Ещё одна в Нета-Дун

Моя лекарская клеть пахла сушеной мятой и дегтем. Я растирала в ступке мел, когда дверь приоткрылась, впустив клуб морозного пара и Хагена, который почти волок на себе Зиму. Следом, тяжело дыша, ввалился Ярун. Зима была белой, как полотно, ее трясло так, что зуб на зуб не попадал. Я мгновенно отшвырнула пестик, схватила с лавки толстое шерстяное одеяло и бросилась к ней. — Что случилось? В прорубь провалилась? — я принялась яростно растирать ее ледяные руки, пока Ярун вливал ей в рот горячий медовый сбитень. — Под лестницей сидела, — хмуро отозвался побратим. — К стене примерзать начала. Зима выпила отвар, судорожно выдохнула, и вдруг ее глаза наполнились слезами. Она откинула ворот рубахи. На ее левом плече, прямо на бледной коже, наливались страшные, багрово-синие отпечатки широких мужских пальцев. Я ахнула, как медик понимая, с какой нечеловеческой силой нужно было сжать ключицу, чтобы оставить такие гематомы. — Кто? — процедила я, хватая баночку с арниковой мазью. Зима шмыгнула носом, глядя в огонь очага. — Воевода. Я... я не знаю, за что. Сказал, язык у меня болтливый. Схватил, думала — кость треснет. Отшвырнул, как тряпку. При нем как при молнии... не обогреешься, а убьет. Дитятко, — тихо проскрипел Хаген, садясь рядом и слепыми пальцами находя растрепанную голову Зимы. — Не держи зла на Бренна… ему и так нелегко. Он вождь. Зима туповато хмыкнула. А я сжала зубы. — Дедушка Хаген, — Зима подняла на него глаза. — Почему ему нельзя пить молока? Старый сакс тяжело вздохнул. И то, что он рассказал дальше, заставило мой современный, рациональный мозг содрогнуться. Он говорил о гейсах — древних священных запретах. Мстивой не должен был отказываться от угощения, стоять под березой и пить молоко. Славомир не должен был спать ногами на север и есть утиные яйца. — Говорят, что нарушивший их встречает скорую смерть, — закончил Хаген. — Гейсы нарушаются только тогда, когда суждено. Я сидела на корточках перед очагом, чувствуя, как по спине ползет холодный пот. — Жаль, мы прежде не знали, — нервно хохотнул Ярун. — Я бы уж подлил кое-кому в пиво утиных яиц… чтобы бревен моей спиной на тренировках не считал. Я посмотрела на побратима Зимы как на идиота, но Хаген опередил меня: — Не подлил бы. Ночь я провела без сна. Мой современный, медицинский мозг немедленно закричал: «Это психосоматика! Эффект ноцебо! Он просто верит в это так сильно, что стресс убьет его физически!» Но тут же другая, глубинная часть меня — та, что проснулась в чужом теле в сожженной деревне, — холодно одернула: «А твое перемещение сюда — это тоже психосоматика, Лена? Ты сидишь в девятом веке, в теле Милавы. Магии не существует?» У меня перехватило дыхание. Иррациональный, липкий ужас сжал горло. В этом мире правила физики работали иначе. Здесь слова имели вес камня, а клятвы убивали не метафорически, а буквально. Гейсы Мстивоя были не просто травмой психики. Это была петля, завязанная на самой его судьбе невидимыми руками тех сил, в которые я отказывалась верить, пока сама не стала их игрушкой. И если он нарушит этот запрет... никакие мои припарки и швы его не спасут. А вечером следующего дня мы вышли за ворота крепости. Был канун древнего праздника. На снегу лежал огромный ворох старой соломы. Мстивой, опустившись на колени, добыл живой огонь и пустил его в солому. Пламя взвилось с гулом, освещая суровые, медные лица воинов. Они поминали своих мертвых. Я, бывшая материалистка, стоявшая рядом с Зимой, вдруг почувствовала, как волосы на затылке встают дыбом. Воздух вокруг костра уплотнился. И сквозь дым, сквозь летящие искры, я клянусь — я их увидела. Или почувствовала так ясно, что заболели глаза. Высокую, статную женщину, вставшую за правым плечом воеводы. Двух светловолосых мальчишек, прижавшихся к его ногам. Они смотрели на него с такой абсолютной, всепрощающей любовью, что у меня перехватило горло. Я посмотрела на Мстивоя. Его лицо было как камень, но в свете огня я видела, как блестят его глаза. Он тоже их видел. Он жил в этом аду из пепла каждый день. Утром сказка кончилась, уступив место суровой, грязной реальности. Мертвые рассказали судьбу через оставленные на ночь ложки. Когда мы пришли в гридницу, Зима и Ярун нашли свои нетронутыми. А ложка Блуда Новгородца оказалась накрыта глиняным горшком. Я стояла у двери, прижимая к груди стопку чистых рушников. Блуд, серый как пыль, подошел к столу. Его рука даже не дрогнула, когда он поднял горшок. Из-под него с писком выскочила серая мышь. Ложка со звоном ударилась о доски. По гриднице прокатился тяжелый шепоток. Мышь. Символ смерти, уходящей в землю. Блуд спокойно поднял ложку и криво, страшно усмехнулся: — Не дождетесь. Но когда он проходил мимо меня к выходу, я увидела капельки ледяного пота на его висках. Он не верил в примету. Он просто знал, что его тело умирает.