Ещё одна в Нета-Дун

Купальская ночь опустилась на Нета-Дун густым, пряным маревом. Воздух пах нагретой хвоей, медовухой и дымом костров. Два вождя — наш воевода и старейшина Третьяк — свергли с горы в воду пылающее солнечное колесо. А потом началось безумие. Огонь Сварожич гадал людям о любви. Парни и девки, разгоряченные праздником и пивом, прыгали через костры, держась за руки. Я сидела чуть поодаль, на поваленном бревне, кутаясь в шаль. Моя современная душа пасовала перед этой первобытной, дикой энергией плодородия. Я видела, как Голуба, наряженная в пух и прах, вилась вокруг Мстивоя, надеясь, что он прыгнет с ней через огонь. И видела, как воевода, оставшийся в своей старой, заштопанной мной рубахе, смотрел сквозь неё. — Чего сидишь, как сыч на ветке? — раздался над ухом знакомый с хрипотцой голос. Блуд обошел бревно и сел рядом. На нем была чистая льняная рубаха с вышивкой, темные волосы влажно блестели после бани. От него пахло дегтярным мылом и медовухой. — Праздник не для меня, — я пожала плечами. — Я же чужая здесь. Он долго смотрел на меня. В отблесках костра его лицо казалось высеченным из бронзы, а в темных глазах плясали такие искры, от которых у меня перехватило дыхание. — Ты давно уже не чужая, Милава. Блуд вдруг поднялся, взял меня за руку и властно потянул на себя. — Идем. — Куда? Прыгать? Блуд, я юбку подожгу! — рассмеялась я, пытаясь упереться. Но он не повел меня к кострам. Он увел меня в прозрачные сумерки, за ракитовые кусты, туда, где гул голосов сливался в неясный рокот, а лунный свет серебрил листья. Он прижал меня спиной к стволу старой ивы. Его руки легли мне на талию — горячие, сильные. Я перестала дышать. Мое сердце колотилось где-то в горле. — Блуд... — выдохнула я. — Молчи, знахарка, — хрипло прошептал он. — Хоть раз помолчи. Его губы накрыли мои. В этом поцелуе не было никакой книжной романтики — это был голодный, отчаянный поцелуй мужчины, который чудом вырвался из могилы и теперь до одури хотел жить. Он целовал меня жадно, глубоко, его руки скользнули по моей спине, прижимая к себе так крепко, что я чувствовала стук его сердца. У меня закружилась голова. Я обвила руками его шею, отвечая с такой же сумасшедшей жаждой, забыв про свой XXI век, про страхи, про всё на свете. В эту минуту существовали только его губы, вкус меда и дыма. И тут тишину разорвал сдавленный женский крик и звук глухого удара. Мы отпрянули друг от друга, тяжело дыша. — Что за... — Блуд мгновенно подобрался, рука инстинктивно легла на пояс, где обычно висел меч. Мы выбежали на поляну и замерли. Картина была жуткой. Ярун, пьяный в стельку, валялся на земле. Над ним стояла тяжело дышащая Зима. Я видела, как она только что ударила его головой в лицо, а потом добавила коленом. Ярун взвыл, держась за разбитый в кровь нос. — Ты почто, Зимка? — пьяно скулил он. — Никто не берет, так со мной поневеститься захотела? Господи, какой идиот! Я сделала шаг, чтобы оттащить Зиму, пока она его не убила. Но тут между ними, словно выросший из-под земли, встал Мстивой. Воздух вокруг мгновенно заледенел. Я почувствовала, как Блуд напрягся всем телом, загораживая меня плечом. Ярун побледнел как полотно, хмель слетел с него в секунду. — Не я... — простонал парень, отползая. — Всё пиво сболтнуло! Люблю её! Люблю Велету! Мстивой смотрел на него так, как смотрят на падаль. — Встань, — тихо приказал вождь. И от этого тона у меня мороз продрал по коже. Ярун поднялся. — Иди отсюда. Ярун качнулся, как от удара топором, и, спотыкаясь, побрел в темноту. А на краю поляны, закрыв лицо руками, сидела на земле Велета. Её предали. Прилюдно, пьяно и грязно. Её хрупкий мир рухнул. На следующий день я пыталась поговорить с сестрой воеводы. Мы сидели в нашей клети. Велета не плакала, она просто смотрела в одну точку мертвым, пустым взглядом. — Велета, послушай меня, — я мягко гладила её ледяные пальцы. — Он дурак. Пьяный, глупый мальчишка. Ему там девки подливали, он берега попутал. Но он любит тебя. Он же на коленях ползать готов! У нас... там, откуда я родом, люди прощают и не такое. Мужчины иногда делают глупости от хмеля. Не руби с плеча. Велета медленно перевела на меня взгляд. В её глазах не было злости. Только абсолютная, выжженная тоска. — Милава. Он осквернил меня перед людьми. Он предал брата. Если я прощу его... я стану грязью под его ногами. Вожди не прощают предательства. И сестры вождей — тоже. Моя психология разбилась о железобетонную стену галатской чести. Я замолчала, понимая, что в этом мире мои советы бессильны.