Ещё одна в Нета-Дун

Запах гари был первым, что пробилось сквозь вязкую, пульсирующую боль в висках. Не запах костра, у которого поют под гитару на картошке, а тошнотворный, жирный смрад горелого мяса, мокрой древесины и паленой шерсти. Я попыталась вдохнуть, поперхнулась золой и зашлась в сухом кашле, сдирающем горло. Открыв глаза, я ничего не поняла. Надо мной были обугленные балки какого-то подпола. Я лежала на сырой земле, перепачканная в глине. «Господи, где я? Авария? Мы же ехали с девчонками с практики…» Я попыталась сесть. Голова закружилась так, что меня едва не вырвало. И тут, вместе с тошнотой, в мозг ударила волна чужих воспоминаний. Настолько ярких и чудовищных, что я закричала, зажав уши руками. Это не авария. Это датчане. Разбойники с моря. Я видела — не моими, чужими глазами, — как рубили дверь нашей избы. Как бабка Радогость, сухая, жилистая, с лицом, изрезанным морщинами, с силой толкнула меня в этот погреб, завалив сверху мешками с сушеной репой. «Сиди, Милава! Ни звука, птичка моя!» — ее крик до сих пор звенел в ушах. А потом был глухой удар, хрип и звук падающего тяжелого тела прямо над моей головой. — Нет, нет, нет, — зашептала я, раскачиваясь из стороны в сторону. Мои руки — тонкие, с загрубевшими от сбора трав подушечками пальцев — тряслись так, что я не могла их сцепить. Это были не руки двадцатилетней студентки-медсестры Лены из Рязани. Это были руки Милавы, семнадцатилетней внучки знахарки-изгоя из девятого века. Меня накрыла паническая атака. Я задыхалась в этом тесном, воняющем дымом и смертью погребе. Мне хотелось достать телефон, вызвать скорую, полицию, маму! Но на мне была грубая льняная рубаха, пропитанная потом и страхом. «Успокойся. Дыши. Лена, дыши. Нас учили на скорой. Правило золотого часа». Какое, к черту, правило золотого часа, если над головой лежит зарубленная мечами женщина, которую часть моего сознания любит до одури?! Я не помню, как выбралась наружу. Откинула обугленные доски, обдирая ногти до крови. Избушки, стоявшей на отшибе за деревней, больше не было. Только тлеющие венцы. Бабка Радогость лежала у порога. Я упала перед ней на колени. Студентка Лена знала, что по такой кровопотере и цвету кожи смерть наступила несколько часов назад. Внучка Милава просто выла в голос, размазывая по лицу сажу и слезы. Я просидела там, наверное, час, пока холодный ветер с залива не начал пробирать до костей. Зубы застучали. Если я останусь здесь — я умру от переохлаждения к ночи. Или датчане вернутся. Или волки придут на запах крови. Мозг, спасаясь от безумия, включил режим автопилота. Память Милавы услужливо подсказала: в дне пути отсюда есть Нета-Дун. Крепость варяга Мстивоя. Туда уходили те, кому некуда было идти. Мстивой. Нета-Дун. Я читала эту книгу! «Валькирия». Я читала ее лет пять назад, брала у подруги. Сюжет помнился смутно — какая-то девчонка-воин, суровый мужик, любовь, зима… Но сейчас это было неважно. Важно то, что там были стены. И люди с мечами, которые могли защитить. Трясущимися, непослушными руками я нашла в уцелевшем углу клети берестяной кузов. Память тела сама водила моими руками: я собирала уцелевшие пучки трав. Кора дуба. Донник. Зверобой. Сушеные ягоды. Чистые холсты, которые бабка кипятила в щелоке. «Антисептика, — истерично хихикнула часть меня. — У меня есть антисептика девятого века». Я накинула на плечи найденный под завалами закопченный овчинный полушубок, в последний раз посмотрела на бабку, прошептала: «Прости меня», и, спотыкаясь, побежала в лес. Этот день был адом. Современному человеку не понять, что такое настоящий, дикий лес. Каждый хруст ветки заставлял меня падать в мох и зажимать рот руками. Я плакала, молилась всем богам — и христианским, и тем, которых знала Милава, — и шла, стирая в кровь ноги в грубых поршнях. К вечеру, когда тени стали длинными и пугающими, лес расступился. На холме, скалясь острыми кольями частокола, стояла крепость. Над воротами на шестах белели человеческие черепа. Меня затрясло так, что я прикусила губу до вкуса железа. Я не выживу здесь. Это не сказка. Это мясорубка. Но возвращаться было некуда. Я сжала ручку кузовка и п обрела к воротам.