Ещё одна в Нета-Дун

Моя тайна весила больше, чем кольчуга Славомира. За несколько дней до начала последних испытаний Хаген запер дверь нашей клети на тяжелый деревянный засов. Старик достал из самого дальнего сундука кожаные мешочки, запах из которых заставил меня непроизвольно задержать дыхание. — Твои руки, дитятко, послушнее моих, — проскрипел слепец, высыпая на стол сухие семена и травы. — Разотри это в пыль. Только лицо платком повяжи, чтобы самой не надышаться. Я послушно повязала чистый лен на лицо и взялась за пестик. Мой современный мозг автоматически классифицировал ингредиенты. Белена. Сушеный мак. Дурман. Классический, мощнейший психотропный коктейль. Раствори щепотку такого порошка в медовухе — и человек послушно провалится в глубочайший, управляемый галлюциногенный транс. Пока я растирала травы, пазл в моей голове сложился окончательно. Я знала, что по местным поверьям во время Посвящения к отрокам является сам бог Перун, чтобы даровать им воинский пояс и выбить на плече священный знак — Сокола (Рарога). — Хаген, — тихо позвала я сквозь платок. — Там, за дверью святилища… Ведь нет никакого Перуна, да? Старик замер. Его слепые глаза уставились на меня. — Перун в небесах, Милава, — очень медленно, взвешивая каждое слово, ответил он. — А на земле его волю исполняет тот, кому доверено вести за собой людей. Я опустила пестик. Мстивой. Вот почему никто не помнит, как ему набивали татуировку. Воевода сам, своими руками, резал их кожу иглой, пока они спали под наркозом, и сам надевал на них пояса. Для отроков это было чудом, богоявлением. А для Мстивоя — тяжелой, кровавой обязанностью. Вечером за ужином всё началось. Я сидела напротив Яруна и видела, как он опустил ложку. Его живые, ясные глаза вдруг затянуло мутным, серым ледком. Зрачки расширились так, что почти поглотили радужку. Он глотнул воздух и начал плавно заваливаться набок. Зима испуганно вскинулась, но сидевший рядом Блуд с кошачьей ловкостью перехватил Яруна, не дав ему рухнуть под стол. Новгородец остался абсолютно спокоен — он-то уже прошел через это. Кмети подняли обмякшего парня. И тут Мстивой подошел к тяжелой двери неметона — святилища. Он распахнул ее. Я, забыв обо всем, вытянула шею. Дверь была изнутри занавешена красной тканью, но когда Яруна вносили, я успела увидеть неверный отблеск огня и кусок стены, сплошь уложенной человеческими черепами — черепами датчан, которых Мстивой принес в жертву своей убитой семье. Меня передернуло. Дверь закрылась, отрезав воеводу и Яруна от остального мира. Утром Ярун проснулся на лавке. В новом кожаном поясе с серебряной бляшкой. Он охнул, коснувшись своего плеча — там, налившись кровью и сукровицей, горела свежая, глубокая татуировка Огненной Птицы. Он светился от гордости и благоговения, уверяя нас, что всё помнит. Я смотрела на воспаленную кожу и думала о том, как Мстивой ночью, в свете костра, методично вбивал иглу с сажей в плечо этого мальчишки. Блуд, заметив, как расширенными глазами Зима смотрит на плечо побратима, не удержался от своей фирменной язвы. Он привалился к косяку, скрестил руки на груди и протянул с кривой усмешкой: — Твоего побратима Перун иголкой колол, а с тебя-то, девки, как знать, что еще спросит… Кмети вокруг загоготали. Зима вспыхнула до корней волос. Я не выдержала. Шагнув к новгородцу, я сунула ему в руки тяжелую бадью с водой, которую несла. Блуд от неожиданности крякнул, принимая вес. — А с тебя, новгородец, боги уже спросили всё, что могли. Иди лучше воды мне в клеть натаскай, доблестный муж, пока я тебе в похлебку слабительного не подсыпала, — ровным, почти ласковым тоном произнесла я. Кмети захохотали еще громче, теперь уже над ним. Блуд не разозлился. Он посмотрел на меня поверх бадьи, и в его глазах мелькнуло откровенное, теплое удовольствие от нашей перепалки. — Злая ты, Милава. Никакого трепета перед воинами, — хмыкнул он, но послушно понес воду за мной. А на следующий вечер настала очередь Зимы. Она заснула прямо за столом. Воины подхватили её, и воевода снова открыл ту страшную дверь. Когда ткань задернулась за Мстивоем, унесшим обмякшую девчонку, у меня внутри всё сжалось от острой, щемящей боли. «Господи, как же ему больно, — думала я, глядя на закрытую дверь. — Она там, в его власти. Безоружная. Одурманенная. Он любит её до сумасшествия, но прячется за маской деревянного идола. Он может коснуться её только так — притворившись богом, чтобы не нарушить свои проклятые запреты». Я не спала полночи. Утром Зима пришла в себя. Я сидела рядом с ней. Первое, что она сделала — ощупала свой новый воинский пояс. А потом судорожно оттянула ворот рубахи. Там не было крови. Не было вздутой, воспаленной кожи, как у Яруна или Славомира. На её белом, нежном плече был просто нарисован священный знак — мажущим, холодным угольком. Воевода не смог. Рука, не дрогнув разрубавшая людей пополам, не смогла вонзить иглу в плечо любимой женщины. Зима подняла на меня глаза. Они сияли таким неземным, абсолютным счастьем, что на нее было больно смотреть. — Милава… — прошептала она, сжимая мои руки. — Это был он. — Кто? Перун? — осторожно спросила я, смачивая тряпицу в воде, чтобы обтереть ей лицо. — Нет… То есть, Перун, но в Его обличье. Тот, кого я всегда жду. Я видела его. Он подошел ко мне. Он гладил меня по лицу, Милава. Он… он поцеловал меня. У меня дрогнули пальцы, и мокрая тряпка упала на колени. Мстивой поцеловал её. Ледяной вождь не выдержал. Он дал себе эту единственную секунду слабости, уверенный, что она спит и сочтет это за божественный морок. Я посмотрела на её восторженное лицо и поняла, что не могу больше молчать. Я должна попробовать пробить эту стену сказок, иначе они оба погибнут в своем взаимном ослеплении. — Зима, — я мягко, но крепко взяла её за плечи. — Послушай меня внимательно. Вспомни его руки. Какие они были? Она прикрыла глаза, мечтательно улыбаясь. — Теплые. Живые. Сильные. — Они были грубыми? — настаивала я. — С мозолями от меча? От весел? От поводьев? Она удивленно распахнула ресницы. — Да… — А губы? — я понизила голос до шепота. — Разве боги спускаются с небес, чтобы пахнуть дымом от очага? Разве боги рисуют знак углем, потому что им страшно сделать тебе больно? Зима нахмурилась, отстраняясь от меня. — О чем ты говоришь, Милава? Давай же, девочка, думай! — кричала я про себя. — Зима, подумай, кто в этой крепости имеет право входить за ту дверь. Кто надел на тебя этот пояс? Кто не стал колоть тебя иглой, пожалев твою кожу? Чьи мозолистые, живые руки гладили твое лицо? Это был не дух, Зима! Это живой человек, который любит тебя так сильно, что прячется за деревянным богом! Я почти назвала его имя. Я ждала, что сейчас её глаза распахнутся от осознания. Но лицо Зимы вдруг стало отчужденным и почти обиженным. — Ты не понимаешь, — упрямо мотнула она головой. — Перун может принять любой облик! Я откинулась назад, чувствуя полное бессилие. Стена была непробиваемой. Для Зимы проще было поверить в бога, пахнущего костром и целующего её пересохшими мужскими губами, чем признать, что суровый Мстивой Ломаный может испытывать к ней нежность. — Ладно, — я устало вздохнула и подняла тряпицу. — Пусть будет Перун, Зима. Главное, что теперь ты — воин. Я оставила её сидеть на лавке, обнимающую свой новый пояс, и вышла во двор. Утро было ясным. Возле кузницы Блуд и Славомир точили мечи. Новгородец поднял голову, увидел меня и, оставив оселок, пошел навстречу. — Что, знахарка? — он окинул меня внимательным взглядом. — Выглядишь так, будто сама с богами всю ночь воевала. Зимка проснулась? — Проснулась, — глухо ответила я. — Опоясанная. И счастливая. И слепая, как новорожденный кутенок. Блуд усмехнулся, его темные глаза потеплели. Он остановился в шаге от меня, так близко, что я чувствовала его тепло. — Люди видят то, что хотят видеть, Милава, — тихо сказал он. — Не лезь в чужой сон. — А если этот сон их погубит? — я подняла на него глаза. Он протянул руку. Я думала, он коснется моего плеча, но он неожиданно и очень осторожно провел костяшкой указательного пальца по моей скуле. — Тогда молись, чтобы кто-то вовремя их разбудил, — его голос стал низким, и в нем прозвучало что-то такое, от чего у меня перехватило дыхание. — А сама не спи, знахарка. Я вот, например, очень хорошо вижу, кто передо мной стоит. Без всяких богов. Он убрал руку и пошел к дружинной избе, оставив меня стоять посреди двора с колотящимся сердцем. В одном он был прав. В моем мире не было деревянных идолов и сказочных суженых. В моем мире был язвительный, тощий, отчаянно живой новгородец, который с каждым днем становился для меня всё большей частью жизни.