Ещё одна в Нета-Дун

У ворот меня остановили двое парней с копьями. Они казались огромными, грязными и смотрели на меня так, как смотрят на бездомную собаку — без жалости, скорее с брезгливым интересом. Я не помню, что лепетала. Слезы текли по грязным щекам, голос срывался на писк. Кажется, я сказала, что мою деревню сожгли, бабку убили, и я умею лечить. Один из них хмыкнул, взял меня за шиворот полушубка, как кутенка, и втолкнул во двор. — Иди к дружинной избе, девка. Вождь решит. Двор крепости пах навозом, дымом, горячим хлебом и конским потом. Вокруг ходили мужчины. Настоящие, суровые убийцы с мечами на поясах, в кольчугах и кожаных куртках. Я вжалась плечами в шею, мечтая стать невидимой. Мои двадцать лет в комфортном общежитии не стоили тут ничего. Меня подвели к широкому крыльцу. На ступенях сидели несколько человек. Но мой взгляд примагнитило к одному. Он сидел, небрежно вытянув ноги в кожаных сапогах, и чистил лезвие ножа. В нем не было ничего от слащавых киношных викингов. Худое, высеченное словно из серого камня лицо, светлые, почти прозрачные глаза и тяжелый, давящий взгляд, от которого захотелось немедленно упасть на колени и зажмуриться. Мстивой Ломаный. Когда он поднял на меня глаза, я перестала дышать. В моей голове бились две мысли. Первая, девичья: «Господи, какой же он… невероятный». Вторая, инстинктивная: «Он может убить меня одним движением, и ему за это ничего не будет». — Зачем мне в крепости лишний рот? — спросил он. Голос был негромким, но гудел где-то внутри моей грудной клетки. Мои зубы стучали. Я обхватила свой кузовок так, что побелели костяшки. «Соберись, Лена. Соберись, Милава. Если он тебя выгонит, ты сдохнешь ночью в лесу». Я заставила себя поднять голову и посмотреть ему прямо в глаза. — Твои люди умирают не только от железа, вождь, — мой голос дрожал, но я старалась говорить четко, используя слова, которые подкидывала память Милавы. — Они гниют от ран и горят в огне лихоманки. Бабка Радогость учила меня. Я умею шить плоть так, чтобы она не разошлась, и знаю, как остановить кровь. Дай мне угол и кусок хлеба, и твои кмети будут быстрее вставать на ноги. Мужчины вокруг забормотали. Кто-то усмехнулся. Мстивой не улыбнулся и не разозлился. Он изучал меня, словно прикидывал, стою ли я потраченного времени. Рядом с ним сидел седой старик с бельмами на глазах. Хаген. Он повел носом, шумно втягивая воздух. — Она не врет, Бренн, — проскрипел слепец. — От нее пахнет чистотой, щелоком и донником. А еще страхом. Давай проверим ее. Хаген кивнул в сторону двора. — Эй, Нежата! Приведи-ка того детского, что сегодня ногу распорол на сучьях. Через минуту ко мне подвели мальчишку лет двенадцати. Он бледнел, прихрамывая, а его икра была замотана какой-то грязной, черной от крови тряпкой. — Лечи, девка. Если руки кривые — выгоню взашей, — бросил Хаген. Меня затрясло с новой силой. Но как только я опустилась на колени перед мальчишкой, сработал рефлекс, вбитый на сестринской практике, умноженный на опыт травницы. — Мне нужен кипяток. Быстро! — рявкнула я, забыв про страх перед вождем. — И чистую плошку! Воины удивленно переглянулись, но кто-то принес кувшин с горячей водой от очага. Я сорвала грязную тряпку. Рана была глубокой, рваной, внутрь попала земля и кора. — Терпи, мелкий, — сквозь зубы сказала я. Я не стала жевать травы и плевать в рану, как это делали местные бабки. Я залила края кипятком, разбавив его до терпимой температуры, достала из кузовка свой холст, проваренный в щелоке, и жестко, не слушая шипения мальчишки, вычистила всю грязь. Затем густо засыпала рану порошком из сушеной коры дуба и тысячелистника (природный коагулянт и антисептик), и туго, профессиональной крестообразной повязкой, забинтовала ногу чистым льном. Когда я закончила, руки у меня ходили ходуном. Я подняла глаза на крыльцо. Мстивой всё так же смотрел на меня. В его прозрачных глазах ничего не изменилось, но он едва заметно кивнул. — Забирай ее себе, отец, — сказал воевода Хагену, поднимаясь. — Будет тебе помощница. Я с трудом сглотнула и обессиленно осела на землю прямо в конский навоз. Я выжила. На сегодня я выжила. ...Я с трудом сглотнула и обессиленно осела на землю, прямо в грязное месиво двора. Я выжила. На сегодня я выжила. Тошнота подступала к горлу, а руки, только что уверенно бинтовавшие ногу, теперь тряслись мелкой дрожью. — Поднимайся, знахарка, нечего в грязи сидеть, — раздался сверху густой, добродушный мужской голос. Я подняла голову. Надо мной возвышался настоящий великан. Широкоплечий, русоволосый, с открытым, красивым лицом и улыбкой, от которой вокруг глаз собрались веселые лучики. От него пахло костром и здоровым мужским потом. — Я Славомир, — он протянул мне огромную ладонь. — Пошли, девка, покажу, где дед Хаген свои сушеные веники держит. А руки у тебя и впрямь ловкие. Я робко вложила свои дрожащие пальцы в его ручищу. Он рывком, будто пушинку, поставил меня на ноги. «Господи, куда я попала…» — пронеслось в голове, пока я брела за этим улыбчивым гигантом вглубь крепости. Я оглянулась на крыльцо. Мстивой уже ушел, оставив после себя лишь ощущение т яжелой, грозовой тишины.