Ещё одна в Нета-Дун

Летние вечера в Нета-Дуне пахли нагретой хвоей и дымом от костров, вокруг которых собиралась молодежь. Кмети, не занятые в дозорах, и деревенские девки водили хороводы, пели длинные, тягучие песни. Я сидела неподалеку, прислонившись спиной к нагретому за день бревну кузницы, и наблюдала за происходящим. Зима была на стене в ночном дозоре вместе с Блудом, а я, не в силах уснуть в душной клети, вышла на воздух. Девки водили танок. В центре внимания, как всегда, была Голуба. Дочь старейшины Третьяка нарядилась так, словно собиралась под венец — яркие ленты в русых волосах, расшитый передник, звенящие бусы. Но все её старания, её звонкий смех и мелькающие в танце лодыжки предназначались лишь одному человеку. Мстивой сидел в стороне у дуба, даже не смотрел в её сторону. Голубе прискучило ждать. Обиженно надув губки, она крутнулась на каблуках, и тут как тут оказался Некрас. Наш спасенный из моря красавец умел очаровывать. Он подхватил Голубу под локоток, что-то зашептал ей на ухо, и она, бросив последний, мстительный взгляд на непроницаемого воеводу, залилась краской и рассмеялась. Некрас умело повел её в танец, под свист дудок и пение гудков. Они прошли мимо Мстивоя раз, другой, третий… Вождь оставался глух и слеп. Он не прикрикнул, не велел ей сесть рядом, не пригрозил Некрасу. Ему было всё равно. Когда костры начали прогорать, я увидела, как Некрас, обняв Голубу за талию, увел её в темноту, за деревья. «Кот-котище тут был и мёд пил, а и стола не закрыл», — пронеслось в голове. Я покачала головой, поднимаясь и стряхивая солому с юбки. Голуба заигралась. Игры с такими парнями, как Некрас, редко заканчиваются хорошо для деревенских дочек. Я проснулась до зари. Лето — время сбора трав, когда роса еще не высохла, а соки растений в самом соку. Взяв холщовую сумку и нож, я выскользнула за ворота крепости. Лес дышал сыростью и предрассветным покоем. Из-под деревьев, суля пригожий денек, тянулись седые пряди тумана. Воздух мерцал, вползая наверх по шершавым стволам сосен. В такое время грань между мирами кажется особенно тонкой. Я собирала тысячелистник на опушке, когда услышала глухой, мягкий стук копыт. Выглянув из-за кустов, я увидела Мстивоя. Он ехал на своем серебряном Марахе, возвращаясь с утренней объездки. Жеребец плыл сквозь густое белое молоко тумана, словно лебедь. Воевода в чермной рубахе казался частью этого призрачного, лесного мира. Я невольно залюбовалась этой картиной, когда вдруг тишину разорвал отчаянный, захлебывающийся крик. Из леса, прямо навстречу всаднику, выбежала девушка. Она бежала из последних сил, спотыкаясь, взмахивая руками. Марах прижал уши и всхрапнул, но Мстивой ударил его пятками, направляя навстречу. Девушка не добежала. Она рухнула в мокрую траву. По изорванному платью, по всклокоченным, перепачканным землей и хвоей золотым волосам я узнала Голубу. Мстивой спрыгнул с седла и в два шага оказался рядом с ней. Голуба с рыданиями приподнялась, цепляясь побелевшими пальцами за его высокие сапоги. Я видела её лицо — оно было опухшим, залитым слезами, искаженным диким, первобытным ужасом и стыдом. Ох, девка… Надумала подразнить холодного волка, а угодила в зубы к бешеному псу. Некрас взял то, за чем увел её в кусты, и, видимо, не был с ней нежен. И теперь она приползла не к отцу, а к тому, кого пыталась заставить ревновать. Я замерла, боясь выдать свое присутствие. Что сделает ледяной варяг? Оттолкнет? С брезгливостью велит убираться к отцу? Но Мстивой не оттолкнул. Лицо воеводы стало страшным, словно высеченным из серого камня. Он нагнулся, одним мощным, но неожиданно бережным движением поднял бьющуюся в истерике, перепачканную девчонку с земли. Он посадил её на седло Мараха, вскочил следом, укрыв её своим широким плащом так, чтобы никто не видел её растерзанного вида, и направил коня не к крепости, а в сторону деревни. Я подняла голову. На стене Нета-Дуна, прямо над воротами, стояли две фигуры — Зима и Блуд. Они тоже видели всё. Я вышла из кустов и направилась следом за конным, держась в отдалении. Мне нужно было в деревню за медом для лазарета, но сейчас мной двигало нечто большее, чем хозяйственные нужды. Мое сердце тяжело ухало о ребра. Я подошла к деревне, когда солнце уже начало золотить крыши домов. У двора старейшины Третьяка стояла напряженная тишина. Ворота были распахнуты. Я остановилась за плетнем, не решаясь войти. Мстивой стоял посреди двора. Перед ним, побагровев от ярости и унижения, стоял Третьяк. Мать Голубы выла на крыльце, раскачиваясь из стороны в сторону. Сама Голуба сидела на ступенях, укрытая плащом воеводы, и беззвучно тряслась. Я не слышала начала разговора, но видела финал. Третьяк что-то крикнул, указывая на дочь. Мстивой молча слушал. Его лицо оставалось бесстрастным маской идола. Ни один мускул не дрогнул, чтобы выдать гнев или брезгливость. Затем воевода сделал то, от чего у меня перехватило дыхание, а Третьяк поперхнулся собственным криком. Мстивой медленно, неторопливо снял со своего правого запястья тяжелое, витое серебряное обручье — знак вождя, драгоценность, стоившую целого стада коров. Он подошел к Голубе. Девушка сжалась, закрывая лицо руками, ожидая удара. Но варяг опустился перед ней на одно колено. Он отвел её трясущиеся руки и надел серебряное обручье ей на запястье. Металл тускло блеснул в утреннем свете. — Моя вина, старейшина, — ровным, ледяным голосом, разносящимся по всему двору, сказал Мстивой, поднимаясь и поворачиваясь к Третьяку. — Девка под моим покровительством. И если кто-нибудь в этой деревне скажет ей кривое слово… он будет говорить со мной. Он развернулся и пошел к воротам. Мать Голубы замолчала. Третьяк стоял, разинув рот, глядя на серебро на руке испорченной дочери. Мстивой взял вину на себя. Он, человек, который даже не смотрел в её сторону, заплатил виру за чужое преступление. За преступление Некраса. Он купил Голубе честь в деревне, потому что понимал: если старейшина узнает правду, опозоренную девку сживут со свету ее же подружки. Вождь расплатился за глупость девчонки своим серебром и своим именем. Когда Мстивой вышел за ворота, я отступила в тень, пропуская его. Он прошел мимо, даже не заметив меня, уводя в поводу Мараха. Я смотрела ему вслед, и у меня сжималось горло. «Какая же ты скала, — думала я, чувствуя жгучие слезы на глазах. — Какая страшная, одинокая скала. Ты несешь на себе чужие грехи, ты отдаешь свое серебро за чужих девок, ты отталкиваешь ту, которую любишь, чтобы спасти её… А тебя самого, воевода, кто спасет?» Я вернулась в крепость. Зима и Блуд всё еще стояли на стене, когда я подошла к ним. Зима была бледна. В её глазах плескалось понимание и что-то еще. Не ревность нет, но что-то похожее на зависть, которую Зимка и сама едва ли осознавала. — Милава… — тихо начала она. —… он увез её. Я посмотрела на Блуда. Новгородец стоял, скрестив руки на груди. Его лицо было напряженным, а в глазах стояла та самая суровая, горькая мудрость, за которую я его и полюбила. Мы с ним встретились взглядами. Мы оба поняли, что именно произошло. Мы оба понимали Мстивоя лучше. — Зима, — хрипло, но твердо сказал Блуд, не отрывая от меня взгляда. — Он просто убирает дерьмо за теми, кто не умеет держать себя в руках. Потому что он вождь. Зима с горьким пониманием перевела взгляд с меня на Блуда. А я сделала шаг вперед и встала рядом с новгородцем. На мгновение наши плечи соприкоснулись. Я почувствовала, как он напрягся, но не отодвинулся. — Он купил ей жизнь, Зима, — тихо добавила я, глядя вдаль, туда, где за деревьями блестело море. — Он надел ей на руку свое серебряное обручье, я видела в деревне. Взял вину на себя. Повисла тяжелая тишина. Блуд вдруг шумно выдохнул. Он повернул голову и посмотрел на меня. В его глазах больше не было льда. Там было изнеможение человека, который слишком долго держит оборону против самого себя. — В этом мире, знахарка, за всё приходится платить, — едва слышно произнес он. — И чаще всего мы платим за тех, кого даже не любим. А те, кого любим… за них мы платим своей душой. Он развернулся и пошел вниз по лестнице. А я смотрела в его спину, чувствуя, как ветер треплет мои волосы, и понимала, что эта проклятая стена между нами дала первую, крошечную трещину.