Ещё одна в Нета-Дун

Через день Блуд не вышел на утреннюю тренировку. Я металась по лекарской клети, перебирая свои скудные запасы. Моя интуиция орала сиреной. Уже стемнело, когда дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о бревенчатую стену. На пороге стояла Зима. Ее глаза были безумными. — Милава! Быстрее! Он там... в снегу! Я не стала спрашивать. Схватив сумку с холстами и готовым настоем, я кинулась за ней. Мы нашли его на тропинке за дровяными сараями. Блуд сидел на снегу, привалившись спиной к бревнам. Его рвало. Рядом на белом снегу расплывалось страшное, бурое пятно — желчь пополам с кровью. Я рухнула перед ним на колени. — Блуд! Слышишь меня? — я схватила его за ледяные щеки, поднимая лицо. Его глаза закатывались, дыхание было частым и поверхностным. — Червь... во мне, — прохрипел он, пытаясь оттолкнуть мои руки. — Нутро выгрыз... кровью хожу. Поем что — извергну. Хотел... лета дождаться... мечом в бою... а не так. У меня в голове сложился пазл. Боли, истощение, рвота кровью, кровавый понос. — Какой к черту червь?! — в отчаянии крикнула я. — Ты травил себя? Пил полынь? Чемерицу? Что ты пил, чтобы убить того, чего нет?! Он слабо, почти равнодушно прикрыл глаза. — Трижды... травил. Не сдохла тварь. Желудочное кровотечение на фоне дизентерии или язвы, усугубленное токсичным отравлением местными травами. — Зима, тащи его! — рявкнула я, подхватывая Блуда под мышку. Зима, сильная, натренированная девчонка, перекинула его руку через свое плечо. Но Блуд был в таком состоянии, что ноги его не держали. Он обмяк. — Вставай, зараза новгородская! — в панике закричала Зима. И вдруг, совершенно неожиданно, она нагнулась и дважды крепко поцеловала его в посеревшие губы. — Вставай, кому говорю, а то на руках понесу, позориться будешь! Это сработало. То ли шок от поцелуя, то ли угроза бабьих рук на его гордости, но Блуд открыл глаза, уперся сапогами в снег, и мы втроем, шатаясь, потащили его к дружинной избе. Когда мы ввалились в гридницу, нас встретили изумленные взгляды. — Колышки в подол взялась собирать! — раздался полный сдавленной, шипящей ярости голос Славомира. Он сжал кулаки, глядя на Зиму, которая обнимала Блуда за талию. — Серебра ей не надобно! Ревность. Идиотская, неуместная мужская ревность. Я резко обернулась к великану. — Заткнись, Славомир! — рыкнула я так, что мой голос сорвался. Впервые я позволила себе кричать на кметя. — Человек кровью исходит! На лавку его, живо! Ребята мгновенно очнулись. Десяток сильных рук подхватили Блуда и уложили на деревянный настил. Мы с Зимой тут же принялись стягивать с него мокрую, пропотевшую одежду. Под слоями шерсти он оказался страшным — одни обтянутые бледной кожей ребра. В гридницу быстро вошел Хаген, а следом за ним — Мстивой. Слепой старец ощупал холодное, покрытое испариной тело. — Стало быть, не червь, — уверенно заключил Хаген, выслушав мой сбивчивый доклад о симптомах. — Он сжег себе нутро отравой. Мстивой подошел ближе. Он долго, молча смотрел на полуживого Блуда, который даже сейчас пытался отвернуться к стене, не желая показывать слабость. Вождь перевел взгляд на меня и Зиму. — Ты и ты. Чтобы он был ночью присмотрен и днём не скучал. — Мстивой повернулся к старцу: — А ты, отец, поставь мне его на ноги. Этот воин мне нужен. Безразличие на миг покинуло Блуда. Он открыл глаза и посмотрел в спину уходящему воеводе. В этом взгляде я увидела то, ради чего новгородец будет цепляться за жизнь зубами. «Этот воин мне нужен». Следующие несколько дней слились для меня в один бесконечный адский круг. Хаген категорически запретил давать Блуду еду. Только вода. Я знала, что при обезвоживании нужна соль. Втихаря от Хагена я растворяла в кружках с кипятком щепотки драгоценной соли и каплю меда, выпаивая Блуда по чайной ложке каждые десять минут. Это было мучительно. Блуд стонал в бреду, отталкивал мои руки, сжимал челюсти. — Пей, кому говорю, — шептала я, стирая ледяной пот с его лба влажной тряпкой. — Пей, Блуд. Ты не умрешь у меня здесь, понял? Только попробуй сдохнуть — я тебя из Ирия достану и заставлю полы мыть. — Язва... — слабо, едва шевеля бескровными губами, отвечал он, но рот открывал. Зима дежурила со мной по очереди. Она меняла ему солому, стирала исподнее, не брезгуя ни грязью, ни кровью. Однажды вечером, когда Блуд спал, в клеть заглянул Славомир. Он переминался с ноги на ногу, глядя, как Зима заботливо поправляет одеяло на больном новгородце. Великан картинно вздохнул и постучал кулаком по своей широкой, литой груди. — Мне, что ли, лечь заболеть?.. Ну хоть плачь, не липнет ко мне хворь. А тут столько ласки. Я закатила глаза, выжимая тряпку в таз. Господи, детский сад, штаны на лямках. А Зима подняла на него совершенно серьезный, искренний взгляд: — Лучше ты не хворай, Славомир. Правда. Великан так и просиял, словно она призналась ему в вечной любви, и, довольный, ушел в коридор. Я посмотрела на спящего Блуда. Его дыхание стало ровнее, жар понемногу спадал. Я коснулась пальцами его запястья — пульс был слабым, но ровным. Мой новгородский волчонок выжил. И теперь мне предстояло самое сложное — объяснить ему, что его жизнь стоит больше, чем дурацкая воинская гордость.