Мастер медленно поднял голову, и его глаза встретились с испуганным взглядом Годжо с той тяжелой проницательностью, которая обычно заставляла замолчать весь зал.       — Твоя работа была безупречной, — ответил Нанами, и его низкий голос прозвучал ровно, хотя Годжо уловил в нем едва заметную вибрацию. — Ты контролировал дыхание лучше, чем на прошлых тренировках, и удерживал баланс без лишних усилий. Не ищи ошибок там, где их нет.       Несмотря на твердость ответа, взгляд Нанами на долю секунды метнулся в сторону вешалок, где стоял Сугуру, и это короткое движение выдало его с головой. Бармен не обернулся, его пальцы продолжали методично расправлять складки на одежде Годжо, но его спина напряглась еще сильнее. Танцор чувствовал эту тишину между ними как физическое давление, как густую, серую воду, которая заполняет комнату, лишая возможности дышать. Он вспомнил, как еще месяц назад Сугуру мог спокойно пошутить над педантичностью Нанами, а тот лишь приподнимал бровь в ответ, сохраняя мягкую полуулыбку в уголках губ. Сейчас эта хрупкая связь казалась разрушенной, и Годжо был уверен, что именно его возвращение к Казе стало той самой точкой невозврата.       — Я пойду вниз, нужно проверить отчеты по бару перед закрытием, — произнес Сугуру, вешая пальто на плечики с тихим шуршанием ткани. — Яга просил подготовить финальные цифры до того, как уйдет последний гость. Не торопись, Сатору, я буду ждать тебя в машине.       Он не стал дожидаться ответа, развернулся и вышел из гримерной.       Танцор закрыл глаза, чувствуя, как внутри разрастается холодная пустота, и впервые за долгое время ему захотелось, чтобы этот вечер никогда не заканчивался, чтобы ему не приходилось возвращаться в их квартиру, где тишина стала слишком громкой. Нанами не поднял головы, продолжая втирать мазь в покрасневшую кожу на запястье Годжо. Пальцы двигались по строго выверенным круговым траекториям, мягко разглаживая припухлости, оставленные жесткими волокнами джута после двухчасового выступления. В резком свете ламп, окружавших большое зеркало, каждая деталь этой комнаты казалась неестественно четкой, от пыльных складок бархатного занавеса в углу до крошечных капель пота на бледном лбу танцора. Годжо сидел неподвижно, его обычно бьющая через край энергия сейчас словно испарилась, оставив после себя лишь изможденную оболочку.       — Тебе нужно расслабить кисть, — произнес Нанами. — Если ты будешь продолжать сжимать пальцы, лекарство не впитается должным образом, а мышечный спазм только усилится к утру. Позволь мне зафиксировать сустав.       Годжо разжал кулак, его ладонь безвольно упала в прохладную руку мастера, теплая и влажная от не остывшего после выступления возбуждения. Он смотрел куда-то в район узла на галстуке Нанами, его длинные белые ресницы подрагивали, а в глубине глаз плескалась та самая растерянность, которую он так тщательно скрывал от восторженной толпы внизу. Нанами чувствовал это напряжение каждой клеточкой своего тела, его собственный разум функционировал подобно перегруженному серверу, тщетно пытающемуся обработать слишком большое количество противоречивых данных. Ему хотелось прижать этого бледного, изломанного мальчика к себе, укрыть его от всех тревог мира, но вместо этого он продолжал сохранять дистанцию, прячась за равнодушными жестами.       Внутри Нанами разрасталось глухое чувство, которое он не мог классифицировать ни в одной из привычных ему систем координат. Это было страдание человека, который впервые в жизни осознал рамки собственной эгоистичности. На протяжении многих лет он верил, что его жизнь представляет собой идеально сбалансированный бюджет, где каждая эмоция имеет свой четко определенный источник и назначение. Но теперь, глядя на макушку Годжо, он ловил себя на том, что его мысли упрямо возвращаются к месту у двери, где еще минуту назад стоял Сугуру. Сама мысль о том, что он, Нанами, смеет испытывать тоску по другому мужчине в присутствии человека, который отдал ему свое сердце без остатка, казалась ему верхом предательства.       «Я стал жадным, — думал Нанами, и это осознание оставляло во рту горький, металлический привкус. — Мне мало его обожания, мало этой чистой, звенящей преданности, которую Сатору дарит мне каждым своим вздохом. Я смотрю на него, но ищу глазами тень Сугуру в коридоре. Это уродливое, недопустимое стяжательство, способное разрушить все, что мы построили».       Он чувствовал себя вором, который пробрался в чужую сокровищницу и теперь пытается унести больше, чем могут выдержать его руки, рискуя уронить и разбить даже то, что уже принадлежит ему по праву. Годжо любил его глубоко, с той самой детской искренностью, которая не терпит полутонов и компромиссов. И Нанами отвечал ему тем же, но теперь в этой чистой воде появилась новая, мутная примесь. Его влечение к Сугуру, невысказанное притяжение, которое они оба так старательно пытались задушить на тесной кухне, сейчас казалось мастеру бомбой замедленного действия. Он боялся, что Годжо почувствует эту перемену, заметит, как взгляд на долю секунды дольше задерживается на темных волосах бармена.       — Кенто, — шепотом позвал Годжо, и этот звук заставил Нанами вздрогнуть, возвращая его из лабиринта собственных мыслей в реальность гримерной. — Ты держишь меня так, словно я сделан из тонкого стекла. Скажи мне правду. Я действительно стал хуже работать? Мои репетиции у Казе... они забирают слишком много сил, да? Я вижу, как ты хмуришься каждый раз, когда берешь меня за руки. Я порчу твое шоу.       В этом вопросе не было привычного для него желания подразнить или вызвать на конфликт — только чистая уязвимость человека, который панически боится оказаться недостаточно хорошим для того, кого любит. Нанами закрыл баночку с мазью, щелчком зафиксировав пластиковую крышку, и отложил ее на стол. Он взял ладони Годжо в свои теплые руки. Кожа танцора была удивительно нежной, несмотря на постоянный контакт с жестким джутом, и Нанами с силой сжал его запястья, давая Годжо то самое ощущение стабильности, в котором тот так нуждался.       — Сатору, посмотри на меня, — произнес Нанами, и его голос стал ниже, приобретая ту самую бархатную, непреклонную глубину, которая обычно заставляла танцора замирать на месте. — Прекрати говорить глупости. Твоя работа сегодня была не просто хорошей. Она была выдающейся. Я наблюдаю за твоей пластикой уже несколько месяцев, и сегодня ты продемонстрировал тот уровень контроля, которого мы не могли добиться на первых репетициях. Твое тело слушалось каждого микродвижения веревки. Ты удерживал равновесие в третьем подвесе с такой точностью, словно гравитация вообще не имеет над тобой власти.       Годжо застыл, его глаза расширились, впитывая каждое слово мастера с той жадностью, с какой пересохшая земля впитывает первые капли дождя. Похвала от Нанами всегда была для него лучшим наркотиком, но сегодня, на фоне его собственных глубоких сомнений, эти слова обладали исцеляющим эффектом. Он почувствовал, как напряжение, сковывавшее его плечи последние два часа, начинает медленно, капля за каплей, отпускать его тело.       — Ты не просто парил в воздухе, — продолжал Нанами, и его пальцы мягко поглаживали внутреннюю сторону запястий танцора, успокаивая воспаленную кожу. — Ты создал рисунок. Каждая твоя поза, каждый поворот головы были подчинены общей драматургии номера. Ты заставил зал затаить дыхание не потому, что ты был обнажен, а потому, что в твоем движении была сила. Твоя работа в театре не мешает тебе. Она делает тебя глубже. Твоя пластика стала более осознанной, в ней исчезла та дешевая суетливость, которая свойственна обычным клубным танцорам. Ты становишься настоящим артистом, Сатору.       Это была чистая правда, лишенная какой-либо попытки утешить или смягчить углы. Нанами был слишком строгим критиком, чтобы лгать о качестве работы, и Годжо знал это лучше, чем кто-либо другой. Слышать такую оценку от человека, который никогда не разбрасывался комплиментами, было для него высшей наградой. Он шумно выдохнул, его плечи наконец обмякли, а на губах появилась слабая, но уже настоящая, теплая улыбка.       — Мне казалось, что я все порчу, — тихо сказал Годжо, утыкаясь лбом в плечо мастера, позволяя своим волосам рассыпаться по серой ткани его жилета. — Что вы с Сугуру молчите из-за меня. Я чувствую эту стену между вами, и мне кажется, что я просто выжал вас обоих досуха своими вечными проблемами.       Нанами положил ладонь на затылок Годжо, его пальцы мягко перебирали шелковистые пряди, успокаивая бьющийся в висках пульс. Он чувствовал, как тяжело вздыхает танцор, как его тело полностью доверяет ему свой вес, и это ощущение собственной нужности приносило Нанами острую радость.       — Между мной и Сугуру нет никакой стены, — произнес Нанами, заставляя свой голос звучать максимально убедительно, хотя внутри него в этот момент все кричало от боли собственного вранья. — Мы оба просто очень устали. Конец года — тяжелое время для клуба, нагрузка на бар колоссальная, а моя работа над твоей программой требует предельной концентрации. То, что ты принимаешь за отчуждение, — это обычное физическое истощение. Мы здесь для того, чтобы поддерживать тебя, а не для того, чтобы обременять своими мелкими недоразумениями. Все в порядке, Сатору.       Он говорил эти слова, прижимая Годжо к себе все сильнее. Он действительно любил этого невыносимого и гениального танцора. Любил так сильно, что был готов собственноручно задушить в себе любые другие чувства, любые привязанности, лишь бы сохранить мир в его глазах. Если его собственная тоска по Сугуру была ценой за покой Годжо, Нанами был готов платить эту цену каждый день, не требуя поблажек. Он был готов сделать все возможное, чтобы эта изломанная геометрическая фигура их жизни не развалилась на части. Даже если для этого ему придется стать самым несчастным человеком в этом городе.

***

      Горячий пар поднимался к потолку, оседая крупными каплями на матовых белых плитах облицовки. Воздух в ванной комнате был настолько густым, что дышать приходилось вполвздоха, впитывая легкий травяной аромат лавандового масла и сушеной мяты. На полу у плинтуса скопилась лужица от выплеснувшейся воды, в которой дрожало размытое отражение тусклой желтой лампы над зеркалом. Годжо лежал в глубокой ванне, полностью вытянув длинные уставшие ноги и позволяя горячей воде омывать изнывающие после репетиции мышцы бедер и голеней. Каждое движение сегодня давалось с трудом, тело казалось налитым свинцом, а кожа на запястьях и груди все еще сохраняла едва заметные розоватые следы от вчерашних жестких узлов Нанами. Эта физическая слабость была привычной, но сегодня к ней примешивалась тревога, никак не связанная ни с театром, ни с клубом.       Вода в ванне тихо всколыхнулась, когда Сугуру, сидевший позади на узком бортике за головой Годжо, чуть сдвинулся, устраиваясь удобнее. Его ладони легли на плечи танцора, и пальцы тут же начали разминать зажатые мышцы. Прикосновения были теплыми и успокаивающими, но Годжо чувствовал, как в этих движениях сквозит несвойственная Сугуру механистичность. За последние две недели он начал замечать уродливую, комичную хореографию их совместного существования, которая развивалась в стенах квартиры всякий раз, когда они собирались вместе. Нанами и Сугуру превратили его в буферную зону, через которую передавали друг другу сообщения, тщательно избегая прямых зрительных контактов и случайных прикосновений. Стоило Годжо оказаться рядом, как оба мужчины тут же обрушивали на него всю свою заботу, словно соревнуясь в преданности, но за этим фасадом скрывался банальный побег от реальности.       Под затылком ощущалось мерное теплое дыхание Сугуру, но Годжо не мог расслабиться, мысленно возвращаясь к деталям последних дней. Воспоминания о недавних вечерах складывались в ясную картину, от которой внутри все сжималось от раздраженного бессилия. Три дня назад они втроем смотрели бессмысленную французскую комедию в гостиной, и Годжо, устроившись на диване, закинул ноги на колени Сугуру, пока Нанами сидел в кресле напротив. Когда танцору понадобилось выйти на кухню за стаканом воды, он вернулся всего через минуту и застал совершенно абсурдную застывшую сцену. Нанами стоял у окна, с преувеличенным вниманием изучая темные силуэты небоскребов Токио, словно собирался немедленно купить этот город, а Сугуру на диване внезапно увлекся чтением мелкого шрифта на этикетке воды. Воздух в комнате был таким плотным и тяжелым, что его можно было резать ножом. Но стоило Годжо снова шумно плюхнуться на диван, как оба мужчины синхронно выдохнули, возвращаясь к своим прежним, преувеличенно заботливым позам.       Другой случай произошел вчера на кухне, когда Нанами пришел обсудить расписание предстоящих подвесов перед шоу. Годжо вошел в помещение посреди разговора и застал их стоящими по разные стороны кухонного острова, словно два дуэлянта, ожидающие сигнала к началу боя. Они не спорили, но сам вид их выражал такое колоссальное внутреннее напряжение, что у танцора заныли зубы. И в ту же секунду, как его шаги раздались в коридоре, Нанами шагнул навстречу, протягивая ему чашку чая, а Сугуру принялся поправлять воротник его рубашки. Они использовали его как громоотвод, как прослойку, которая защищала их от необходимости посмотреть друг другу в глаза и признать то, что уже давно стало очевидным для всех троих. Годжо, со всей своей жаждой внимания, обнаружил, что ненавидит чувствовать себя декорацией, за которой прячутся два сильных мужчины.       Осознание этого факта вызвало в танцоре тошнотворный коктейль эмоций. С одной стороны, его избалованная натура ликовала, получая двойную порцию заботы и похвалы от двух самых важных людей в его жизни. Его холили, лелеяли, оберегали от малейшего сквозняка и следили за каждым вздохом, превращая его существование в подобие жизни изнеженного принца. Но быть буфером — это совсем другое. Это означало, что их внимание направлено не на него. Они смотрели сквозь него, использовали его присутствие как оправдание, чтобы находиться рядом друг с другом, не переступая при этом невидимую черту. Это было унизительно. Это заставляло Годжо чувствовать себя предметом мебели, ширмой, за которой разворачивалась настоящая драма.       Он упрямо отрицал очевидное ровно до того момента, пока дни не начали складываться в недели, а недели — в один сплошной, тягучий ком неловкости. Поначалу танцор убеждал себя, что это просто последствия их вынужденной близости, что троим взрослым людям, которые раньше существовали в разных системах координат, просто требуется время, чтобы притереться друг к другу, что эта напряженность всего лишь этап адаптации, который рано или поздно сменится естественной гармонией. Но с каждым днем его собственные оправдания звучали все жалче. Между Нанами и Сугуру происходило нечто гораздо более сложное, чем взаимная неприязнь. Годжо видел это в том, как Нанами замирал на полуслове, когда Сугуру входил в комнату. Видел в том, как Сугуру, обычно невозмутимый и текучий, вдруг становился жестким, когда Нанами оказывался в радиусе вытянутой руки. В том, как они избегали смотреть друг на друга, но при этом всегда знали, где находится другой. Между ними были собственные чувства, которые едва ли касались Годжо. Они были направлены друг на друга. И это осознание ударило танцора с такой силой, что он едва не выронил чашку с чаем, когда впервые позволил себе эту мысль.       Он пробовал списать это на паранойю. Его эго просто не могло вынести даже мысли о том, что два человека, которые любят его, могут испытывать что-то друг к другу. Он пытался убедить себя, что дело в сложности их общей конфигурации, в том, что им всем троим трудно найти новые роли в этой запутанной истории. Но это была слабая попытка спастись от неизбежного. Потому что правда была кристально ясна, как утреннее небо в конце затяжного дождя. Нанами и Сугуру тянуло друг к другу. И они с героическим упорством отказывали себе в этом. Тогда Годжо поймал себя на том, что в их общих разговорах он стал чувствовать себя зрителем, а не участником. Он сидел между ними, но их взгляды все чаще встречались над его головой, их реплики адресовались друг другу сквозь него. И в этой динамике было что-то глубинно неправильное. Проблема, как оказалось, была не в том, что они стыдились признаться друг другу в чувствах. Они оба, каждый по-своему, считали, что способны обидеть Годжо. Решили за него, что он не выдержит, не поймет. Они приняли за него решение, лишив его права голоса в собственной жизни. И это осознание было невыносимее, чем простая ревность или страх потерять их внимание.       Он перехватил запястье Сугуру, останавливая его движение, и повернул голову, насколько позволяло неудобное положение. Тот удивленно смотрел на него, не понимая, что происходит. Прежний Годжо, вечно ищущий повода для драматического скандала, сейчас наверняка разыграл бы целую сцену, требуя объяснений чужой холодности или пытаясь уколоть друга побольнее, чтобы спровоцировать его на эмоции. Но месяцы изнурительной работы с Казе в театре и глубокие, порой болезненные сессии с Нанами научили его чему-то очень важному — умению смотреть правде в глаза без страха оказаться отвергнутым.       — Скажи мне одну вещь, — голос Годжо прозвучал тихо. — Тебе ведь нравится Кенто, правда?       Пальцы бармена мгновенно замерли на плече танцора, его тело напряглось, словно от внезапного удара, а дыхание на секунду стало прерывистым. Годжо отчетливо видел, как под воздействием этого простого вопроса бледная кожа на шее Сугуру начала стремительно наливаться густым, темным румянцем. Этот прилив крови был настолько мощным, что краска быстро распространилась выше, окрашивая скулы и кончики ушей бармена в пунцовый цвет, который невозможно было скрыть даже в тусклом полумраке комнаты. Он попытался отвести взгляд, уставившись на пену у своего плеча.       Годжо помнил Сугуру разным: усталым, злым, невозмутимым перед лицом любой проблемы. Но видеть его настолько растерянным и смущенным из-за собственного влечения было удивительно трогательно. Прежний страх танцора, кричавший о том, что его хотят заменить или бросить, окончательно растворился, уступая место пониманию чужой уязвимости. Он понимал, что Сугуру годами отказывал себе в праве иметь личные желания, полностью посвятив себя заботе о нем, и теперь сама мысль о том, что он может хотеть кого-то еще, казалась бармену преступлением против их дружбы.       — Почему ты думаешь, что это плохо? — Годжо спросил это мягко, его пальцы нежно поглаживали напряженное запястье Сугуру, успокаивая рвущийся пульс под кожей. — Мы ведь оба знаем Кенто. Он удивительный, правда? Он такой правильный, такой надежный. В него просто невозможно не влюбиться. И если тебе тоже хочется быть рядом с ним — почему ты считаешь, что должен прятать это от меня?       Сугуру смотрел на него так, словно Годжо только что заговорил на незнакомом языке. В его глазах плескалось такое искреннее, детское изумление, что танцор на мгновение почувствовал укол совести. Бармен выглядел так, будто его ударили по голове тяжелым предметом и он никак не мог прийти в себя. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не издал ни звука. Его пальцы, все еще лежащие на плече Годжо, дрожали мелкой, едва заметной дрожью. Сугуру просто не мог поверить своим ушам. Все эти дни, все эти недели он носил в себе эту тайну, считая ее грязным, постыдным желанием, которое разрушит их хрупкий мир. Он готовился к скандалу, к слезам, к тому, что Годжо захлопнет дверь и уйдет навсегда. А вместо этого услышал принятие. Спокойное, теплое, абсолютное принятие. И это было настолько невероятно, что его разум отказывался верить в реальность происходящего.       — Я просто... я не хотел, чтобы ты почувствовал себя лишним, Сатору. Восемь лет мы были вдвоем. Мысль о том, что я могу принести в нашу жизнь еще кого-то, казалась мне эгоизмом. Я боялся, что если я позволю себе чувствовать это к Кенто, ты снова останешься один со своими страхами.       — Я больше не тот испуганный мальчик, которого нужно прятать от любого сквозняка, — Годжо произнес это с той самой твердостью, которую он приобрел на репетициях, когда учился говорить от самого сердца. — Я расту. Я учусь быть сильным, учусь стоять на сцене самостоятельно, и все это благодаря тебе и Кенто. Вы оба — мои опоры, но это не значит, что вы должны быть прикованы ко мне цепями. Если ты хочешь Кенто — я не против. Более того, я хочу этого. Я хочу видеть, как человек, который заботился обо мне всю жизнь, наконец-то позволяет кому-то позаботиться о себе.       Прохладные брызги полетели в стороны, когда Годжо полностью развернулся в ванне лицом к нему, не обращая внимания на то, что вода выплеснулась через край, заливая кафельный пол еще сильнее. Он протянул обе руки, мокрые и теплые, и обхватил лицо Сугуру, заставляя его поднять голову и посмотреть прямо в свои широко распахнутые глаза. В этом взгляде больше не было той требующей поклонения звезды из «Паранойи» — там была лишь безграничная нежность и благодарность человеку, который отдал ему лучшую часть своей молодости. Сердце бармена сжалось от любви к нему — острой, заполнившей всю грудную клетку до краев. Он смотрел в эти голубые глаза, такие ясные и открытые, и не мог поверить, что этот человек, который когда-то был всего лишь сломленным студентом на мокром асфальте, вырос в кого-то настолько великодушного. Годжо отдавал ему свое разрешение, свою поддержку, свою любовь, не требуя ничего взамен, и это было настолько непохоже на того самовлюбленного танцора, которого Сугуру знал восемь лет, что у него кружилась голова.       Глубокий вздох вырвался из груди Сугуру, и он наконец позволил себе полностью расслабиться. Страх, который отравлял их существование последние две недели, глупые прятки по углам и избегание взглядов — все это рухнуло в один миг, оставляя после себя лишь пустоту облегчения. Годжо поглаживал пальцами скулы бармена, чувствуя, как постепенно спадает жар с его кожи, возвращая ей привычный здоровый оттенок. Они молчали, но эта тишина больше не была мучительной — она была наполнена планами, надеждами и тем самым предвкушением будущего, в котором больше не нужно было лгать. Танцор думал о том, как забавно будет наблюдать за Нанами, когда тот узнает об их разговоре.       — Представляешь, какое у него будет лицо? — смех Годжо заполнил комнату, заставляя Сугуру тоже улыбнуться. — Он ведь наверняка попытается составить новый контракт совместного проживания. Распишет дежурства по кухне, график использования ванной комнаты и... другие виды активности с точностью до минуты. И обязательно покраснеет до самых корней волос, когда мы предложим ему выбросить все его таблицы в мусорное ведро.       — Он определенно будет сопротивляться, — согласился Сугуру, и его голос наконец приобрел прежнюю глубину. — Кенто слишком привык к правилам. Ему потребуется время, чтобы понять, что некоторые вещи невозможно рассчитать по формулам. Но я думаю, мы сможем его убедить. В конце концов, у нас есть очень весомый аргумент в твоем лице, Сатору. Против твоей способности требовать внимания не устоит ни одна инструкция по безопасности.

***

      Дверь ванной комнаты распахнулась, выпуская в прохладный коридор плотное облако теплого пара. Годжо вывалился оттуда подобно сказочному призраку, завернутый в белоснежный махровый халат, который принадлежал Сугуру и потому буквально топил танцора в своих бесформенных складках. Влажные волосы торчали в разные стороны пушистым нимбом, а на лбу все еще блестели мелкие капли воды, медленно скатываясь по вискам к линии челюсти. Он шел шатающейся, преувеличенно тяжелой походкой столетнего старика, картинно прижимая тыльную сторону ладони к своему лбу и издавая тихие, жалобные стоны при каждом шаге. Годжо остановился посреди гостиной, обвел присутствующих трагическим взглядом своих огромных голубых глаз и, издав глубокий вздох, рухнул на диван, раскинув руки в стороны. Он закинул голову назад, уставившись в потолок с таким выражением лица, словно только что отработал трехнедельную смену на урановых рудниках, а не провел полтора часа в ароматной пене.       — Все, я официально объявляю себя мертвым. Мои кости превратились в желе, мышцы отказываются подчиняться сигналам мозга, а Казе-сенсей сегодня высосал из меня последние остатки человеческого достоинства. Кенто, твои веревки вчера были слишком жесткими, я чувствую себя так, словно меня переехал грузовик с цементом. Сугуру, если ты не отнесешь меня в кровать на руках, я просто останусь лежать здесь и превращусь в уродливый предмет интерьера.       Сугуру, стоявший у кухонного острова с кружкой горячего чая в руках, лишь тихо усмехнулся, наблюдая за этой пантомимой. Его темные глаза, все еще хранившие тепло их недавнего разговора в ванной, светились мягким, понимающим уютом. Он прекрасно видел, что Годжо переигрывает, что его усталость, хоть и была вполне реальной после тяжелого дня, сейчас служила лишь удобным отвлечением для чего-то гораздо более интересного. Танцор замер в своей живописной позе, но его пальцы, свисающие с подлокотника, мелко подрагивали от нетерпения.       — Сейчас шестой час вечера, — заметил Сугуру, не торопясь бросаться на помощь своему другу. — Обычно в это время ты только начинаешь планировать, какую доставку еды заказать и какой сериал мы будем смотреть до трех ночи. Твоя внезапная кончина выглядит несколько преждевременной.       Годжо рывком принял сидячее положение, и его волосы взметнулись, закрывая половину лица, но сквозь эти пряди Нанами поймал взгляд, от которого у него внутри все мгновенно заледенело. В этом взгляде не было и следа прежней усталости — там горело чистое, концентрированное лукавство, смешанное с тем самым упрямым желанием устроить катастрофу, которое мастер так часто видел на их собственных репетициях. Танцор демонстративно зевнул, прикрывая рот тыльной стороной ладони, и начал медленно подниматься с дивана, туго затягивая пояс халата на своей тонкой талии.       — Я иду спать, — Годжо произнес это с такой торжественной серьезностью, словно объявлял о начале военного положения. — Я запрещаю кому-либо входить в мою спальню, шуметь посудой или пытаться меня разбудить. Не скучайте тут без меня, мальчики.       Он сделал паузу, и на его губах на долю секунды появилась короткая, совершенно невыносимая улыбка, предназначенная исключительно для Сугуру. Тот ответил ему едва заметным кивком головы, и это безмолвное соглашение между ними заставило Нанами почувствовать себя так, словно под его ногами внезапно разверзлась бездна. Годжо развернулся и поплыл в сторону своей спальни, продолжая что-то бубнить себе под нос о жестокости искусств. Дверь его комнаты закрылась с тихим, финальным щелчком, оставив гостиную в такой вязкой тишине, что Нанами отчетливо услышал, как бьется его собственный пульс в висках.       Нанами не знал о том разговоре, который произошел между Годжо и Сугуру в ванной всего полчаса назад. Он не знал, что его ледяная вежливость и его страх перед собственными чувствами были детально обсуждены и получили безоговорочное одобрение со стороны человека, которого он так боялся ранить. В его картине мира ситуация выглядела как начало затяжной казни. Он остался один на один с Сугуру — мужчиной, которого он желал до дрожи в пальцах, но к которому не имел права прикасаться, чтобы не разрушить их хрупкую триаду. До конца вечера оставалось как минимум пять часов, и мысль о том, что ему придется провести это время в одном пространстве с Сугуру, делая вид, что между ними ничего не происходит, вызывала у него почти физическую тошноту. Его тело, обычно такое послушное и собранное, сейчас казалось чужим и неповоротливым. Он чувствовал, как подкрадывается жар к его шее, как воротник строгой рубашки начинает давить на горло, лишая возможности сделать нормальный вдох.       Его взгляд инстинктивно метнулся к большому окну гостиной, за которым опускались холодные сумерки. Мелкий дождь барабанил по стеклу, превращая огни соседних небоскребов в дрожащие, размытые точки. Нанами поймал себя на совершенно дикой мысли: он оценивал прочность оконной рамы и высоту падения с четвертого этажа. Ему казалось, что прыжок в колючие кусты внизу будет гораздо более безопасным и логичным поступком, чем попытка поддержать светскую беседу с барменом. Он мог бы сказать, что забыл важные документы в клубе, или придумать внезапный вызов в частную студию, но его пальто висело в прихожей, прямо за спиной Сугуру, и чтобы добраться до него, нужно было пересечь всю комнату.       — Чай еще горячий, — голос Сугуру разорвал тишину, и этот низкий, слегка хрипловатый звук заставил Нанами вздрогнуть, сильнее сжимая пальцы на ремешке своих часов. — Я могу налить тебе чашку. Или ты предпочитаешь что-то покрепче после такого драматичного финала репетиции?       Бармен не торопился. Он обошел кухонный остров, держа свою кружку обеими руками, и его босые ноги ступали по полу совершенно бесшумно. На нем были простые серые домашние штаны и свободная черная футболка, которая открывала сильные предплечья, покрытые тонкими шрамами от старых ожогов льдом и брызгами горячего масла. Его длинные волосы были небрежно собраны в пучок на затылке, но несколько прядей выбились, падая на лицо и делая его образ удивительно домашним и от этого еще более опасным для душевного равновесия Нанами.       — Спасибо, я не хочу, — мастер постарался, чтобы его голос прозвучал максимально сухо, как на деловой встрече в инвестиционном банке. — И мне необходимо вернуться к работе. У меня скопилось большое количество неразобранной корреспонденции по поводу поставок нового джута из Бангладеша, и я планировал провести этот вечер в своем кабинете.       Он сделал шаг в сторону коридора, надеясь проскользнуть мимо бармена с той вежливостью, которая всегда служила ему надежным щитом. Но Сугуру словно прочитал его маневр заранее. Он не стал преграждать ему путь физически, но его движение было таким точным, что Нанами был вынужден остановиться, чтобы не столкнуться с ним плечом. Бармен поставил свою кружку на край стола и повернулся к мастеру всем телом.       — Кенто, — произнес Сугуру, и в его глазах больше не было той снисходительной усмешки, которая обычно раздражала Нанами. В них появилось нечто совершенно иное — глубокое, серьезное внимание. — Перестань бегать от меня по этой квартире. Ты выглядишь так, словно стоишь перед расстрельной командой, а не на собственной кухне. Твой кабинет никуда не денется, а джут из Бангладеша вполне может подождать до утра.       Нанами почувствовал, как краска стремительно заливает его шею, поднимаясь выше, к скулам и кончикам ушей. Этот румянец был его главным проклятием, выдававшим все его внутренние бури с потрохами, и сейчас он горел так ярко, что скрывать его под строгим выражением лица было просто бесполезно. Он поправил очки кончиком указательного пальца, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над ситуацией, но его пальцы слушались хуже обычного.       — Я не бегаю, — Нанами упрямо уставился на блестящую металлическую ручку холодильника, отказываясь встречаться взглядом с Сугуру. — Мои действия продиктованы исключительно соображениями эффективности и планирования рабочего времени. Наше совместное проживание предполагает соблюдение определенных личных границ, и я нахожу, что присутствие двоих людей в одном помещении при отсутствии Сатору может создать ненужное напряжение.       Сугуру тихо вздохнул, качая головой. Этот мужчина был невероятен в своей способности выстраивать словесные баррикады из юридических терминов вокруг самых простых человеческих реакций. Бармен сделал еще один шаг вперед, сокращая расстояние между ними до критических сантиметров. Нанами почувствовал, как его окутывает тепло, исходящее от живого тела Сугуру, смешанное с тонким запахом мятной зубной пасты.       — Ты действительно думаешь, что я не замечаю, как ты напрягаешься каждый раз, когда я прохожу мимо? — Сугуру говорил тихо, но его голос вибрировал прямо в грудной клетке Нанами. — Как ты задерживаешь дыхание, когда мы сталкиваемся в коридоре? Как ты вчера на репетиции затянул узел не в ту сторону просто потому, что я сидел в углу зала? Ты боишься меня, Кенто. Или, точнее, ты боишься того, что ты чувствуешь, когда я нахожусь рядом.       Нанами прижался спиной к прохладной поверхности кухонного шкафа, понимая, что его отступление завершено.       — Это недопустимо, — выдавил из себя мастер. — Сатору... мы не имеем права. Он доверяет нам. Наша связь с ним построена на абсолютной преданности, и если мы позволим себе... если мы разрушим эту структуру ради удовлетворения собственного эгоизма, он просто не вынесет этого. Я не могу рисковать его безопасностью. И ты тоже не должен.       Он защищал свою крепость до последнего патрона, искренне верив, что его отказ — это благородный поступок во имя спасения Годжо. Но Сугуру лишь мягко улыбнулся и протянул руку. Его пальцы, теплые и слегка влажные, коснулись подбородка Нанами, заставляя его наконец поднять голову и встретиться с ним взглядом. Мастер вздрогнул от этого прикосновения, его глаза расширились за стеклами очков, а сердце забилось в груди с такой силой, словно пыталось пробить ребра. Он ожидал чего угодно — спора, обвинений, попытки соблазнения. Но то, что он увидел в глазах Сугуру, лишило его последних сил для сопротивления. Там не было вины или страха. Там было лишь спокойное, абсолютное знание того, что они больше не одни в своей тайне.       — Сатору спит, — его пальцы скользнули от подбородка мастера к его щеке, очерчивая контур напряженной челюсти. — И он спит очень крепко. Но перед тем, как уйти в свою комнату, он сказал мне одну очень важную вещь. Вещь, которую тебе тоже необходимо услышать.       Бармен сделал еще полшага вперед, его тело теперь практически касалось тела Нанами, и мастер почувствовал, как собственная непреклонная воля окончательно растворяется в этом тепле. Он больше не хотел бежать. Он не хотел прыгать из окна или прятаться в своем кабинете. Он просто стоял, прижатый к кухонному шкафу, и ждал, когда эта сладкая пытка наконец завершится.       — Нам нужно серьезно поговорить, Кенто, — он произнес эти слова прямо в губы мастера.