Золотая хризантема

— Возможно, стоило всё-таки взять зонтик? В очередной раз зачесав назад влажные у корней волосы, Чуя с беспокойством поглядывает на своего отца, идущего чуть позади. — Я не девушка, Чуя! Мне не нужен зонтик от солнца. Вяло усмехнувшись, тот ненадолго останавливается, чтобы вытащить из рукава чёрного шёлкового хаори платок и аккуратно промакнуть пот на медном лбу. Чуя тоже замирает, наблюдая за ним, поджав губы и слегка нахмурившись. Быстро пройдясь по всей длине красно-медного носа, Накахара-старший прячет платок обратно в рукав и, зачесав назад, подобно сыну, волосы — маринованный имбирь и белый перец, — покрепче перехватывает трость в руке, уверенно шагнув вперёд. Чуя провожает его взглядом, позволяя тому вырваться вперёд, обводит глазами покачивающуюся фигуру и герб на спине — хризантему — и срывается за ним. Чуя шагает не очень быстро, но уверенно, прислушиваясь к шагам впереди, ко скрипу мелких камней под деревянной подошвой гэта, смотрит лишь себе под ноги, на золотисто-серое полотно из песка и осколков гранита. Солнце палит нещадно, он чувствует, как нагревается его тело под хлопковой тканью юката, как пот собирается в волосах, опять тонкими ржавыми прядками болтающихся перед лицом и прилипающих ко лбу, и, сильно щурясь, поднимает взгляд на небо. Солнце сияет на безоблачном нежно-голубом небе белым диском, безжалостно изжаривая ещё молодую, весеннюю траву. Земля быстро нагревается, уже тянет летом, сезоном дождей и невыносимой влажной жарой. Уже сейчас находиться на улице тяжело. Но Чуя не ненавидит солнце. С солнцем можно договориться. Зонтиков Чуя тоже не носит, даже если это эффективнее веера, но вместо этого он старается поскорее сбежать с улицы, прячась в лавках, общественных банях и домах друзей. В помещениях тоже жарко, горячий воздух стоит в комнатах, лишь слегка спасают распахнутые сёдзи и охлаждённое сакэ. Но Чуя любит солнце. Любит чистое голубое небо, любит смотреть на залитый солнцем сад с блестящей зеленью и мягкими лепестками цветков. Любит золотистые воды залива, горящие не хуже самого солнца. Это счастье. И за это счастье Чуя не против иногда вот так уверенно шагать навстречу солнцу, позволяя ему жарить его тело, подкрашивая бледную кожу медовым золотом, зажигая цветом дурацкие веснушки на носу и заставляя рыжие волны волос гореть не хуже океана. Задумавшись, Чуя осознаёт, что снова вырвался вперёд, лишь когда останавливается у высокой ограды нужного дома. Чуть смутившись, он оглядывается на отца, прижимая сжатые в кулаки ладони к бокам. Тот на его взгляд отвечает мягким прищуром глаз с рыжеватыми ресницами, уверенно вдавливая трость в песок и едва заметно подволакивая ногу при ходьбе. Поравнявшись с сыном, Накахара чуть заметно приободряюще кивает ему и доходит до калитки, Чуя бесшумно замирает за его спиной. Глухой стук будоражит горячий воздух и разносится по округе, по саду вокруг большого одноэтажного дома. Пару секунд кажется, что на территории совершенно никого нет, но уже в следующее мгновение за калиткой раздаётся какое-то шуршание, и перед ними появляется худая девушка с красивым правильным лицом. — Доброе утро, Накахара-сама, Накахара-сама, — после короткой запинки говорит служанка, поклонившись сначала Накахаре-старшему, а потом его сыну. — Хозяин уже ожидает вас. Я сообщу ему, идёмте. Мужчина кивает, но девушка не видит этого, успев снова скрыться за калиткой, и они спешат за ней. Всё ещё прижимая к телу кулаки, Чуя медленно поднимает голову, смотря на дом. Даже имея всего один этаж, он величественно нависает над ними, подобно отвесной скале, поражая своими размерами. И зачем кому-то нужно столько комнат? Он обращает своё внимание на сад, успевая отметить лишь персиковые деревья, когда они уже доходят до дома. С лёгким сожалением он отрывает взгляд от зелёной листвы и переплетения чёрных веток и вместе с отцом поднимается по паре ступеней, проходит по энгава и наконец-то входит в дом. Здесь будто чуть прохладнее, синеватая тень накрывает коридор, лишь приглушённый свет пробивается с юго-востока. Сняв обувь — девушка успевает аккуратно отставить её в сторону и не заставить себя ждать, — они следуют за ней по покрытому лаком полу. С каждым шагом Чуя морщится всё больше. Смесь из феромонов, застоявшаяся в тёплом воздухе, неприятно щекочет ноздри. На языке оседает сладкая тёрпкость, от тяжёлых и густых феромонов альфы, пожалуй, единственного в этом доме, встают волосы на затылке. Накахара-старший, будто не обращая ни на что внимания, даже без трости уверенно и бесшумно ступает по доскам, следуя за девушкой. Та, проведя их по коридору до ближайшего поворота, останавливается перед одной из комнат, как и остальные, прикрытой фусума. — Господин! Прибыли Накахара-сама и Накахара-сама! — Пусть проходят! Коротко кивнув, девушка с неожиданной лёгкостью отодвигает одну из створок в сторону, пропуская их в большую комнату. Глубоко поклонившись, она прикрывает фусума, и её вкрадчивые шаги постепенно затихают в глубине дома. Посреди комнаты за широким низким деревянным столиком сидит хозяин дома, альфа, обладатель густых терпких феромонов, лениво расползшихся по комнате. Рядом с ним тихо сидит его молодая жена — миниатюрная девушка с маленькими носом и губами. Глубоко опустив голову с собранными в модную причёску волосами, она безучастно смотрит на свои ладони, ровно лежащие на коленях. По другую сторону от него сидит парень явно младше, и, мазнув взглядом по лёгким волнам его волос цвета тёмного шоколада, Чуя резко отводит его в сторону, смотря на открывшийся перед глазами сад, залитый солнечным светом. Сосны, вишни, сливы, персики, клён, азалия, пионы… Хозяин дома и Накахара-старший кланяются друг другу практически одновременно. — Добро пожаловать, — выпрямившись, широко улыбается мужчина. Его улыбка немного не сочетается с аристократично бледным худым лицом и высокими скулами. — Безмерно благодарен вам за то, что вы приняли приглашение и согласились посетить нашу скромную обитель. Да ещё и в такую погоду! Как вам это, кстати? Просто ужас, неправда ли? Я сейчас же попрошу подать охлаждённое сакэ! Накахара отвечает на это размеренным хриплым смехом. — О, не стоит беспокоиться об этом! Я хоть уже и старик, но я всё ещё самурай. А самураям, как известно, не страшны ни бури, ни засуха. Меня так тем более солнце спалить не сможет… Чуя! Тот крупно вздрагивает и, резко отвернувшись от распахнутых сёдзи, натыкается на недовольный взгляд отца. Ещё раз вздрогнув, он поспешно глубоко кланяется и торопливо невнятно бормочет «Благодарю за ваше гостеприимство» из-за волос, медными волнами прикрывших лицо. Недовольно покачав головой, его отец наконец-то присаживается за стол перед главой дома. Всё ещё низко опустив голову, Чуя садится рядом с ним, прямо напротив младшего мужчины. — Вы уж простите моего сына за невежество, — чуть склонив голову, говорит Накахара. — Он с детства нелюдим с незнакомыми людьми, и, к сожалению, у меня так и не получилось искоренить в нём эту привычку. — Все дети немного нелюдимы, — отмечает мужчина, миролюбиво улыбнувшись уголками губ. — И нельзя их за это журить: в конце концов, они совершенно справедливо настороженно относятся к миру. Вопрос лишь в том, требуется ли от них в будущем безоговорочно проявлять вежливость в незнакомом обществе. Ваша семья всегда была… выше светских интриг, так что, думаю, молодого человека нельзя винить за некоторую детскую нелюдимость, она для него просто-напросто естественна. — Мда… — соглашается тот, рассеянно коснувшись кончиками пальцев подбородка. — Кстати, слышал, вы недавно получили повышение по службе? Поздравляю! — Ну, в общем, да. Благодарю! — Истинный сын своего отца! Как там его здоровье? — Отец… Чуя отстранённо слушает их вежливый диалог, будучи далёким даже от этого. Его взгляд напряжённо впивается в собственные колени, пальцы сжимают тонкую ткань юката. Откуда-то из сада раздаётся размеренное журчание ручья. Несмотря на добродушное возражение Накахары, вскоре служанки всё-таки вносят сакэ, расставляя перед гостями тарелки с закусками и маленькие расписанные чашечки и разливая в них алкоголь. Чуя лишь краем глаза наблюдает за движениями их узких аккуратных ладоней, за переливом струйки сакэ, совершенно не чувствуя ни жажды, ни голода. Даже жара будто немного отступила. Парень, сидящий перед ним, ловит за руку одну из служанок и что-то тихо говорит ей. Чуя стискивает зубы, не желая слушать его голос, и тот расплывается в его голове в размеренное мурлыканье. Эта девушка последней покидает комнату, но достаточно быстро возвращается. Всё так же не поднимая головы, Чуя прислушивается к её тихим осторожным шагам и шуршанию одежды, когда она явно чуть наклоняется, и, услышав характерный звук раскрытия веера, подавляет желание цыкнуть. Вот ведь неженка. Быстро затёкшие ноги невыносимо покалывает. Рядом размеренно звучит разговор между его отцом и хозяином дома, иногда разбиваемый тихим плеском сакэ, которое подливает оставшаяся в комнате служанка, подозрительно часто останавливаясь около края стола, ближайшего к Чуе. Постепенно редеет содержимое тарелок с закусками, Чуя отмечает чужие движения на периферии зрения как-то заторможенно, всё ещё бездумно вглядываясь в узоры на ткани, растянутой на его коленях. Редкие мысли ползают в голове, как мухи. Чужой взгляд отвлекает. Стиснув зубы, Чуя перекатывает во рту сухость с тёрпким привкусом чужих феромон. Это феромоны главы дома. Феромоны другого альфы не такие терпкие и мускусные, более свежие, но Чуя не позволяет им достигнуть его сознания, периодически буквально задерживая дыхание, лишь бы их не впустить. А они, как назло, словно оплетают его, побуждая поднять голову. Они и чужой взгляд. Парень напротив не участвует в разговоре старших мужчин, лишь бесконечно пьёт сакэ, обмахивается веером и пялится на него. Это дико бесит, и в конце концов Чуя резко вскидывает голову и впивается в парня злым взглядом, впервые по-настоящему посмотрев на него. Парень явно младше хозяина дома, возможно, ровесник Чуи, и, в отличие от того, обладает не таким худым лицом, что придаёт таким же высоким скулам и длинному носу удивительную привлекательность. Тёмно-каштановые волосы лёгкой волной обрамляют лицо, пушистая неровная чёлка прикрывает лоб. Большие миндалевидные глаза глубокого янтарного цвета, кажущегося в синеватой тени западной комнаты почти чёрным, сталкиваясь с ним взглядом, смотрят сперва удивлённо, а потом по-лисьи сощуриваются. Пухлые яркие губы, касающиеся края чашечки, расплываются в тонкой надменной ухмылке. — Ками, ну что за взгляд… — Что-что? — прервавшись, мужчина наклоняется к младшему. Закатив глаза, тот откидывается назад и пару раз лениво обмахивается веером. — Говорю, что и на нём вы предлагаете мне жениться? Что это за несуразное телосложение? Что это за веснушки? А эти волосы… — Парень насмешливо фыркает. — Словно какая-то деревенская простушка! Чуя, не отдавая себе отчёта в своих действиях, тут же вскакивает и, нависая над ним, притягивает к себе, сжав в кулаке воротник чужой одежды. Чашечка выпадает из его рук и с глухим стуком падает на пол, откатываясь под стол и разливая на татами остатки сакэ. — Как ты смеешь говорить обо мне такое? — цедит Чуя сквозь стиснутые зубы. — Как ты смеешь что-то говорить о моих волосах? Мои волосы — это наследие моей семьи, наследие рода Накахара! Мои волосы — это огонь, это продолжение солнца! Сама богиня Аматэрасу накрыла нас лучами солнца, одарив необычайной силой и рыжими, словно огонь, волосами! Да моя семья прислуживала Императору ещё тогда, когда твоей и в помине не было! — Чуя! Тяжёлая рука отца опускается на его плечо, и Чуя тут же выпускает из пальцев чужие одежды, слишком резко садясь обратно на пятки и до дрожи всего тела стискивая зубы. Парень падает назад, болезненно приземляясь на пол и вцепляясь короткими ногтями в татами, чтобы не завалиться на спину. На него тут же наседает старший мужчина: — Ты что творишь?! Как ты можешь говорить такое о наших почтенных гостях? О своём будущем женихе?! — «Почтенных»? «Женихе»? Принадлежность к старой фамилии не делает его привлекательным! Нет, ты посмотри на него… — Ах так ты выражаешь свою благодарность?! Да ты понятия не имеешь, кому ты грубишь! Я тут бегаю, исполняю желание отца, чуть ли не на коленях ползаю перед достопочтенными господами, устраиваю тебе встречи с их дочерьми и сыновьями, а ты первым же делом поливаешь их нелестными словами?! — Нии-сан, я не просил тебя всё это делать! Я не желаю— — Ты потерял возможность что-либо желать, когда начал отказывать им направо и налево! Ты женишься на сыне Накахары-сама непременно же! — Я не желаю жениться на нём! И Чуя, с трудом удерживая себя на одном месте, так сильно дрожа от злости, что в тревожно-рассерженном шёпоте отца, нависающего над ним, он различает лишь отдельные слова, ненавидя это смазливое лицо, ненавидя этот надменный тон капризного ребёнка, соглашается с младшим выродком семьи Дазай лишь в одном: он не желает на нём жениться.

***

— Помимо размера самого клинка, так же важна его форма. Крепко держа в одной руке рукоять катаны, Чуя укладывает край клинка на раскрытую ладонь другой, прикрытую сложенной в несколько раз шёлковой тканью, и чуть его наклоняет, позволяя тёплому свету лампы «зажечь» кромку. — Смотри, — с этими словами Чуя подносит клинок на ладони ближе к лицу другого парня. — Здесь идут две линии рёбер вдоль клинка по обеим сторонам. Из-за большого угла схождения кромок такую катану сложно заточить до нужной остроты. Устаревшая форма клинка. Чуя произносит последнюю фразу резко, словно отрезав, и укладывает катану обратно на подставку. Его собеседник шумно кивает, а хозяин лавки, настороженно смотрящий на них, утирает ладонью пот со лба. — Прошу прощения, Накахара-сама… — мужчина низко кланяется, и конец его фразы тонет в спёртом воздухе лавки, невысказанные слова так и остаются висеть на сухом кончике языка. Чуя наблюдает за его движениями пустым взглядом и, ничего на это не ответив, покидает лавку. Парень, неловко улыбнувшись побледневшему хозяину, спешит за другом. — Спасибо тебе, Накахара-кун! — Он догоняет Чую на улице, недалеко от лавки и наваливается на него, приобнимая за плечи. — Я знал, что на тебя можно положиться! Сам бы я ни за что не справился! Хамон, сугата, сори… В общем, жуть какая! Хотя, как я вижу, даже «профессионалы» не всегда в этом разбираются… Куда мы теперь пойдём? Уверен, ты знаешь местечко получше! И… Ты же поможешь мне потом с ним освоиться, так? — Конечно, Тачихара-кун, — после недолгого молчания отзывается Чуя. — Я— Он внезапно замолкает. Из ближайшего к ним бара напротив выходит компания из трёх молодых людей. Идущий посередине парень громко смеётся на всю улицу, и Чуя узнаёт этот смех, даже если никогда его не слышал, узнаёт эту надменную нотку, которая пробивается в чужом голосе даже сквозь, вроде как, искреннюю радость. — Накахара-кун?.. — …он стоит столбом! — Дазай и не думает говорить тише, не обращая внимания ни на взгляды прохожих, ни на тактичные покашливания своих друзей. — Серьёзно, после всех этих вышколенных сыновей и дочерей, которые тут же принимались ползать передо мной на коленях, я едва сдержал желание засмеяться от его невозмутимости. Зашёл, как к себе домой… — Ну, его можно понять, Дазай, — отвечает парень повыше. — В конце концов он из самурайской семьи, старое воспитание… — Устаревшее, я так тебе скажу, Одасаку! — Набрав в грудь побольше воздуха, Дазай внезапно расплывается в улыбке, посылая её проходившей мимо девушке. Та, вздрогнув от неожиданности, испуганно прижимает ладонь ко рту и спешит подальше от этой шумной подвыпившей компании. Дазай усмехается и, проигнорировав недовольный взгляд другого парня, опять поворачивается к Оде. — Вот скажи: кому сейчас нужны самураи? И что от них осталось, кроме этих традиций? Только имя, вот что. Люди по инерции преклоняются перед ними, а на самом деле лишь ползают перед старинной фамилией. А к кому в итоге приползают сами владельцы этих фамилий? К нам! Молодым семьям, не таким родовитым, не таким «благородным». Но именно у нас есть всё! Деньги, настоящие связи, влияние… Так что, я считаю, вместо того, чтобы обучать своего сына никому уже не нужному самурайскому мастерству, лучше бы научил его вести себя соответствующе омеге. Ты слышал, у них даже прислуги никакой нет? Казалось бы, есть в доме омега, но нет… Уверен, он ни убираться, ни готовить, ни создавать в доме уют, ни — ха-ха! — ублажать толком не умеет— Дазай обрывается, когда неизвестно откуда взявшийся огненный вихрь бьёт его по лицу. Тот тут же теряет равновесие и падает, прижимая ладонь к горящему лицу и кровоточащему носу. Приподнимаясь на нетвёрдой руке, он впивается злым взглядом в нависшего над ним парня, но тут же его в его глазах появляется узнавание, и губы растягиваются в недоброй ухмылке. — А… Это ты. Лёгок на помине, — Дазай улыбается шире, демонстрируя испачканные в крови зубы. — Что расскажешь? Чуя улыбается ему так же недобро. — Что именно благодаря обучению самурайскому искусству я смог с такой лёгкостью ударить тебя. И что что-то твои хвалёные деньги и связи не помешали мне этого сделать. Дазай открывает рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент Чуя бьёт его снова. Кулак со сбитыми костяшками прилетает в худой живот, заставляя Дазая подавиться воздухом и закинуть голову назад. Чуя тут же тыльной стороной ладони отвешивает ему пощёчину, и голова Дазая резко откидывается в сторону. — Эй!.. Анго хватает присевшего на корточки Чую за плечо, но тот обдаёт его холодом потемневших до синевы океана глаз, заставляя отпрянуть. Ода, наклонившийся к Дазаю, замирает, настороженно наблюдая за Чуей. Тачихара, подбежавший к ним, так и не решается подойти ближе. Дазай сплёвывает кровавую слюну. — Что, злишься? — шипит он, исподлобья смотря на Чую, медленно переведящего на него взгляд. — Как я и говорил: соответствующего воспитания в тебе ни на грош! Чуя снова бьёт его по лицу, и Дазай тут же затыкается и кашляет, подавившись слюной и кровью. — Кто бы говорил, — бормочет Чуя сквозь стиснутые зубы, удивительно ровно и спокойно, но его голос становится на несколько октав ниже. — А сам-то? Кто не знает Дазая Осаму, знаменитого на всю Иокогаму повесу, бабника и частого посетителя второсортных баров? Бесполезного младшего сына семьи Дазай, с позором выгнанного из университета и просаживающего деньги своего отца? Только и можешь, что шляться по борделям и барам с такими же, как ты, балбесами-друзьями и поносить тех, кто, в отличие от тебя, что-то из себя представляет! Дазай не перестаёт широко улыбаться, смотря прямо на него, в его холодные, льдистые глаза. — А что, разве я не прав? — издевательски протягивает Дазай, не обращая внимания на горящее болью лицо. — Не прав, что вы никому не нужны? Не прав, что у вашей семьи нет денег, даже чтобы нанять служанку? Не прав, что без вашего имени вы — никто? Да если бы не знаменитость рода Накахара, мой брат в жизни бы не кланялся твоему отцу— Никто его не останавливает. То, с какой методичностью он наносит удар за ударом, удары равной силы, с одинаковым ритмом, вселяет ужас в каждого, кто окружает их. Толпа лишь звучно охает всякий раз, когда кулак встречается с худощавым телом. В прострации Чуя не сразу понимает, что гул в ушах — это не только стук его сердца, но и неравномерный шёпот, долетающий к нему отдельными словами, произнесёнными с особой истеричной нотой, и обрывками молитв ко всем богам. Напрягшись, Чуя различает целую фразу, звучащую чуть громче остальных, возможно, сказанную только что присоединившемся к толпе новым зрителем: — Кто это там? Вроде как, младший Накахара? А с ним… Неужели кто-то из семьи Дазай? Замерев, Чуя оглядывается. На него смотрит бесконечное количество испуганных глаз. Едва сумев избежать взглядов друзей Дазая и натолкнувшись на полное ужаса лицо Тачихары, Чуя сухо сглатывает и смотрит вниз. Дазай, тяжело хрипло дыша, тут же смотрит на него в ответ. В его взгляде нет страха, лишь злая насмешка и желание ударить в ответ. Стиснув зубы от вновь накатившей на него волны ярости, Чуя хватает его за воротник, притягивая прямо к своему лицу, заглядывая в эти янтарные глаза. Вызов в тех подёргивается, сменяясь удивлением, зрачки дрожат, шаря по его лицу, тонкие брови чуть приподнимаются. Дазай говорит что-то одними губами, и Чуя, внезапно растеряв всю злость, шумно выдыхает сквозь зубы и с силой швыряет Дазая на землю. Выпрямившись, Чуя, ни на кого не смотря и не оборачиваясь, уходит, постепенно невольно переходя на бег. Ему ещё долго мерещится чужой тихий смех с надменной ноткой.

***

Рассеянно пропуская сквозь пальцы ещё влажные волосы, пахнущие морской солью, Чуя медленно крадётся по тёмному саду. В другой руке за ремешки он держит гэта, и высокая трава щекочет голые стопы и щиколотки. Подняв взгляд, он смотрит на покрытый темнотой дом и тихо облегчённо выдыхает. Солнце разбудит его на рассвете, и он встретит новый день достопочтенным сыном, приготовив для своего отца горячую воду для купания и завтрак. С лёгкостью запрыгнув на энгава, Чуя на минуту застывает перед закрытыми сёдзи, поочерёдно закинув согнутую в колени ногу на бедро другой и смахнув с подошвы песок и редкие влажные травинки, прилипшие к грубой коже. Выпрямившись и расправив подол кимоно, Чуя отодвигает створку в сторону и наконец входит в дом. Он успевает плавно закрыть сёдзи за собой и почувствовать чуть спёртый тёплый воздух, пропахший крепким травяным чаем и табаком, когда посреди комнаты внезапно зажигается лапма. Чуя, так и держа в одной руке обувь, испуганно застывает. Его отец приподнимается на расстеленной постели. — Чуя?.. Он смотрит на бледное лицо сына, на вьющие сильнее обычного волосы, золотистыми прядями обрамляющие лицо, смотрит в неподвижные тёмно-синие глаза, отражающие огонёк лампы, и тяжело вздыхает, встав. — Пойди сюда. Сухо сглотнув, Чуя отставляет в сторону гэта и медленно покорно подходит ближе к отцу, смотря на него снизу вверх и заставляя свой взгляд не скатываться вниз, к ногам. — Говорят, сегодня ты побил младшего сына Дазая-самы. Это правда? — Да, — тут же отвечает Чуя, чувствуя неприятную сухость во рту. Он ожидает, что за этим последует отцовская брань, жёсткие, холодные слова, но тот неожиданно запрокидывает голову назад, прикрывая лицо сухой мозолистой ладонью. Отец всегда направлял его словами, поэтому молчание вызывает недоумение и неожиданно по-настоящему пугает. — Ото-сама, — тут же начинает торопливо бормотать Чуя, не в силах вынести густую жаркую тишину, — он говорил плохое о вас… О нас. О нашей семье. Говорил, что мы ничего не стоим, что мы никому не нужны. Что… — Чуя сбивается, но почти сразу же сбивчиво продолжает: — Что у нас нет ничего, кроме имени. Его отец всё так же молчит, свет лампы, стоящей на полу, освещает его подбородок и медную шею, покрытую морщинами, его приложенную к лицу руку, предплечье, выскользнувшее из-под тонкой ткани нижних одежд, хаотично покрытое многочисленными шрамами. В тишине Чуя едва различает его тяжёлое дыхание. Где-то вдалеке залаяла собака. — Ото-сама… — А в чём он не прав? — внезапно бормочет тот в ладонь и резко убирает руку, повторяя гораздо громче: — В чём он не прав, Чуя?! — Его голос звенит в полупустой большой комнате без перегородок, и он тут же замолкает, словно за мгновение на него накатывается вся усталость, накопившаяся за день. Коротко выдохнув, он ровно продолжает: — Самурайский век заканчивается. Наши умения, наше владение мечом сменяет огнестрельное оружие, и никому не нужна сила нашего тела, потому что любое тело слабо перед пулей. Да, может быть, когда-то боги одарили нас силой и мастерством, но… Наша семья угасает, и не только за ненадобностью услуг самураев. Боги укрепили силу нашего тела, но постепенно истончили силу духа. — Он ненадолго прикрывает тяжёлые веки, собираясь с мыслями. — Боги подарили мне только одного сына. Да и тот… омега… Он бросает на Чую короткий взгляд, и под ним у того тут же подкашиваются ноги. Он падает на колени и, стирая тонкую кожу о грубую поверхность татами, подползает к ногам отца. — Ото-сама… Не отдавайте меня ему, — тихо говорит Чуя, вглядываясь в лицо отца блестящими, словно волны океана, глазами. — Я буду послушным, буду делать всё, что вы прикажете, только не отдавайте! Пускай я… я не продолжу наш род, но я!.. — Его голос срывается. — Я найду учеников, найду, я знаю, кто мог бы этим заинтересоваться, и среди них достаточно богатых людей! Я обучу их всему, чему вы меня научили. Да, может… Может, в будущем никто не будет носить фамилию Накахара, но будет множество людей, владеющих искусством семьи Накахара. Ото-сама, прошу!.. Накахара-старший смотрит на него пустым взглядом и, слабо покачав головой, отворачивается. — Иди спать. Завтра… — Чуя пытается сказать что-то ещё, но отец останавливает его взглядом и говорит, сильнее надавливая на слова: — Завтра ты пойдёшь в дом младшего Дазая и извинишься перед ним за своё поведение. А ещё отнесёшь ему вот это. Чуя прослеживает взглядом за его пальцем, указывающем на низкий столик. На нём на раскрытой обёрточной бумаге лежит ровно сложенная в несколько раз чёрная шёлковая ткань в тонкую белую полоску. Чуя бледнеет. — Ото-сама… — Всё, спать. Он демонстративно ложится обратно на расстеленный футон и, прикрывшись слишком плотным для такой погоды одеялом, поворачивается к нему спиной.

***

Свёрток оттягивает руки, скользя во влажных от пота ладонях. Чуя часто меняет положение пальцев, боясь оставить на тонкой бумаге влажные отпечатки. Солнце палит нещадно, под одеждой на его спине формируются капли пота и скатываются по бледной коже с едва заметными веснушками. На улице ни души. В очередной раз откинув назад влажные волосы, Чуя смотрит вдоль улицы. В конце неё прячется дом Дазая Осаму, тоже одноэтажный, не такой большой, как у его старшего брата, но явно более старый: сад гораздо гуще, ветки деревьев с ярко-зелёной листвой склонились над оградой и тянутся вниз, к песку. Чуя судорожно сглатывает. Он не хочет видеть этого ублюдка, его смазливое лицо, украшенное отёком и синяками, не хочет знать, какой его дом — дом, в котором он будет жить, — чувствовать пропитавшие каждый угол феромоны, наконец по-настоящему впустить в себя их запах и понять, чем они пахнут. Не хочет собственноручно подтвердить то, что он женится на нём. Но он продолжает идти под садистским палящим солнцем, приближаться к дому Дазая Осаму. Замерев перед калиткой, Чуя перекладывает практически невесомый свёрток в одну из рук, стараясь не касаться обёртки влажными кончиками пальцев, и поднимает свободную, чтобы постучать. Время, утонувшее в вязком жарком воздухе, тянется нестерпимо медленно. Так и не коснувшись сбитыми костяшками калитки, Чуя вжимает голову в плечи и оборачивается. Но на улице по-прежнему никого. Шумно выдохнув, он опять упирает свой взгляд в потёртые доски и тихо стучит. Глухой звук едва доходит до его собственного слуха, и, сглотнув неприятную сладковатую слюну, Чуя стучит ещё раз, немного громче. Стук разлетается по чужому саду, отражаясь от шершавой коры деревьев. Так и замерев с поднятой рукой, Чуя прислушивается, но дом отзывается лишь вялой тишиной. Нахмурившись, он стучит ещё раз, и ещё раз, и ещё, бормоча под нос «Неужели даже из прислуги никого нет…», пока стук не становится настолько громким, что отзывается в саду соседнего дома. Дёрнувшись, Чуя оборачивается, но на улице по-прежнему пусто. Повернув голову к дому Дазая, он вполголоса матерится. Когда его фантазия заканчивается, он обречённо поднимает голову и смотрит на крышу дома. Внезапно внутри него рождается жгучая ненависть. Дазай Осаму имеет удивительную способность доводить до белого каления, даже не находясь рядом. Он, блять, чувствует себя таким идиотом, идущим через полгорода по нестерпимой жаре, боящимся попасться кому-то на глаза и чувствующим фантомное присутствие своего отца. И он не собирается болтаться под домом этого выродка ещё полдня, словно какая-то несчастная девица, которую отшили. Бросив напоследок полный ненависти взгляд на безмолвный дом, Чуя ещё раз с силой впечатывает кулак в калитку. Вся калитка подпрыгивает, и с той стороны неожиданно звякает простая задвижка, и калитка приоткрывается. Удивлённо приподняв брови, Чуя смотрит сквозь образовавшуюся щель на кусочек чужого двора, состоящий из бодрой зелёной травы и части клумбы с камелиями. Но удивление быстро проходит, и Чуя сощуривается, бессознательно прикусив солоноватую от пота губу. Его рука сжимает свёрток. В очередной раз оглянувшись на улицу — жар поднимается от песка, она по-прежнему пуста, — он быстро проскальзывает внутрь и прикрывает за собой калитку. Широким движением ладони зачесав назад волосы, Чуя уверенно шагает к дому. Он просто оставит свёрток где-нибудь на видном месте, и ему никогда не придётся извиняться перед Дазаем Осаму. Вбежав по ступенькам, Чуя замирает перед главным входом и уже наклоняется, чтобы оставить свёрток тут же, как вдруг он резко передумывает и оборачивается. Отсюда видна часть дороги и дом напротив, открывается прекрасный вид на сад — кривые дорожки среди зарослей камелий и ещё не распустившихся спирей, персиковые деревья и часть сворачивавшего за дом пруда, блестящего на солнце золотым. А возможно, это блестят спинки карпов. Поджав губы, Чуя полминуты смотрит на свои руки и чуть примявшуюся желтоватую обёрточную бумагу и выпрямляется. Скинув гэта, он после недолгого колебания поворачивает налево и бесшумно ступает по энгава. Ему не хочется оставлять свёрток прямо перед главным входом, опасаясь таких же случайных посетителей, как он сам. Все сёдзи, очевидно, закрыты, и Чуя медленно провожает каждое напряжённым взглядом. Он понятия не имеет о планировке дома, так что не знает, куда они ведут. На кухню? В гостевую комнату? В хозяйскую спальню? Кто первым обнаружит свёрток? Прислуга? Почему дома никого нет? Неужели Дазай пользуется приходящими слугами? Учитывая богатство его семьи, он наверняка может позволить себе круглосуточно содержать дюжину красавиц-служанок и какого-нибудь старика-садовника. Свернув за угол, Чуя неожиданно натыкается взглядом на небольшой дом в углу участка, скрывавшийся за садом. В отличие от хозяйского дома, в нём есть лишь небольшие окна, закрытые тонкой бумагой, и крепкая деревянная дверь, доходящая до самой земли. Напрягшись, Чуя всматривается в дом, ожидая, что, порхнув тенью около окна, оттуда вот-вот кто-то выйдет и окликнет его, но в конце-концов замечает замок, висящей на засове двери. Постоянная прислуга у Дазая наверняка есть, но, похоже, её тоже нет дома. Интересно, почему? Лелея в голове мысль о том, что Дазай, возможно, уехал куда-то — неужели он сломал ему что-то, кроме носа? — Чуя наконец-то прячется в синеватой тени от дома. Тут же становится легче, прохладнее, вялый ветерок доносит до него влагу прудика. Чуя рассеянно разглядывает его покрытую рябью поверхность, пару раз действительно увидев что-то похожее на рыбу, когда слышит краем уха какой-то шум. Резко замерев, Чуя останавливается перед сёдзи и прислушивается. Шум, который он до этого не замечал, становится отчётливым и более неравномерным. Что-то, напоминающее чьи-то шаги, то затихает, то становится громче. Чуя вглядывается в бумажный прямоугольник между тонкими полосками дерева, но, конечно же, ничего не видит. Звук становится громче, и, недолго поколебавшись, Чуя касается кончиками пальцев свободной руки края сёдзи и отодвигает створку в сторону. И застывает. Посреди комнаты расстелен футон, постельное бельё на котором идёт крупными складками от того, что на нём ёрзает Дазай. Широко раздвинув согнутые в коленях ноги и вжимая задницу и пятки в постель, он быстро погружает в себя два пальца, блестящих в полутьме комнаты. Его запястье, о внутреннюю сторону которого трутся набухший узел и яйца, подёргивается, когда Дазай пытается протолкнуть пальцы поглубже. Он абсолютно голый, его бледная, блестящая от пота кожа будто горит. Как для альфы, он худоват, но в этом положении видно, как под кожей на бёдрах, животе и руках перекатываются мышцы. Пальцы на его ногах поджимаются, колени прошивает судорожной дрожью. Свободной рукой, опираясь на неё, он крепко сжимает тонкую ткань постели. Кое-где на его теле цветут фиолетовым синяки. На лице — два компресса, у перегородки носа и нижней половины левой щеки. Но они его ничуть не уродуют, померкнув перед красотой его возбуждённого лица. Из-под них выглядывает горящая красным кожа, лохматая чёлка прилипла ко лбу, подчёркивая красивую форму лица, от виска тянется тонкая дорожка пота. Спёртый горячий воздух комнаты пахнет предэякулятом, миндальным маслом и феромонами альфы, удивительно непохожими на феромоны его старшего брата: они словно освежают, при этом обладая какой-то своеобразной терпкостью. Чуя пока не понимает, чем они пахнут. Дазай, почувствовав прохладу, лизнувшую разгорячённую влажную кожу, вяло приоткрывает тяжёлые веки, обрамлённые длинными, слипшимися в пучки ресницами. Его тёмные глаза с большими зрачками утыкаются в лицо Чуи. Какую-то долю секунды в них не отражается ничего, кроме вялого недоумения, почти не заметного за дымкой возбуждения, но тут Дазай резко осознаёт, кто перед ним, и его глаза расширяются. Он вскидывается, оскальзываясь на постельном белье, пятки судорожно скользят, но в итоге ему удаётся отодвинуться подальше от Чуи и прикрыться валяющейся тут же на полу одеждой. — Накахара! — Дазай смотрит на него с удивлением и злобой, но Чуя едва сдерживает желание усмехнуться, слыша в чужом голосе истеричные нотки. — Какого хера ты здесь забыл?! Как ты смеешь врываться в мой дом?! Чуя не отвечает, лениво обводя взглядом его худощавую фигуру. Дазай, словно пытаясь исчезнуть, горбится и сводит ноги вместе, прикрывая своё тело рукой и крепко, до побеления костяшек, сжимая ею тонкую ткань синего кимоно. Другая рука всё так же прячется под одеждой, прикрывающей пах. В целом, можно представить, что она обхватывает его твёрдый член и чуть подрагивает в безвольном желании продолжить, довести себя до пика, вбиваясь в кулак. В это даже можно было поверить, если бы Чуя не видел секунду назад совершенно другое зрелище. Он всё-таки усмехается и, с шумом закрыв сёдзи за своей спиной, безразлично отбрасывает свёрток в угол комнаты. — Что ты творишь?! — вскрикивает Дазай, сжавшись ещё сильнее. Его голос всё же срывается, и Чуя с лёгким смешком приподнимает одну бровь. — Могу задать тебе тот же вопрос. — Дазай хмурится, скрещивая предплечья, но Чуя и не думает останавливаться, выпрямившись и смотря на Дазая сверху вниз: — Кто бы мог подумать! Кто бы мог подумать, что в семье Дазай, славящейся тем, что за всё время её существования в ней рождались только альфы, найдётся такой экземпляр! Или это у вас семейное, а? — Чуя тонко улыбается. Дазай бросает на него испепеляющий взгляд. — Нет? Ты один в семье такой? Альфа, ведущий себя несоответствующе своему вторичному полу? — Дазай молчит. — Любишь чувствовать себя наполненным, да? Сидишь тут в пустом доме и в абсолютной тишине пихаешь в себя пальцы, ещё и так… странно? — Чего? — Дазай тут же теряет всю свою ненависть, недоумённо смотря на Накахару. — Почему это странно? — Ну а тебе разве удобно? Большой бесполезный хер не мешает? — усмехается Чуя, но Дазай не отвечает, лишь вновь замолкает, настороженно смотря на него, и Чуя, чуть уняв яркое жгучее чувство, распирающее его изнутри после того, как он сделал такое удивительное открытие, продолжает: — Ты ведь из-за него не можешь толком войти в себя, но при этом и твои движения не обеспечивают нормального трения, лишь бесполезно распаляют. — И как, по-твоему, иначе? — огрызается Дазай, прижав подбородок к груди. — Встав на колени и заведя руку за спину. А как иначе? — Чуя широко весело улыбается, демонстрируя заострённые клыки, видя, как во взгляде Дазая к буре его эмоций добавляется недоверие. — Ну как, попробуешь? Дазай, словно очнувшись, вскидывается, снова чуть-чуть отодвигаясь от Чуи. — Что?! Да что ты несёшь?! Пошёл прочь из моего дома! Не смей здесь больше появляться! — О, да я только за. Только напоследок сделаю ещё кое-что. Уверен, твои соседи будут счастливы узнать, чем ты тут занимаешься! Дазай застывает. Его глаза пусто смотрят на Чую. — Что ж, я могу и подождать, — хмыкает Чуя после минуты тишины. — Знаешь, ты становишься гораздо приятнее, если сбить с тебя спесь. Дазай вскидывает голову, бросая на него горящий взгляд, но он быстро меркнет. Зло шумно выдохнув, Дазай цедит сквозь стиснутые зубы: — Чего ты хочешь от меня? Извинений? Тогда знай, что я— — Нет, — медленно качает головой Чуя. — Я уже сказал: я подожду, пока ты не попробуешь. — Да блять! Нахуя тебе вообще— — Я уже сказал: тебе идёт быть скромным, — Чуя улыбается с издевательским сочувствием. — Ты плохо слышишь, Дазай? Тот молчит, впившись в нижнюю губу, чувствуя во рту солоноватый привкус крови. Он медленно опускает голову, утыкаясь взглядом в бледную плетёнку татами. Его чёлка отлипает ото лба тонкими тёмными прядями и едва заметно колышется от сотрясающей тело мелкой дрожи. Чуя, бесшумно усмехнувшись, скрещивает руки на груди и делает шаг к Дазаю. Тот то ли слышит это, то ли замечает краем глаза, но он тут же резко поднимает голову и вжимает тонкое кимоно в свой пах. — С чего ты решил, что так должно быть лучше? — торопливо спрашивает Дазай, напряжённо наблюдая за чужими движениями. Чуя тихо фыркает, медленно приближаясь к нему. — Я омега, Дазай. Не думаешь, что я разбираюсь в таком, м? О, или ты не знаешь, что в некоторой части альфы- и омеги-мужчины не особо-то отличаются? Чуя останавливается в полуметре от футона, и Дазаю приходится сильнее задирать голову. Его взгляд судорожно бегает по чужому лицу, пытаясь отыскать в нём, в его глазах что-то другое, что могло бы удовлетворить Накахару. Он ведь, как член семьи Дазай, так хорош в поиске компромиссов… Но Чуя лишь улыбается довольной лисицей, нависая над ним. — Я не собираюсь поворачиваться к тебе спиной, — шумно вздохнув, внезапно шипит Дазай. — Откуда мне знать, вдруг ты носишь с собой оружие, самурай недоделанный. — Никакого оружия, кроме моего члена, крошка, — ухмыляется Чуя, но потом его голос немного смягчается: — Тогда ложись вперёд, головой ко мне. Тихо сглотнув, Дазай, не сводя с Чуи взгляда, медленно спихивает кимоно со своих бёдер, стараясь как можно незаметнее за этим движением вытащить из себя пальцы. Не сдержав дрожащего выдоха, он перекатывается с задницы на колени и, выставив вперёд чистую руку, медленно склоняется к ней, не опуская головы. — Да, вот так, — бормочет Чуя, обводя потемневшими глазами его бледную спину и скованно оттопыренную задницу. — Теперь заведи руку назад через спину. Возьми побольше масла. — Блять, я знаю! — рыкает Дазай, но тем не менее подчиняется, не глядя нащупав отставленный в сторону кувшинчик с маслом. Он погружает в его широкое горлышко два длинных пальца. Чуя, не отрываясь, наблюдает за тем, как они медленно выскальзывают из сосуда, и с их кончиков обратно внутрь падает пара блестящих жирных капель. Опустив взгляд, Дазай быстро протягивает руку за спину и скользит подушечками пальцев между ягодиц. С его чуть припухших красных губ срывается невольный вздох, когда пальцы задевают растянутую дырку, блестящую от масла. Зажмурившись, он обводит кончиками чувствительные опухшие мышцы и с лёгкостью скользит внутрь, тут же проталкивая пальцы на всю длину. Вязкий воздух комнаты разрывает его тихий протяжный стон, когда его пальцы проезжаются по набухшей простате. Чуя неосознанно обводит нижнюю губу кончиком языка. — Вот. Чувствуешь, насколько свободнее стало двигать рукой? Надави пальцами. Дазай, глубоко вдохнув, по привычке сгибает пальцы, вдавливая их в горячие стенки, и невольно дёргает бёдрами, не получив желаемого удовольствия. — Нет, не так, — без злобы говорит Чуя, почему-то сорвавшись на хриплый шёпот. — В этом положении надо наоборот выпрямить пальцы. Надави ногтями, ну! Нет, нет, не то! Дазай ёрзает по футону, выгибаясь, двигая пальцами вперёд-назад, но лишь слабо задевая простату. Он не успевает заметить, как Чуя оказывается рядом с ним и садится на постель. Он лишь замирает, когда чужой палец внезапно касается его костяшек, собирая с них капли масла, и погружается внутрь под его пальцами. — Нгх!.. Дазай вздрагивает всем телом, его кожа покрывается крупными колючими мурашками. Он невольно отодвигается вперёд, но Чуя лишь увереннее проталкивает внутрь палец и прижимает ногтевую пластину к простате. Тело Дазая словно прошивает электрический разряд. Коротко вскинув голову, он тут же роняет её на подогнувшуюся руку, вжимая горячий влажный лоб в предплечье. Внутри него всё пульсирует, влажные стенки часто сокращаются, крепко сжимая три пальца внутри него. Чуя вынимает часть пальца, и Дазай пользуется этим, чтобы вынуть собственные, но тут Чуя переворачивает свою ладонь тыльной стороной вверх и, торопливо опустив их в кувшинчик, погружает в него три пальца. Дазая словно подкидывает над футоном. Выдох застревает в горле, и он плотно сжимает губы, удерживая его внутри, и, жмурясь, вдавливает лоб в обжигающе горячую кожу. Кольцо мышц судорожно сокращается, сжимая пальцы, Дазай невольно отодвигается, но Чуя внезапно касается его бёдер свободной рукой и практически невесомо поглаживает кончиками пальцев. — Тише… Всё в порядке. Его пальцы внутри замедляются и медленно гладят стенки, вызывая у Дазая приступы крупной дрожи. У Чуи грубые руки, с мозолями, — руки человека, держащего меч. Чуя, рассматривая его спину и кучерящиеся волосы на затылке, отмечая дрожь его тела и чуть блестящие в полутьме капли пота, незаметно улыбается уголками губ. Пальцы свободной руки невольно сжимаются на чужой коже, когда все три внутри резко надавливают на простату. Громкий, абсолютно разбитый стон разносится по комнате. Голос Дазая звучит удивительно нежно, он трепещет и ломается. Тот, коротко вздёрнув подбородок, стискивает зубы и жмурится, но из его горла всё равно рвутся стоны, когда Чуя с силой проезжается подушечками пальцев по его простате. Дазая всего трясёт, и Чуя с удовольствием собирает эту крупную дрожь с чужой кожи, проводя ладонью по бёдрам и касаясь ярко-фиолетового синяка на боку. — Видишь, как легко в этом положении давить на то сладкое местечко? — хрипло, сокровенно шепчет Чуя, наклоняясь к Дазаю, чувствуя жар, исходящий от его тела. — А ещё легко касаться члена. С этими словами рука Чуи соскальзывает с его бока и исчезает между ногами. Кончики пальцев легко, вначале будто даже нерешительно, касаются промежности, блестящей дорожки масла на ней, и, с наслаждением набрав его, медленно идут вдоль мошонки, обходят яйца и неторопливо скользят по всей длине члена, от основания набухшего узла до обжигающе горячей головки. Чуя вдавливает указательный палец в дырочку уретры, собирая предэякулят и выбивая из Дазая тонкий скулёж, но внезапно убирает руку. Прохладный воздух лижет возбуждённую плоть, от чего дыбом встают волоски на руках и ногах. Дазай вздрагивает и, сжавшись, ныряет рукой к животу. Он мажет кончиками пальцев по вздувшейся вене, когда Чуя внезапно перехватывает его запястье и, прижав к другому, прикладывает их к краю футона над головой Дазая. — Что ты… Кое-как откинув назад влажную вьющуюся чёлку, Дазай смотрит на него исподлобья. Чуя, глядя на его красное лицо и блестящие влагой тёмные глаза, улыбается ему. Пальцы внутри больше не давят на простату, а обходят её, трепетно потирая кожу вокруг. Дазай шумно выдыхает, на секунду зажмурившись. — Ну как? Оценил такое положение? — мурлычет Чуя, широко улыбаясь. Дазай пронзает его взглядом. — Что? Что-то не так? Дазай опускает глаза. Его руки слабо дёргаются, но хватка, кажущаяся лёгкой, крепкая. Дазай сдавленно вдыхает через рот. — Почему ты… остановился? — А что? — улыбается Чуя. — Хочешь продолжить? Хочешь, чтобы я продолжил, да? Дазай не отвечает, и Чуя вновь вдавливает пальцы в простату, вызывая у того рваный вскрик. Дазай, вжав голову в плечи и подметая чёлкой постель, тяжёло дышит в такт движений чужих пальцев внутри, изо рта рвутся стоны, перешедшие на дрожащие хрипы, когда Чуя опять останавливается. — Ну? — Пальцы снова нещадно давят на простату. — Так да? — Да!.. — на выдохе задушенно шепчет Дазай, запрокинув назад голову. Чуя улыбается. Давление на простату ослабевает, но тот компенсирует это тем, что начинает быстро потирать её пальцами. Дазай со стоном роняет голову на согнутые предплечья. Футон чуть заглушает его голос, но Дазай всё ещё очень громкий. Его стоны переходят в высокие тонкие вскрики и тут же опускаются до шумных частых выдохов и всхлипов, стоит сильнее надавить на простату. Короткие ногти царапают татами. Чуя завороженно наблюдает за ним, за тем, как он крупно вздрагивает всем телом, глубоко опускает голову и сводит лопатки. Чуя рассматривает его подрагивающую спину, перекатывающиеся на ней мышцы, рождённые на коже мурашки, нещадно дрожащие бёдра и красные уши. Смотрит на свои пальцы, блестящие от масла, исчезающие внутри, на растянутую, сокращающуюся в ритме его пальцев дырку. Он чувствует, как от этого зрелища внутри всё перекручивается и жар опаляет внутренности и обжигает промежность. Каждое чужое движение — разряд электрического тока. Солнечный удар. Огромная волна, сбивающая с ног и забивающая нос солёной водой. Спёртый горячий воздух дрожит и застревает в его горле. В тяжёлой голове, тянущей его вниз, нет ничего, кроме жара. Внутри всё словно горит, всякий раз его будто пронзает длинная тонкая игла. Пальцы на ногах поджимаются до судороги, он чувствует, как излишки масла стекают по его бёдрам, перенимая дрожь его тела и невыносимо щекоча. Твёрдый, каменный член, с бордовой головки которого тянется и капает на постель тонкая белёсая нить, болтается между ног. Дазай так сильно хочет к нему прикоснуться. Он бессмысленно дёргает руками, на запястьях расцветают красные полосы от чужих пальцев, но хватка не ослабевает. Наоборот, Чуя сжимает крепче и вдавливает в футон. Дазай неосознанно неровно хныкает, сбиваясь на хриплые выдохи и оборванные стоны, и извивается всем телом, пытаясь найти хоть что-то, что коснулось бы его члена. Его ноги ослабевают, он оседает вниз, но Чуя, мгновенно освободив чужие запястья, подхватывает его, вжимая широко раскрытую ладонь в живот. То ли случайно, то ли нарочно, он одновременно с этим опять вдавливает пальцы в простату, и Дазая дёргает от этого давления. Дазай протяжно всхлипывает, вскинувшись и сжав ладони в кулаки. Чуя наклоняется к нему и, чувствуя будоражащий жар, исходящий от чужой щеки, что-то мягко шепчет одними губами, Дазай не может разобрать слов из-за шума в голове, он лишь скашивает глаза на него, не видя его лица из-за слёз, и приоткрывает рот, чтобы сказать, попросить, умолять, но невысказанные слова срываются на громкий удивлённый стон, когда чужая рука обхватывает член. Сперва она двигается несвязно, сдавливает чувствительную твёрдую плоть слишком сильно, но потом пальцы соскальзывают на головку, ладонь накрывает её и размазывает по горячей грубой коже предэякулят, и у Дазая закатываются глаза. В животе что-то скручивается и взрывается. Внутри всё сжимается, удерживая пальцы Чуи в тисках, но он после секундной заминки лишь задерживает их там, вдавливая в простату Дазая. Его другая рука без остановки трёт головку чужого члена. Дыхание Дазая сбивается, он давится воздухом и кончает. Чуя, чувствуя горячую сперму, плеснувшую в его руку, восторженно наблюдает за воистину умопомрачительной дрожью, прошившую каждую клеточку чужого тела. Шумно тяжело дыша, Дазай обмякает, наваливаясь на чужую руку, и Чуя, легко вытащив влажные пальцы, помогает ему осесть на постель. Дазай без сил валится на спину, прикрывая тяжёлые веки со слипшимися ресницами, что позволяет Чуя наконец рассмотреть его лицо: яркий румянец покрывает щёки, вульгарно припухшие красные губы блестят от слюны, в длинных тёмных ресницах задержались мелкие капли слёз. Чуя, с неясным трепетом разглядывая чужое лицо, ощущает, как внутри него что-то дрогает и волна пульсирующего жара обжигает пах. Он рассеяно перевод взгляд на свою ладонь с ещё тёплой спермой. — Поверить не могу, — бормочет он, но потом говорит уже громче: — Ты, альфа, действительно кончил от пальцев в заднице. Нахмурившись, Дазай упирается на него злым взглядом. — Кто бы, блять, говорил, — цедит он, демонстрируя длинные клыки. — Тоже мне, нормальный омега нашёлся. Тебе уже двадцать, На— Чуя, а ты ещё не в браке. Чуя фыркает, не обращая внимания на чужую злость. — И что? Зато я честно выполняю сыновий долг и почитаю своего отца. Я — член семьи Накахара и защищаю её честь, и никто не смеет усомниться в этом. А ты чем отплатил своему отцу? Тем, что забиваешь дом его предков всяким хламом и просаживаешь его деньги в квартале красных фонарей? — Дазай, зло усмехнувшись, что-то бормочет в ответ, но Чуя не собирается продолжать эту тему. Тяжело вздохнув, он скованно кивает на угол комнаты. — И вообще-то… Я… нормальный омега. Приподняв голову, Дазай фокусирует взгляд на бесформенном свёртке в углу комнаты. Какое-то время он молчит, сощурившись, рассматривая сгибы на желтоватой бумаге, но потом он что-то для себя осознаёт и приподнимает брови. Переведя взгляд обратно на Накахару, Дазай несдержанно усмехается. — Бред. — Он, откинувшись обратно на постель, зачёсывает назад влажные волосы. — Проваливай из моего дома и больше не появляйся у меня на глазах. Видеть тебя не желаю. — Послушай… — Чуя протяжно выдыхает, замолкая. Он бездумно смотрит на Дазая и не верит в то, что всего пару минут назад он действительно любовался этим надменным лицом. Еле сдержавшись, чтобы не ударить его, Чуя всё же продолжает: — Отец… не отстанет от меня с женитьбой… — Не помню, чтобы это было моей проблемой, — быстро вставляет Дазай, заставив Чую бесполезно дёрнуться на футоне и рыкнуть. — Помнится, твой старший брат тоже был настойчив по поводу твоей женитьбы, — с расстановкой чётко выговаривает Чуя, сжав ладони в кулаки. Дазай одаривает его холодным взглядом, и это неожиданно придаёт уверенности. Недобро усмехнувшись, Чуя говорит уже веселее: — Послушай, мы могли бы пожениться, как они и хотят. Ты не будешь относиться ко мне, как к бесплатной прислуге и проститутке, а я, так уж и быть, не расскажу всем, что ты любишь пихать в себя пальцы. Широко распахнув глаза, Дазай приподнимается на локте, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Мечтай дальше, — шипит он, его глаза сужаются. — Я не просто откажу тебе в женитьбе, но и выкину отсюда, как бездомную шавку, и расскажу всем, что ты пытался меня убить, лишь бы не, ах, стать приличным омегой. Чуя неровно усмехается. — Ты правда думаешь, что омега, защищающий себя от незавидной судьбы в виде нелюбимого мужа, который будет безнаказанно им помыкать, — это хуже, чем альфа, которого пальцы в жопе удовлетворяют лучше, чем влажные дырки, которые он трахает направо и налево? — Дазай не отвечает, лишь продолжает смотреть на него тёмными холодными глазами. — Что скажет об этом твоя семья, когда узнает? Что их любимый младший сын не только разгильдяй и блядь, но и извращенец, альфа, ведущий себя подобно омеге? Что бы они сказали, а, Дазай? — Да кто в это поверит? — рычаще протягивает Дазай, наклоняясь ближе к нему. — Это же абсурд! Чуя утыкается в него пустым взглядом. Дазай немного теряется, смотря в эти ровные голубые глаза, напоминающие тихий, спокойный океан, когда Чуя внезапно спокойно улыбается. — Ты разогнал всю прислугу, — ровно говорит Чуя. Дазай непонимающе хмурится. — Не подкупил, не пригрозил, а именно отослал куда-то. Чтобы никто не услышал даже вздоха. Чтобы ни у кого даже мысли не возникло, что Дазай Осаму любит ласкать себя внутри. Ты боишься даже не того, что кто-то поверит в эти слухи, а того, что у кого-то промелькнёт мысль, что Дазай Осаму… такой. Какое-то время Дазай просто смотрит на него, сощурившись, и Чуя легко может видеть, как огонь ненависти в чужих глазах постепенно затухает, сменяясь отчаянием. — Ты мне отвратителен, — презрительно выдыхает Дазай. — И ты странный, просто какой-то поехавший: не так давно ты избил меня, а теперь готов жениться на мне. — Ну, знаешь… — Чуя недолго мнётся. — Ты прав: я действительно не особо-то хочу жениться. Но боюсь, что… в конце концов мне придётся, так что раз уж я могу выбирать, как ко мне будут относиться, то почему бы и нет? Вряд ли я найду что-то лучше. — Я тебя ненавижу, — выплёвывает Дазай. — Эй-эй! — Чуя, окончательно развеселившись, миролюбиво приподнимает руки. — Подумай и о собственной выгоде. — Дазай хмурится, приоткрывая рот, но Чуя опережает его, заговорщицки понизив голос: — Так же, как я могу не говорить о твоих тайных желаниях, я могу… удовлетворить их. Как сегодня. Брови Дазая медленно приподнимаются. На его бледное лицо возвращается румянец, нежным розовым цветом зажёгший щёки. Чуя хмыкает, понимая, что за мысли сейчас блуждают в чужой голове, и Дазай от этого звука тут же вздрагивает и весь невольно сжимается, втягивая голову в плечи и слабо прикрывая своё тело руками. Наконец, он тихо говорит: — Я в любой момент могу выгнать тебя из дома, обвинив тебя в бесплодии. — Идёт, — быстро соглашается Чуя, подавляя в себе глупое желание попросить сразу же перейти к такому исходу. — А! И ещё кое-что. — Дазай на это лишь закатывает глаза. Чуя, приподняв брови, ухмыляется. — Ты возьмёшь мою фамилию. — Ни за что! — тут же вскидывается Дазай. — Почему? Род Накахара должен продолжаться! — Да как по-твоему я объясню это отцу?! Чтобы кто-то из семьи Дазай сменил свою фамилию после свадьбы… — Ну послушай же! Накахара Осаму звучит явно лучше, чем Дазай Чуя!

***

Чуя напряжённо вглядывается в зеркало и не узнаёт себя. Волосы, слишком короткие для узла, зачёсаны назад и причудливо заколоты, белила покрывают лицо, скрыв под собой золотистые веснушки, маленькие красные губы ровной формы плотно сжаты, красные тени придают глазам тусклый болотный оттенок. Да, пускай он и не очень любил горящие на носу веснушки и чересчур бледную кожу, но это… слишком. Чуя сухо сглатывает. — Что-то не так, Накахара-сама? Он медленно поворачивает голову. Юан осторожно смотрит на него исподлобья своими глубокими фиолетовыми глазами. Её аккуратные узкие ладони застыли над чуть припорошенными пылью коробочками с косметикой. Юан — дочь их соседа, школьного учителя. В детстве они часто играли вместе, но вскоре, когда они стали старше, он полностью погрузился в обучение самурайскому мастерству, а она стала робеть перед ним и звать только «Накахара-сама». Чуе нравилась Юан. Она была гораздо любознательнее своего безвольного отца и вполне могла добиться чего-нибудь по-настоящему стоящего. Чуя мог бы и жениться на ней, не будь он из знатной семьи. Не будь она бетой, а он — омегой. — Нет, всё в порядке, — после короткого молчания осторожно отвечает Чуя. — Ты проделала прекрасную работу. Юан счастливо улыбается. — Свадебный наряд вам очень идёт, Накахара-сама. Отложив зеркало, Чуя медленно опускает взгляд вниз. Он одет в длинное юката из плотной белой ткани, низ которой расшит золотыми нитками, изображающими силуэты аистов. Дикая безвкусица. Подол такой узкий, что в нём тяжело передвигаться. Пока Юан не видит, Чуя медленно качает головой. Своих вещей у него немного — материальное развращает, — так что он несёт всё сам. Ярко-белая ткань юката и капюшона отражает солнечные лучи, при этом словно сама загораясь особым белым светом, и идти всё же чуть-чуть легче, но он всё равно хмурится, кусая губы и семеня на громоздких гэта. И ему не позволили нести меч, как положено, на поясе, поэтому он несёт его на бауле со своими вещами, выставив его перед собой, словно дар богам. Вокруг дома Дазая толпится куча народу. Прислонившись к калиткам и оградам, соседи наблюдают за дорогой, машинально ловя за руки бегающих рядом детей. В саду перед хозяйским домом шепчутся гости из знатных семей. И конечно же, много членов семьи Дазай — Чуя успевает мельком отметить пару его старших братьев и явно его отца, прежде чем опустить голову. Перед домом он замедляется, волоча обувь по песку. Он ни на кого не смотрит, мечтая сбежать от волны чужих взглядов, но те и так словно не видят его, обращая внимание лишь на белоснежную ткань с аистами и на аккуратные красные губы. Вдруг чей-то острый взгляд касается его белого лба, скрытого под капюшоном. Чуя, застыв, медленно поднимает голову, безошибочно находя среди этой бессмысленной толпы хозяина взгляда. Дазай стоит на энгава перед главным входом в дом, прижав руки к бокам и прислонившись плечом к деревянному столбу, поддерживающему крышу. Он одет в широкие чёрные хакама и в чёрное кимоно в тонкую белую полоску. Они сталкиваются взглядами, и Чуя, не отрываясь от его бледного красивого лица, обрамлённого аккуратными волнами волос, смотрит с вызовом, подняв подбородок, но Дазай в ответ лишь слабо хмурится, сжав губы и рассматривая аккуратные красные губы и тонкие чёрные бровки. Ярко-голубые глаза непрерывно смотрят в янтарно-карие, когда Чуя делает первый шаг во двор чужого дома.

***

Чуя, одетый в свободное хлопковое кимоно, с протяжным выдохом падает на разложенный на татами большой футон и обмахивается веером. Сёдзи в комнате закрыты, но нос всё равно щекочут запах морской воды и спёртая фантомная прохлада, тянет океаном. Чуя, прикрыв тяжёлые веки, потягивается на постели, подставляя этой прохладе умытое лицо и разминая шею. Пухлый футон слишком мягкий, неудобно лежать. — Принеси-ка мне охлаждённого сакэ. Дазай, застывший в проёме распахнутых фусума, хмурится. — Я тебе не слуга. — Да ну? Чуя лениво усмехается и приоткрывает один глаз, бросая взгляд на Дазая. Тот не разделяет его неспешного веселья, скривив губы и неумолимо смотря на него в ответ. Чуя, раскрыв оба глаза, хмурит рыжеватые брови. — Эй. Он сгибает в локте свободную руку, подзывая Дазая к себе. Тот ещё сильнее хмурится, но тем не менее подходит, не сводя с Чуи настороженного взгляда. Он останавливается рядом с футоном и бегает взглядом по развалившемуся на нём Накахаре, плотно сжав губы, ожидая… чего-то. Каких-то резких слов или удара. Но Чуя, быстро приподнявшись на постели, — Дазай коротко вздрагивает, — лишь хватает его за руку и тянет на себя. Дазай неохотно опускается, присаживаясь рядом и не сводя взгляда с чужого лица. — Эй, — повторяет Чуя чуть тише. — Расслабься. В конце концов ты привыкнешь. Человек ко всему привыкает. — Я бы посмотрел, как бы ты себя вёл, женись ты на каком-нибудь старом богатом альфе, Чуя, — без усмешки отвечает Дазай, сощурившись. Чуя морщится. — Ладно… Действительно. Может быть, я бы тоже был так же безутешен, как ты сейчас. Может быть, даже попытался его убить, — Чуя кривится, представляя это. Но чужой взгляд продолжает раздражать кожу на лице, и он тихо вздыхает, пожимая плечами. — А может быть, я бы привык. Просто забыл бы, каким был до женитьбы. — Я ничего не забываю, — отрезает Дазай. — Я всегда всё помню. И никого не прощаю. Чуя наконец смотрит на него в ответ, утыкаясь в глубокий янтарь его глаз. — И что это за взгляд такой, Чуя? — Да так… — Чуя отворачивается, разглядывая простой веер у себя в руке. Оказывается, его желтоватая бумага расписана тонкими узорами, выполненными золотистой краской. — Просто подумал, каково это жить, когда весь мир — твой враг. Дазай фыркает, ставя ладонь на футон рядом с чужой головой и нависая над Чуей. — Это проблема мира, а не моя. — Может быть… — бормочет Чуя, складывая веер и откладывая его в сторону. Дазай отстранённо рассматривает его лицо. После свадебной церемонии, когда оно было покрыто ровным слоем белил, оно теперь кажется гораздо сложнее. Высокие точёные скулы, волевой изгиб бровей, пухлые губы и лисий разрез глаз. С некоторым удивлением он отмечает, что бледные веснушки совсем не похожи на канавки на медных деревенских лицах. Они похожи на цветочную пыльцу, смягчающую хищные черты лица и оттеняющую рыжеватые ресницы. Кажется, будто их немного, но когда он начинает считать, то легко перескакивает через десять, двадцать, тридцать… Ему приходится оторваться от этого занятия, когда Чуя опять переводит взгляд на его лицо, и его глубокие голубые глаза оттягивают к себе всё внимание. Внезапно смутившись, Дазай отворачивается, смотря на закрытые фусума. Неровное пламя лампы рисует на желтоватой бумаге причудливые тени, напоминающие силуэты людей. Дазай хмурится. Чуя всё ещё выжидающе смотрит на него, и тот, вздохнув, неохотно опускается к нему. Чуя слабо вздрагивает, но тут же замирает, затаив дыхание. Он позволяет Дазаю медленно отодвинуть воротник его кимоно в сторону и щекотать его лицо и шею кончиками пушистых волос. Горячее дыхание обжигает, посылая по коже колючие мурашки, но потом Дазай делает осторожный вдох. Он прикрывает веки и чуть хмурится, пытаясь разобрать запах чужих феромонов. Он слабый, но всё равно обжигает ноздри, горьковато-сладкий и землистый. Он хмурится сильнее, одновременно чувствуя спёрто-сладкий травяной запах и карамельную нотку. — Это что… женьшень? — Дазай не убирает голову от чужой шеи, чувствуя слабый жар от чужого тела и шумно вдыхая омежьи феромоны. Они дрогают и становятся гуще, чуть слаще. Дазай бесшумно усмехается, чуть отстраняясь. — Слишком грубый для тебя запах. Так обычно от альфы пахнет, а не от омеги. Чуя закатывает глаза и хватает его за волосы на затылке, оттаскивая от себя. — Завались. Дазай не сдерживает тихого смеха, подчиняясь чужой хватке и приподнимаясь. Его шея оказывается перед носом Чуи, он чуть не касается его кончиком чужого острого кадыка. Запаховые железы не так близко к его носу, но феромоны всё равно сильные, Чуя лишь не сразу понимает, что именно они весь вечер раздражали его лёгкие. С удивлением он ощущает тяжёлый запах океана, его особую тёрпкую свежесть. Дазай, покорно не двигаясь, вновь усмехается, чувствуя, как омежьи феромоны становятся гуще, как буквально трепещет Чуя под ним. Тот тоже это чувствует и с громким фырканьем отталкивает его. — От тебя пахнет, как от утопленника, фу. Дазай коротко смеётся, весело смотря на скривившееся лицо Чуи. — А моим спутникам нравилось. Они говорили, это романтично. Морщинки на чужом носу разглаживаются. Из голубых глаз пропадает ленивое раздражение, взгляд становится удивительно серьёзным. — Ты ведь уже был с девушкой? С омегой? Дазай, продолжая улыбаться, недоумённо приподнимает бровь. — Естественно. А что… — Его улыбка внезапно становится шире, тоньше. Чуя со вздохом закатывает глаза, смотря на его довольное лицо. — Неужели ты хочешь проверить мои умения? Хочешь, чтобы новоиспечённый муж тебя приласкал, м? Он хрипло смеётся, когда Чуя раздражённо отвечает: — Ага, как же. Тихий смех всё ещё звучит в комнате, Чуя всё ещё раздражённо кривится, но в следующую секунду Дазай внезапно давится воздухом, когда чужая рука легко раздвигает полы его кимоно на бёдрах и ныряет под одежду, сжав его член. — Я просто хочу выполнить свою часть обязательств, — говорит Чуя, но Дазай не слышит его. С шумным выдохом он закидывает голову назад, вмиг ослабевшие руки сгибаются в локтях, и он практически ложится на Чую, касаясь его груди складками кимоно. Чужая рука грубо проезжается по его члену, сухая огрубевшая ладонь обжигает нежную плоть, заставляя Дазая свести лопатки и стиснуть зубы, но прикосновения внезапно меняются, становятся гораздо нежнее, когда подушечки чужих пальцев касаются головки. Чуя, сдавленно выдохнув в его шею, медленно гладит кончиками пальцев головку его члена, всякий раз задевая дырочку уретры. Другая его рука, тоже скользнув под одежду, приподнимает его член и, медленно пройдясь по всей длине, принимается наглаживать выпуклость узла. Терпкая прохлада расползается по комнате. Кровь быстро приливает к члену Дазая, он твердеет в чужих руках. Ленивый узел на поясе ослабевает, кимоно окончательно распахивается, и в тёплом свете лампы блестит розовая головка его члена, влажная от размазанных по ней капель предэякулята. Дазай, зажмурившись, неосознанно двигает бёдрами, толкаясь в чужие руки. Одну руку Чуя складывает в кольцо, проводя им по концу чужого члена и сжимая пальцы вместе, когда оно доходит до головки. Второй рукой он играется с его яйцами и узлом, перекатывая между пальцами нежную плоть и растирая кончиками набухающий узел. Дазай шумно дышит, широко расставив бёдра по бокам от чужого тела и рассеянно щекоча кончиками волос чужое лицо. Прикосновение чужих мозолистых рук отзывается в его паху мелкими иголочками, и от этого в животе скручивается тугой узел и нарастает жар. Внезапно рука Чуи, нежно сжав яички, скользит ниже и, проехавшись по мошонке, касается сжатого ануса. Дазай дёргается от неожиданности и отводит бёдра. — Н…нх… Ч-Чуя… — Где масло? Дазай с трудом приоткрывает тяжёлые веки и смотрит на чужое спокойное лицо, бесшумно сглатывая. — Но… Он медленно поворачивает голову к фусума, отделяющим комнату от коридора, на которых всё ещё пляшут тени-силуэты. — Хэй, — осторожно зовёт его Чуя, убирая руки с его паха. — Всё будет в порядке, никто ничего не заподозрит. Разве это не нормально, когда в ночь после свадьбы из комнаты молодожёнов звучат стоны, а? — Чуя пытается улыбнуться, но Дазай смотрит на него всё так же настороженно, так что он тихо вздыхает. Но внезапно на его лице расплывается тонкая ухмылка. — Не переживай, никто и не поймёт, что это твои стоны, а не мои. Когда тебя ласкают внутри, ты стонешь так высоко, что твой голос неотличим от омежьего. Дазай с цыканьем отшатывается от него, но Чуя в полутьме комнате видит, как его щёки краснеют. Он ухмыляется шире. — Так что насчёт масла? — весело повторяет Чуя, потому что Дазай продолжает молчать. Тот вжимает голову в плечи, раздражённо смотря на него, но Чуя лишь в притворном недоумении приподнимает брови, и Дазай с протяжным усталым вздохом приподнимается. Он обводит взглядом комнату, вглядываясь в предметы в ней, словно пытаясь узнать, но всё продолжает расплываться перед глазами. С трудом он вспоминает, где прячет кувшинчик с маслом, и направляется туда под любопытным взглядом Чуи. Когда он возвращается, Чуя всё ещё лежит на футоне, развалившись по всей постели, из-под кимоно выглядывают крепкие бёдра и бледная грудь. Дазай закатывает глаза, подавляя в себе желание просто спихнуть его с футона прямо в накрытый вечерней росой сад. Он останавливается рядом с футоном, но не садится, сжимая в руках кувшинчик и нерешительно смотря перед собой. Чуя закатывает глаза и резко тянет его на себя. Дазай валится вниз и падает на Чую, чуть не стукаясь о него подбородком. В последний момент он всё же выпускает из руки сосуд с маслом, и тот, с глухим стуком упав на татами, описывает дугу, и лишь пробка не позволяет содержимому пролиться. Дазай морщится. — Чувствую себя… дешёвой проституткой. — Такую судьбу ты мне пророчил, когда в своих фантазиях женил на каком-то богатом старике? — хмыкает Чуя. Дазай цыкает, но тут же сбивается на спёртый выдох, когда Чуя беззастенчиво задирает подол его кимоно и укладывает руки на задницу. — Ч-Чуя… — сдавленно бормочет Дазай, когда пальцы впиваются в мягкую плоть и раздвигают ягодицы в стороны, растягивая сморщенное кольцо мышц. Прохлада лижет его твёрдый член. — Да? — протягивает Чуя и ухмыляется, смотря на жмурящегося Дазая, когда кончики его пальцев касаются чужого ануса. — Приподнимись. Шумно вздохнув, Дазай приподнимается на предплечьях, оттопыривая задницу и низко опуская голову. Чуя, наблюдая за ним тёмными глазами, слабо дует, тревожа длинные пряди чужой чёлки. Сквозь полотно из пушистых волос он видит, как дрогают губы Дазая. Вслепую найдя опрокинутый кувшинчик, Чуя ставит его рядом со своей головой и, легко выдернув пробку, погружает пальцы в тёплое масло. Оно отзывается тихим ленивым бултыханием, и краем глаза Чуя замечает, как дёргается член Дазая. Его феромоны становятся гуще, погружая их в полуденное волнение океана перед бурей, и Чуя неосознанно глубже вдыхает чужой запах. Он, набрав на пальцы по больше масла, торопливо размазывает его по второй ладони, чтобы не потерять ни капли. Эта рука ложится на уже изнывающий твёрдый член Дазая, легко скользит по горячей плоти, надавливает на набухшие вены и обхватывает узел плотным кольцом. Первый полноценный стон Дазая разносится по комнате, звеня в ушах Чуи и посылая волну жара куда-то в низ живота. Дазай слабо дрожит, прижав подбородок груди и касаясь лбом основания плеча Чуи. Его тело, прошитое возбуждением, ослабевает, расслабленные ноги уже не так хорошо его держат, Дазай оседает, почти ложась на Чую. Лишь рука Чуи, легко скользящая вдоль его члена и неторопливо ласкающая его, не позволяет потереться о ткань кимоно на его же животе. Чуя беззвучно хмыкает и касается блестящими от масла пальцами сжатого ануса Дазая. Тот тут же дёргается всем телом и приподнимается, уходя от прикосновений, но Чуя неумолимо надрачивает его член, доходя до головки и натирая её чувствительный кончик, и Дазай невольно вновь расслабляется, шумно дыша вперемешку с обрывистыми стонами и оттопырив задницу, чтобы слабо толкаться бёдрами в руку Чуи. Осторожно выдохнув, Чуя медленно погружает в Дазая палец. И не может сдержать вялой довольной улыбки от того, каково это — чувствовать ещё не подготовленного Дазая. Внутри него дико туго и очень горячо. Дазай опять сжимается, вжав голову в его плечо и задержав дыхание. — Тш, дыши, — бормочет Чуя, невольно срываясь на нежность в хриплом голосе. Он медленно вводит палец глубже, ведя им по нежным стенкам, отчего Дазай крупно вздрагивает и сводит лопатки вместе. Его член дёргается в руке Чуи, обжигающе горячий предэякулят стекает по головке и капает на его ладонь, разбавляя масло белёсыми разводами, и Чуя, словно вспомнив о нём, снова медленно ласкает его скользкими пальцами, мягко надавливая на возбуждённую плоть. — А-ах… Дыхание пробивается через ярко-красные губы, и Дазай дышит через рот, даже сквозь одежду обжигая своим дыханием плечо Чуи и посылая по коже мурашки, которые собираются в паху. Внутри Дазая всё начинает сжиматься в такт движениям Чуи. Тот, коротко мазнув взглядом по мягким волнам волос Дазая, осторожно погружает палец ещё глубже в поисках того места, прикосновение к которому в прошлый раз заставляло Дазая стонать и кричать. Шершавая подушечка натыкается на твёрдый бугорок, и Чуя сгибает палец, надавливая на него. Дазай вскрикивает. Его подбрасывает над Чуей, порция предэякулята выплёскивается на кимоно Чуи. Тот шикает, чувствуя, как мокрое пятно расползается на его животе, но не обращает на это особого внимания, не в силах оторвать взгляда от Дазая, сотрясаемого крупной дрожью. Чуя, возобновив движения другой рукой на чужом члене, вновь надавливает на его простату и трёт её кончиком пальца. Дазай дёргается, будто пытаясь уйти от сводящих с ума прикосновений, но Чуя неумолимо сжимает его эрекцию, всё ещё продолжая тереть его простату, выбивая из Дазая череду громким разбитых стонов. Его всего трясёт, он тяжело опускается на Чую, вжимая горячий влажный лоб в его плечо, словно это единственная его точка опоры, единственное, что удерживает его в этом мире. У него нет сил ни на что, кроме судорожных вдохов и выдохов, сбивающихся на хныканье, когда Чуя замедляет движение рук, чтобы потереть его простату и головку члена кончиками пальцев. Его собственные пальцы судорожно стискивают футон. Чуя, глубоко вдохнув, наполняя лёгкие до краёв чужими феромонами, сгибает палец внутри, давя на опухшую простату. Другая его рука сжимает член Дазая прямо рядом с узлом. Дазай дёргается и протяжно скулит, с его губ, растягиваясь в тонкую, дрожащую от дыхания ниточку, капает слюна. — Как ты думаешь, — хрипло бормочет Чуя в красное ухо Дазая, — твои слуги сейчас подслушивают под дверью? Слушают ли они твои стоны? Может, даже дрочат на них, думая, что они принадлежат мне? — Я убью их, — протягивает Дазай сквозь зубы и вновь срывается на тонкий разбитый скулёж. — Убьёшь? Пра-авда? — издевательски тянет Чуя, вжав палец в простату. В уголках глаз Дазая скапливаются слёзы. — Ч-Чуя… я не могу… — Да? Нужно вот так? — Чуя распрямляет палец и качает его внутри, широкими движениями проезжаясь по простате. Другая рука соскальзывает на узел. Дазай, приоткрывший рот, чтобы что-то сказать, громко стонет, но тут же срывается на жалкое хныканье. — Больше… Мне нужно больше… Он мотает головой, ёрзая лбом по тонкой ткани кимоно. Его бёдра нещадно дрожат, едва удерживая его в таком положении. Чуя хмыкает. — Хочешь ещё один палец? С этими словами он замедляет движения внутри и прижимает к ободку ещё один палец, потирая кончиком покрасневшее кольцо мышц. Дазай крупно дрожит, дыхание застревает в горле, тихий стон остаётся там же. Он не может собрать себя воедино, чтобы ответить, поэтому лишь качается из стороны в сторону, пытаясь толкнуться в руку Чуи. Его член подёргивается в ней. — Буду считать это как «да». Вытащив палец — Дазай отзывается громкий разочарованным вздохом, — Чуя прижимает уже два к кольцу его мышц и медленно погружает их внутрь. Масла много, пальцы скользят легко, но Дазай всё ещё тугой и невольно снова сжимается, так что они плотно прижимаются друг к другу и давят на стенки. Чуя двигает руку на его члене, разогревая поостывшее масло. Дазай неровно стонет, отзываясь слабым движением бёдер. Он расслабляется, и двигаться внутри становится немного легче. Чуя тут же пользуется этим, чтобы скользнуть к простате и сжать её между пальцами. Дазай вскрикивает. Он резко отрывает лоб от его плеча и вскидывает голову, пусто смотря перед собой широко распахнутыми глазами. Из его каменного члена выплёскивается очередная порция предэякулята. Его кадык заманчиво подрагивает перед лицом Чуи, и тот приподнимает голову, чтобы жадно накрыть его горячим ртом и провести по нему влажным языком. Он сгибает пальцы внутри, согнутые костяшки вдавливаются в нежные стенки, тело Дазая словно пронзает острая тонкая игла, но это ощущение быстро меркнет, потонув в удовольствии. Пальцы вновь двигаются в одном ритме внутри и на члене. Концентрированные феромоны альфы щекочут нос. Дазай близко, очень близко, его член твёрдый и тяжёлый в руке Чуи, предэякулят давно разбавил собой масло. Дазай, зажмурив веки с мокрыми от слёз ресницами, мелко дрожит всем телом и рвано стонет в такт чужим движениям. Чуя, измываясь над его шеей, накрывая кожу горячими влажными губами, двигает пальцами внутри, ударяя подушечками по простате и растягивая тугие стенки. Избыток масла стекает по костяшкам и внутренней стороне ладони, по бёдрам Дазая и его мошонке, дрожа мелкими блестящими каплями на яйцах и падая вниз. Жар сжимает внутренности в животе Чуи. Он сам жмурится, в очередной раз прижимаясь к дрожащей бледной коже и неровно втягивая её в рот. Его вставший член трётся о ткань кимоно, внизу становится влажно, и от феромонов Дазая, расползшихся по комнате, не легче. Оторвавшись от чужой шеи, Чуя медленно приоткрывает веки и смотрит на лицо Дазая, покрытое румянцем, пылающее жаром, на зажмуренные глаза и пучки чёрных влажных ресниц, на пухлые красные губы, периодически приоткрывающиеся, когда из них рвутся дрожащие тонкие стоны. Он сухо сглатывает, останавливая пальцы внутри и соскальзывая другой рукой до головки. Чуя резко давит на простату, заставляя Дазая задыхаться, и накрывает влажной горячей рукой головку, лаская её в такт безвольных движений чужих бёдер. У Дазая закатываются глаза, у него уже нет сил стонать, он лишь неровно шумно дышит, срываясь на протяжные тихие стоны сквозь плотно сжатые губы и разбитое хныканье. Ему не нужно много времени, чтобы кончить в таком темпе. Сдавленные стоны и хныканье плавно переходят в один длинный громкий стон, передёрнутый хрипами сорванного голоса. Дазай изливается в руку Чуи, бесконечно задыхаясь в собственных тяжёлых спёртых феромонах, дрожа всем телом. Он трепещет внутри и сжимается, и Чуя с некоторым сожалением вытаскивает пальцы из его податливого нежного нутра, когда дрожащее месиво, из которого состоит ослабевшее тело Дазая, буквально падает на него. Чужое дыхание обжигает шею. Дазай весь безумно горячий, жар распространяется по комнате от его тела и распаляет Чую. Тот, тихо вздохнув, позволяет Дазаю минуту безмолвной безвольной тушей лежать на себе, а потом крепко обхватывает его талию. — Эй, не спать. Дазай с трудом отрывает язык, чтобы что-то буркнуть в ответ, но тут Чуя резко бросает его на постель и наваливается сверху. Хотя футон пухлый и мягкий, от столкновения с ним из Дазая вышибает весь воздух. Широко распахнув глаза, он глубоко вдыхает через рот и тут же морщится, чувствуя боль во всём теле. Приоткрыв тяжёлые веки, он раздражённо смотрит на Чую, оседлавшего его бёдра. — Что… — Ты же не думал, что мы закончим на этом, м? — ухмыляется Чуя и, медленно проведя кончиками пальцев вдоль своей груди, едва касаясь влажных пятен на ткани, распахивает кимоно, демонстрируя вставший член. Дазай на это ничего не отвечает, удивлённо смотря на него, и Чуя пользуется его замешательством, чтобы на пробу проехаться членом по чужому паху, легко скользя по смеси из масла и предэякулята. Дазая словно прошивает электрическим разрядом. Чувствительный после оргазма мягкий член отзывается на прикосновение тысячью мелких иголочек, пронзивших нежную плоть. Дазай не стонет, лишь давится вдохом и сдавленно скулит. — Чуя… я же только что… к-кончил… — невнятно бормочет он, жмурясь и загнанно дыша, когда Чуя продолжает потираться своим членом о его. Тот хмыкает. — И что? Уверен, ты будешь не против кончить ещё раз. Ухмыльнувшись шире, продемонстрировав острые клыки, Чуя обхватывает их члены ладонью, измазанную ещё тёплой спермой Дазая. Дазай всё же вскрикивает, выгнув спину и вжав затылок в футон, но Чуя уже не слушает его, толкаясь в горячую руку и мягкий член Дазая, погрузившись в собственное удовольствие. В животе всё перекатывается, равномерные волны жара накрывают его, пробегая от кончиков пальцев до члена, который твердеет под ладонью и истекает предэякулятом. Влажный анус трепещет и сокращается, естественная смазка выходит из тела, медленно стекая по промежности. Чуя слабо морщится, ощущая неприятную влагу между ягодицами, которая стекает по его яйцам и капает на яйца Дазая, по его мошонке добираясь до его растянутого кольца мышц. Его собственные феромоны усиливаются, отбивая пространство комнаты у феромонов Дазая и пробираясь в его лёгкие. Они становятся гуще, слаще, отчего член Дазая твердеет так быстро, что у того начинает кружится голова, и Чуя, на которого Дазай смотрит из-под полуприкрытых век, расплывается в огненный силуэт. Приоткрыв глаза, Чуя смотрит на два твёрдых члена в своей руке и, с шумным вздохом в последний раз двинув бёдрами, на нетвёрдых ногах сползает ниже, хмурясь от ощущения смазки, тонкой нитью тянущейся от его ануса к чужому члену. Пах Дазая оказывается практически перед его лицом. Обведя взглядом снова колом стоящий член и бордовую головку, всё ещё блестящую от масла, Чуя коротко хмыкает и собирает пальцами с горячей набухшей плоти собственную, сладко пахнущую смазку. Размазав белёсые вязкие капли по подушечкам, Чуя погружает два пальца в Дазая и разводит их в стороны. Дазай с разбитым стоном дёргается. Чуя медленно вынимает пальцы, оставляя внутри только кончики, смотря на смесь из собственной естественной смазки и масла, размазанную по коже. Он чуть сгибает пальцы, тёмными глазами утыкаясь в показавшуюся нежно-розовую изнанку, трепещущую и влажную. Кожа Дазая покрывается мурашками, волоски на ногах встают дыбом. — Чуя… — тихо и невнятно зовёт он и резко обрывается, чувствуя, как член Чуи снова касается его собственного, накрывая собой узел и яички. — Хочешь, чтобы он оказался внутри? Дазай, шире раскрыв веки, утыкается взглядом в Чую, лицо которого всё ещё размыто перед глазами. Но он легко разбирает на нём чужие глаза, такого тёмно-синего цвета, что они становятся похожими на два маленьких океана. Дазай сухо сглатывает и отводит взгляд. — Я таким… ни разу не занимался. — Я понял, — мягко соглашается Чуя. — А хотел бы? Тяжело дыша, Дазай чуть хмурится и вздёргивает подбородок. — Сомневаюсь, что член Чуи будет чем-то отличаться от пальцев. — О, поверь мне, тебе хватит! — после короткого молчания смеётся Чуя. — А всё же? — Он чуть наклоняет голову к плечу, когда Дазай продолжает молчать. — …это «да»? Дазай всё так же молча лежит на футоне, его тёмные, чуть влажные у корней волосы разметались по постели тёмными волнами, отливающими в тёплом свете лампы золотистым. Его грудь тяжело поднимается и опускается в такт его глубокому дыханию. Он настороженно смотрит на запахнутые сёдзи, но его взгляд пустой. Чуя терпеливо ждёт, неосознанно поглаживая бёдра Дазая кончиками пальцев, и его терпение окупается: тот наконец поворачивает голову к нему и озаряет глубоким янтарём глаз. — …да. Чуя не замечает, как на его лице появляется счастливая улыбка. Кивнув и тут же спрятав передёрнутое румянцем и улыбкой лицо за волосами, Чуя широко проводит ладонью по своему члену, покрывая его дикой кашей из масла, собственной смазки, предэякулята и спермы Дазая, и, подведя его к трепещущему растянутому анусу, медленно погружается внутрь. У него тут же перехватывает дыхание, электрический разряд прошивает позвоночник. Чуя невольно останавливается, наполовину внутри, и откидывает голову назад, шумно протяжно выдыхая. Кожу покрывают мурашки. В Дазае так… туго. Мокро. Горячо. Его стенки трепещут вокруг его члена, сжимают его до сладкой дрожи и словно пытаются утянуть ещё глубже. В Дазае так… хорошо. — Ками… — отрывисто бормочет Чуя, осторожно вдыхая смесь из их тёрпких концентрированных феромонов. — В тебе так… хорошо. Просто идеально. — Сделав пару глубоких вдохов-выдохов, Чуя медленно опускает голову и смотрит на Дазая. — Как ощущения? Дазай мелко дрожит, извиваясь на постели и крепко вцепившись в неё пальцами. — Это с-странно, — с трудом отвечает он, сорвавшись на шёпот, не зная, как контролировать дрожь в голосе. — Так… Так много… — А кто-то говорил, что моего члена ему будет мало, — Чуя беззлобно усмехается, но Дазай тут же хмурится и плотно сжимает губы, так что Чуя, с трудом сдерживая улыбку, накрывает ладонью его член и нежно проезжается по всей длине. Дазай с разбитым стоном откидывает голову назад, и Чуя не может сдержать собственного, чувствуя, как мышцы внутри резко сжимаются и сразу же расслабляются, с манящим трепетом утягивая его глубже. А кто Чуя такой, чтобы отказывать? Подхватив Дазая под бёдрами, он немного выскальзывает назад и тут же погружается обратно, глубже, сталкиваясь яичками с чужими ягодицами. Дазай, задохнувшись, судорожно дёргается всем телом, когда головка чужого члена с силой проезжается по его опухшей и чувствительной простате. Стон застревает где-то в основании горла, и из его рта вылетает лишь громкое, высокое, дрожащее искажение. Чуя, сдавленно выдохнув, склоняется над ним, смотря в густо-красное лицо с каплями пота на висках и дорожками слёз, блестящим в полутьме. Дазай с трудом приоткрывает тяжёлые веки и смотрит в ответ мутными горящими глазами, пытаясь сфокусировать взгляд, но безуспешно. Чуя, шумно втянув спёртый воздух через нос, прошиваемый какой-то непонятной дрожью, резко наклоняется к нему и накрывает его пухлые горячие влажные губы своими. Дазай в ответ лишь удивлённо выдыхает ему в рот, его губы подрагивают под напором Чуи, но тот не углубляет поцелуй, лишь наслаждается их мягкостью и жаром и в конце концов отстраняется с пошлым громким чмоком. Дазай провожает его вялым, передёрнутым дымкой взглядом. Увереннее сжав пальцами чужие бёдра, Чуя отводит собственные назад и снова резко толкается внутрь, проезжаясь по простате. Крупная дрожь прошивает всё тело Дазая, с красных припухших губ срывается искажённый стон. Чуя, вновь выпрямившись с откинутой назад головой и прикрытыми веками, двигается коротко, но резко, практически не выходя из Дазая больше, чем наполовину, с каждым толчком ударяя по его простате. Смесь из смазки и масла громко хлюпает и вытекает наружу: масло стекает между ягодиц Дазая и блестит на члене и яйцах Чуи, а смазка вязкими тонкими нитями тянется вниз от места, где их тела соединяются, и оседает на постель. Дазай, обессиленно развалившись на футоне, тихо стонет, его сорванный голос дрожит. Он невольно сжимается внутри всякий раз, когда Чуя проезжается по простате, предэякулят стекает с головки его члена и капает ему на живот. Его руки, стягивающие постель с футона, с трудом отрываются и медленно тянутся к твёрдому красному члену, покачивающемуся в такт толчкам. Чуя, остановившись, с лёгкостью перехватывает его руки за запястья. — Чуя… — устало хныкает Дазай, мелко дрожа и неосознанно покачивая бёдрами. — Я хочу… кончить… — Я лишь хочу посмотреть, сможешь ли ты кончить без того, чтобы связать что-нибудь узлом. — Его слова тонут в чужом недовольном стоне, пока он, всё ещё удерживая в одной руке его запястья, обхватывает другой чужое бедро и поднимает его, прижимая к крепкому прессу. — Но Чуя!.. Слова переходят во вскрик и протяжный скулёж, когда Чуя продолжает двигаться, возвращаясь к своему мелкому резкому ритму, но входя ещё резче, напрягая бёдра, чтобы всякий раз вдавливать опухшую и чувствительную простату Дазая в нежные стенки. Дазай невольно становится громче, его хриплые стоны звенят в ушах. Он дёргает головой, его острый кадык, накрытый красноватой отметиной, маняще дрожит, как при питье. Слёзы скапливаются в уголках его полуприкрытых глаз. Дазай непрерывно стонет, но при этом он продолжает тихо звать его. Зовёт, срываясь на скулёж и хныканье, дрожащим голосом, путаясь и повторяясь в звуках, то едва-едва, одними губами, то доходя до воя. Каждый раз его имя, произнесённое голосом Дазая, пока он его трахает, заставляет крепкий узел в животе Чуи сильнее сжиматься. Сдавленно выдохнув, он укладывает ладонь на чужой горячий пах, но давит не на член, а на промежность, на точку прямо над растянутым, блестящим от влаги кольцом мышц. Дазай вскрикивает и дёргается, извиваясь, пытаясь уйти от слишком сильного удовольствия, но Чуя крепко удерживает его, сорвавшись на быстрые короткие толчки. У Дазая закатываются глаза, дрожащие руки в чужой хватке сжимаются в кулаки до канавок от коротких ногтей. Крик переходит в непрерывную череду громких высоких стонов, Дазай сильно сжимается и кончает. Его подбрасывает над постелью, затылок с силой вжимается в мягкий футон, его спина выгибается дугой. Горячая сперма ложится на судорожно подрагивающий живот длинной неровной дорожкой. Чуя жмурится до пятен перед глазами, будучи погребённым в горячей мокрой узости, и с наслаждением кончает глубоко в Дазая. Когда посторгазменная нега чуть отступает, Чуя лениво приоткрывает глаза. Дазай перед ним практически растёкся по футону, непрерывно дрожа всем телом, его конечности передёрнуты судорогой. Прикрыв веки и нахмурившись, он тяжело шумно дышит, чуть повернув подбородок, подставив влажное, пылающее жаром, подсвеченное густым румянцем лицо слабой прохладе, пробравшейся в комнату через щели. Совладав со своим телом, Чуя медленно выходит из него — Дазай отзывается на это лишь дрогнувшими бровями. Ещё раз обведя взглядом его утомлённое тело, Чуя осторожно ложится на него, с недовольством отметив, что в таком положении едва достаёт головой до его подбородка. Раздражённо вздохнув, Чуя запрокидывает голову назад, чтобы видеть чужое лицо, и, минуту прислушиваясь к тишине в комнате, нарушаемое лишь чужим дыханием, аккуратно складывает ладонь на щёку Дазая, рассеянно проводя большим пальцем по влажной дорожке от слёз. — Удовлетворён? Дазай неохотно разлепляет веки и раздражённо смотрит на него. Но, неожиданно, в чужом взгляде нет веселья, как оказалось, свойственного Чуе в такие моменты, на него лишь упорно смотрят чистые голубые глаза цвета ровного весеннего неба. Дазай осторожно выдыхает. — Буду, если трахну твою доступную влажную дырку, — отвечает Осаму Дазай-Накахара. — Мечтай, — отзывается Чуя Дазай-Накахара.